Глава 8, в которой мы узнаём много нового

До небольшого лагеря нападавших дошли к середине ночи. Когда мы нагнали отряд, по приказу командира троим бандитам пришлось вернуться, чтобы заново замести следы, теперь уже наши. Делали они это мастерски — место нападения выглядело так, будто там никогда не ступала нога человека.

Фахораков вели под уздцы, в темноте они ничего не видели и нервно ступали длинными ногами. Несколько раз падали, но упрямый главарь командовал идти дальше. Если честно, я даже не сразу поняла, когда мы оказались в лагере, настолько хорошо он был замаскирован. Ткань палаток натягивали таким образом, будто это плавный рельеф дюны выступает из-под песка. Сверху жильё присыпали песком. Даже вблизи я не сразу догадалась, что передо мной рукотворное строение. Только когда откинули грязно-жёлтый полог, я увидела, что внутри скрывается широкое невысокое пространство для сна.

Нас определили в одну из палаток, а потом принесли скудный ужин — кое-что из наших запасов и сушёные финики. Но хотя бы воды дали вдоволь. Высоты полога едва хватало, чтобы комфортно сидеть, но не видно было ни зги, поэтому я обессиленно таращилась в темноту, сжимая руку Шуры, пока Алёна не зажгла маленький магический светлячок. Он озарил её ладонь и скудную обстановку — несколько тонких шерстяных одеял на матерчатом полу и ещё два таких же, чтобы укрыться.

До возвращения в лагерь с нами никто не заговаривал и ничего не объяснял. Некоторые мужчины смотрели с интересом то на нас, то на главаря, но приближаться не осмеливались. Видимо, он сначала должен был отдать какие-то приказы или определить наш статус.

Сейчас же мы сидели и ждали непонятно чего.

— Может, стоит лечь спать? Или самим сходить на аудиенцию? — потёрла я виски.

Из-за обеденного сна дни разбивались на части и раздваивались. Казалось, будто мы покинули наш оазис вечность назад. И определённости больше не стало, напротив. Тогда мы не знали, сможем ли поймать краба. А теперь не знаем, доживём ли до завтрашнего вечера.

— Давайте беречь нервы и силы, — резонно предложила Алёнушка. — Ляжем спать. Если мы кому-то понадобимся, то они знают, где нас искать.

— Я не усну, — севшим голосом ответила я.

— Попробуй. День выдался очень тяжёлым, нам всем нужен отдых.

— И бутылка. Вот так люди и спиваются… — пробормотала брюнетка.

— В нашем положении спиться — это ещё не самый плохой вариант. Алкоголизм небыстро развивается. Пара месяцев точно потребуется, — заметила Алёнушка и улыбнулась.

— Отличная попытка пошутить. Молодец! — ухмыльнулась Шура, и я так и не поняла, серьёзно она говорит или издевается.

В общем, мы решили лечь спать. И стоило только с трудом устроиться поудобнее — в спину впивались противные камушки — как полог отодвинули, и зычный голос позвал:

— Вас желает видеть ван Маса́р.

— Что они хотят? — встрепенулась Шура.

— Вызывают. Наверное, к главарю.

— Вероника, обязательно попроси, чтобы он обучил меня языку, — схватила меня за руку Шура.

— Я постараюсь, — честно пообещала я, хотя совершенно не представляла, как буду это делать.

Мы вылезли из палатки, которая щедро насыпала песка мне на голову, когда я случайно задела её верх.

Прекрасно! Достойное завершение достойного дня! Отряхивая песок с волос и лица, я шла следом за провожатым и старалась не думать о плохом. Оно если захочет, то само наступит, зачем о нём ещё и думать?

Палатка главаря была такой же невысокой, как и наша, но он расположился в ней с комфортом. Прямо на тканевом полу блестел небольшой кристалл, разливая по убогой обстановке больше теней, чем света. Рядом с главарём сидели ещё трое мужчин. Судя по разложенным одеялам, спали они тоже тут.

— Дождливой ночи, риваны с Тихерры, — с нарочитой учтивостью поздоровался главарь, наклонив голову набок. — Итак, я хочу услышать вашу историю от самого начала и до конца. Располагайтесь, разговор будет долгим.

Я напряжённо села в их круг, а Шура и Алёнушка устроились позади меня. Целительница быстро переводила огневичке слова главаря.

Рассказывать пришлось мне. Алёнушка зажалась и покраснела, потому что ей доставалось больше всего пристальных взглядов. А Шура и рада бы стараться, но вынуждена была молчать по техническим причинам. Столько раз рассказанная история уже отскакивала от зубов. Я даже умудрилась дистанцироваться от неё эмоционально. Ещё пару раз перейдём из рук в руки — и даже о сегодняшнем я начну говорить спокойно, как о событиях из репортажа.

