Ромкомы и тыквенный суп

После слишком уж свежего весеннего ветра на остановке попасть в теплую машину было невероятно уютно. Я мгновенно согреваюсь, а присутствие Богдана и тихонько наигрывающая что-то без слов магнитола и вовсе почти убаюкивают меня. Рядом с этим мужчиной мне почему-то очень спокойно и надежно, словно я наконец-то попала домой, где меня давно ждали. Можно ехать вот так, в тепле и уюте, долго-долго-долго, пока не кончатся все дороги на свете. И смотреть, как уверенно он управляет джипиком, чувствовать, как мягко стелется под колеса асфальт…

Я на секундочку блаженно прикрываю глаза, наслаждаясь покоем и покачиванием машины, и вдруг душераздирающе зеваю.

– Ой! – Сама не ожидала.

– Не выспалась? – хмыкает Богдан.

– Кто-то вчера мне желал неспокойной ночи! – жалуюсь ему я. – Не помнишь, кто?

– Так неспокойной – со мной… – мурлыкает он очень, очень соблазнительно.

– Я и была… с тобой, – тихо-тихо признаюсь ему. – Во сне.

Он даже не находится сразу с ответом. Крепко стискивает ладонью руль и поворачивается ко мне, глядя в глаза. И я тоже не отрываю от него взгляд. Все несказанное клубится между нами густым туманом, простреливает молниями, нагнетает грозу в закрытом пространстве салона.

Кажется – вот-вот проскочит искра, и все полетит в тартарары: машина, брак Богдана, мое самоуважение и наша общая репутация.

Да и пусть.

В этот раз шаг назад делаю не я.

Богдан откашливается, отворит глаза и хрипло говорит, глядя на дорогу:

– Что там тебе надо в «Леруа»? Только светильники?

– Лампочки еще к ним. С разной цветовой температурой. – Я сверяюсь со списком в телефоне. – И записать, сколько у них по времени доставка нестандартных дверей.

– Ага, сделаем, – кивает Богдан и делает музыку чуть погромче. Очень уж интимно она шепчет, у меня даже мурашки бежали по коже.

– А тебе работать не нужно? – запоздало спохватываюсь я. – Ты столько времени на меня потратишь…

– Я сам себе начальник, – заявляет он. – И сам себя на сегодня отпустил по магазинам с лю…

– Ц-ц-ц-ц! – Я касаюсь его руки, чтобы он не сказал ничего лишнего, но вместо того чтобы охладить атмосферу, это прикосновение повышает температуру внутри машины градусов на пятьсот.

– Даш… – Богдан накрывает мои пальцы своими, и я чуть не плачу от того, как это хорошо.

Да что ж такое творится-то! Я-то думала, что уже пережила к своим тридцати с хвостиком все, что может пережить женщина в личных отношениях. Уже бежала босиком по снегу, пила водку из горла, стояла на краю окна, гипнотизировала молчащий телефон, выла в голос в пустой квартире, после того как захлопнулась дверь. Был и секс по-быстрому в подсобке, и бесконечные выходные в постели, вылезая только за едой, и ужас-надежда, когда держишь в руках полосочку теста на беременность.

Все было! Все.

А вот такого – не было. Невероятного этого тепла.

Без надрыва и боли.

Просто хочется быть рядом, как будто так и надо. Будто нас создали обоих из одного куска глины и заповедали жить вместе, не выпуская друг друга из объятий.

– Богдан, а ты… – начинаю я, еще не соображая, что бы такое спросить, но ясно, что спросить надо. Перевести разговор на что-нибудь невинное, неопасное. Не про жену, не про меня, не про эту спонтанную поездку. – Ты какое кино больше любишь?

– Комедии, – недоуменно отвечает он.

Его пальцы гладят мои, не спеша отпускать. Но и я… разве я вырываюсь?

– Черные? Я обожаю «Реальных упырей»! Ты смотрел сериал, который по фильму сделали?

– Нет, я больше романтические. И семейные, – качает он головой.

– Романтические? Серьезно? Ты?

– А что? – как-то обиженно спрашивает он.

– Ты такой… Брутальный!

– Я – брутальный? – изумляется Богдан и на всякий случай даже откидывает козырек от солнца, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Руку он при этом убирает, и я вздыхаю спокойнее.

– Ну… надежный. Сильный. Настоящий мужчина! – сыплю я словами. Искренне, но все равно стараясь заболтать наш слишком горячий момент.

– Ты так думаешь? – недоверчиво спрашивает он, поворачиваясь к зеркалу то правой щекой, то левой. На левой щетина растет чуть гуще, и он трет ее, словно надеясь стереть лишнее.

– Мммм… – У меня аж пальцы дергаются, так хочется тоже потрогать. Вообще, я страшно скучаю по его губам. Одновременно твердым и нежным, настойчивым и ласковым. Всего один… ладно, два поцелуя – и безнадежная зависимость. Как это получилось?

– Думаешь, брутальный и настоящий мужчина не может любить ромкомы? – косится на меня Богдан. – Или семейные комедии?

И мы снова цепляемся языками, как тогда, на кухне у Светки. Дурацкая ведь тема – комедии. Совсем не эротическая, не такая горячая, как электричество между нами. Да с любым другим мужчиной я бы давно перевела разговор на что-то поинтереснее. Почему же с ним совсем не скучно это обсуждать?

– Ну, мужчины обычно любят боевики и фантастику, – заявляю я. – Чтобы взрывов побольше и мужественный герой…

– Мужественный или брутальный? – прерывает меня Богдан.

– Оба! – строго сообщаю я. – Так вот, мужественный герой ползет по вентиляционным тоннелям…

– Ты пересказываешь «Крепкий орешек» или я ошибаюсь?

– Ты смотрел? Разве это романтическая комедия?

– Семейная, – веско говорит Богдан, заруливая на стоянку у «Леруа». Но нам еще надо договорить, поэтому мы остаемся в машине, не торопясь на улицу. К тому же, там бушует тот самый весенний ветер, от которого нет спасения. Ветер перемен, да?

Не сбежать, не спрятаться.

– С такой классификацией очень многое станет семейной комедией.

– Тем не менее. Она еще рождественская.

– Уговорил! – поднимаю я руки вверх. – Но семейные мужчины тоже не любят. Это мы играем в дочки-матери, поэтому нам интересно посмотреть, как играют другие.

– Я, кстати, играл в детстве.

– В дочки-матери? – изумляюсь я.

– Ага