— Что ж… вам повезло, что вы не попали к Альмендрийскому Демону. И повезло второй раз, что не попали к фидиру.

— Рихт, угости девушек куни́вой, — качнул подбородком главарь и внимательно посмотрел на меня. — Янгвизоры везли вас к фидиру, но отказались объяснять, кто это? Логично. Узнав всю правду, вряд ли бы вы поехали добровольно. А три магички, пусть и необученные, — это головная боль. Как ни крути.

Все пятеро мужчин были неуловимо похожи между собой. Высокие, черноволосые, с крупными чертами лица, массивными бровями и смуглой кожей. Запылённые, уставшие, зачерствевшие. В глазах сквозила боль, и они прятали её за цинизмом и холодностью.

— Вы, наверное, думаете, что мы настоящие монстры, раз добили Кравиха. Возможно, вы в чём-то правы. Но Цай сказал, что не сможет его вылечить. А до нашей основной стоянки три дня пешего пути. И даже там нет ни зелий, ни эликсиров, способных поднять его на ноги. Забрав его с собой, я бы измотал своих людей переходом, а он умер бы в муках от загноения.

Я слушала молча. Не в том я положении, чтобы насаждать свою мораль и учить жизни взрослого мужика. Сколько ему? Под тридцать, наверное. На вид он молод, но шрамы… и взгляд. Взгляд тяжёлый.

— Видите ли, прекрасные риваны, мы все тут смертники. Но мы предпочитаем борьбу и быструю смерть в бою долгому и изнурительному обесчеловечиванию на рудниках и в копях. Практически все собравшиеся тут — фидийцы. Вы уже знаете это слово?

Он отхлебнул кунивы из поданной кружки и передал вторую мне. Горячий сладкий напиток, отдалённо напоминающий горячий шоколад с финиками, согрел горло, но изнутри всё уже давно застыло от холодного ужаса.

Девочкам тоже предложили напитки. Я вгляделась в обветренное лицо главаря, иссечённое шрамами. Тонкими, едва заметными. И бугристыми розовыми. Самый внушительный шёл от виска к подбородку, белея засечками на полных чётко очерченных губах.

— Наша страна устроена таким образом, что вроде бы у каждого есть возможность выбиться на самый верх. У нас нет аристократии, как в Шемальяне, где ты никогда не сможешь сочетаться браком с человеком за пределами своего круга. У нас нет клановой семейности, как у варваров. Вместо этого общество поделено на две части. Тех, которые могут платить фидии. И остальных, — он говорил неспешно и спокойно, голос обволакивал, но внутри рождалась тревога.

— Что такое фидии?

— Это налог на право жить, если хотите, драгоценная ривана. Как ваше имя?

— Вероника, — представилась я.

— Как ягода? Забавно. Я Маса́р, командир этого отряда.

— Приятно познакомиться, — просипела я.

— Как я отвык от этой милой чепухи в виде вежливых слов. Знаете, чем она хороша? — он посмотрел с усмешкой, и я не стала отвечать на риторический вопрос. — Она создаёт уверенность, что вы владеете временем и ситуацией. Ах, дождливых вам дней. Ах, пусть в вашем доме всегда будет вода. Ах, моё почтение вашему Дому. Шелуха, которую могут себе позволить лишь некоторые. Я раньше тоже мог. А теперь — лишь редкими вечерами, коих у меня в запасе, наверное, не так уж и много, в обществе таких юных очаровательных риван, как вы. Но вот загвоздка, фидий на вас нет. А значит, ваша судьба в чём-то не лучше моей…

Он сделал ещё один глоток и сел поудобнее.

— Итак, фидия. Это плата за возможность жить своей жизнью. В начале каждого года фидиры собирают с населения дань. Взамен надевают на шею металлическое кольцо. Его тоже называют фидией. Тот, кто смог внести виру за свою жизнь, свою жену, престарелых родителей и взрослых детей, возвращается домой. Он купил себе ещё один год относительного спокойствия. Да, возможно, этот год придётся прожить впроголодь. Но рядом с близкими. Гораздо печальнее судьба тех, у кого не хватило денег. Их государство отправляет на принудительные работы. Но вот какая интересная загвоздка — отработав год, этот человек не может выйти на свободу. Да, он отработал долг, но ему по-прежнему нечем платить за фидию. И он возвращается на ту же изнуряющую отупляющую работу в невыносимых условиях. Плантации, соляные копи, рудники, перетаскивание грузов. Для женщин — уборка, плантации, ткацкие фабрики или бордели.

Я вздрогнула.

— Удивлены? Но это так. Представим юную девушку, такую, как вы. Ей нечем за себя заплатить, нет родственников, которые помогут. Она отправляется в бордель, откуда не выйдет, скорее всего, никогда. Её там опаивают мадавой, она становится сладострастной и счастливой. Живёт только недолго. Но кого это волнует? Уже даже не её. Или представим юношу. Он родился в бедной семье, и в день совершеннолетия не смог оплатить фидию. Если он понравится фидиру или даст взятку, то может отправиться на сахарный завод. Там он за пять-шесть лет сможет скопить на одну фидию, если будет во всём себе отказывать. Он будет оторван от семьи. Одинок. Молод и горяч. Скорее всего, он просадит те небольшие деньги, которые заработает, в том же борделе. Ведь ему тоже нужно человеческое тепло. Чтобы его обняли и погладили по голове. Чтобы была хотя бы короткая передышка от иссушающего труда. Скорее всего, он очнётся годам к тридцати, когда здоровье начнёт подводить. Сорванная спина не даст спать по ночам. Больные зубы будут ныть. Ведь никто не станет хорошо кормить дармовую рабочую силу. Сдохнет этот — государство продаст вместо него десяток других, посвежее. И вот ему тридцать, он выходит за пределы своего завода с деньгами на одну фидию. У него нет семьи, образования, да и неплохо бы заглянуть к целителю… Возможно, за год он сможет заработать себе на жизнь и оплату следующей фидии. Но, вероятнее всего, нет. И тогда он вернётся обратно в свой трудовой ад.

По моей щеке скатилась слеза. Утёрла её тыльной стороной ладони и только потом спохватилась, что она грязная. Но чистотой никто не блистал. Вряд ли кого-то удивят пыльные разводы у меня на лице, тут у всех такие есть.

— Но это мало кого волнует, ведь владелец сахарного завода может оплатить фидии всем, кто имеет для него значение. Он носит чёрную фидию, десятилетнюю. Его надзиратели, охранки́, носят серебристые, годовые. А их десятник сверкает золотой, пятилетней. Они неплохо питаются и хорошо вооружены. Они сильнее, чем десятки недокормленных фидийцев. А ещё они знают, что если этот режим падёт, то на свою похлёбку им придётся зарабатывать тяжелым трудом. Вы понимаете, о чём я веду речь?

Я понимала.

— Так вот. Фидийцы периодически сбегают из этого рабства. Иногда при этом приходится упокоить нескольких охранко́в. Как по мне — не велика цена за пару лет или месяцев свободы. Всё равно нам вряд ли будет отпущено больше. Сбежавшие фидийцы сразу же становятся преступниками. Их ждёт каторга. Не сахарный завод, а разъедающее кожу нутро соляных копей. Там заканчивают жизни все бунтовщики и недовольные режимом. Туда отправляют престарелых фидийцев. Там вспыхивают самые жестокие и кровавые восстания. Там, кстати, и женщины встречаются. Те, которые недостаточно хороши для борделей или слишком строптивы для плантаций. Люди в шахтах месяцами не видят солнце, но это их мало заботит, потому что они хотят только одного — умереть на сытый желудок. Я… я только четыре месяца там отработал, но знаю точно: я скорее сдохну, чем вернусь в этот солёный ад. А я туда обязательно вернусь, если один из янгвизоров меня поймает. Потому что я — янгван. Преступник только потому, что отказался выхаркивать кровавые ошмётки своих лёгких за чужую соль.

— Соль и сахар — основные минхатепские товары на продажу, — пояснил бровастый жилистый мужчина с рассечённым ухом.

Рана уже запеклась, но я всё равно старалась на неё не смотреть.

— Да. Их добываем мы, а Дома продают в Альмендрию, Ковен, Шемальяну и на Север. И богатеют. Хотя соль — она в земле. А земля всем принадлежит, не только Домам. Нами, минхами, правят мтахи — эти «элиты», которые от нас так же далеки, как звёзды.

— То есть вы — революционеры? — ахнула я.

Как мы умудрились влипнуть в такую передрягу? Плантации? Бордель? Бунтовщики? От накатившего осознания меня замутило. И на горячую сладкую куниву в руках я посмотрела с отвращением.

— Мы противники режима. Сейчас в Архтане, куда вас так опрометчиво хотели отвезти, вспыхнуло восстание. И мы помогаем ему по мере сил.

— А уехать из Минхатепа можно?

— Без фидии — нет. В любом порту проверяют каждый отходящий корабль.

— Но… контрабандой?

— Дешевле фидию купить, — весомо заметил бровастый.

— И что нам делать? — тихо спросила я.

— Не создавать проблем. В случае стычки с превосходящими силами янгвизоров можете сделать вид, что были нашими пленницами. Если это вам поможет. А так — миску еды мы вам предоставим. А целительница будет полезна Цаю.

— У меня к вам просьба: пожалуйста, обучите Шуру языку. Она всё ещё не понимает вашей речи.

— Если у меня будет излишек магии, то всегда пожалуйста, — усмехнулся Масар.

Его соратники заулыбались.

— Но всё не так плохо. Для вас. Вы — магички. У женщин магия встречается куда реже, чем у мужчин. Если попробуете очаровать какого-то толстосума, то он с лёгкостью оплатит вашу фидию. Молодые магички, ещё не утратившие дара, ценятся очень высоко. Вы же сможете родить одарённого магией наследника. Может, даже двоих или троих. Потом правда утратите магию и станете никому не нужны, но если распорядитесь отпущенным вам временем с умом, то до конца жизни себя обеспечите.

— Почему утратим магию? — взволнованно спросила Алёнушка.

— Мать передаёт способности своему ребёнку. Ваши первенцы станут сильными магами. Кто знает, может, и в Дом получится войти. Особенно хороша ваша подружка, что говорить не может. Высокая, статная. А что стрижена под мужика — так волосы отрастут. Так что при определённой доле везения вы отправитесь в чьё-то поместье не рабыней, а наложницей, и есть будете досыта. По крайней мере, первые годы, — он цинично улыбнулся. — Я бы и сам приударил за вами, Вероника, но, видите ли, мне немного не до наследников.

Мужчины негромко, но радостно засмеялись. Один из них одобрительно ударил Масара по плечу.

— Однако если вам станет скучно или холодно ночью, то всегда буду рад вас согреть. По одной, парами или всех троих… — Масар сверкнул белыми зубами.

— Дык я подсоблю в случае чего… с троими-то, — хмыкнул бровастый.

— Да, риваны, оставайтесь, — предложил молчавший до этого молодой мужчина с седыми волосами и растянул тонкие губы в подобии улыбки.

— Спасибо за предложение, ван Масар, мы его… обдумаем, — дипломатично ответила я, постаравшись скрыть страх и отвращение. — А что нас ждёт дальше?

— Переход на другую стоянку, — игривость и веселье мигом исчезли с его лица. — До тех пор, пока вы находитесь в отряде, вы должны неукоснительно соблюдать мои приказы. Если вы этого не сделаете, я не стану ни кричать, ни наказывать, ни повторять. Мы просто исключим вас из отряда. В пустыне действуют совсем иные правила выживания, ривана. Гораздо более суровые, чем в городе.

— Понятно, — покорно кивнула я.

— Это хорошо, что понятно. И ещё — постарайтесь ходить полностью одетыми и никого не провоцировать. Среди янгванов редко попадаются женщины. Вас, скорее всего, не тронут — кому охота с магичками связываться? Но народ у нас попадается отчаянный. Так что ведите себя благоразумно и не нарывайтесь на неприятности.

— Мы постараемся, — нетвёрдым голосом пообещала я.

— Постарайтесь, риваны. Очень постарайтесь, — насмешливо улыбнулся Масар.

Вернувшись к себе, мы легли на одеяла. Мелкие камушки под тканевым полом уже не особенно волновали. Во рту стояла сладкая горечь от кунивы.

— И во что мы влипли? Альмендрийский Демон уже не кажется такой уж плохой перспективой. Он, по крайней мере, один. И на всех невестах сразу жениться бы не смог. Получили бы компенсацию, поступили бы в Академию Магии… — я принялась тереть виски.

— А такая есть? Мы не спросили, — отозвалась целительница.

— Не удивлюсь, если есть, но только для мужиков, — зло процедила Шура. — А бабам — буй — всё равно рожать и магию терять. Алёнушка, что у нас по репродуктивной системе? Можно как-то это дело магией заблокировать?

— Да я ничего толком не умею. А интуитивно не полезу. Вдруг ты потом передумаешь, и моё вмешательство во вред пойдёт? Да и богопротивное это дело… — проговорила она уже тише.

— Ладно, тогда ложимся, — распорядилась Шура. — Ещё неизвестно, сколько нам дадут поспать.

На ночь Алёнушка молилась, и я впервые пожалела, что не могла делать этого вместе с ней. Нет, верить в Бога я не стала. Просто хотелось сделать хоть что-то, а я ничего не могла. Лежала и обдумывала, в какое жуткое положение мы попали. И сама не поняла, как провалилась в тяжёлый сон.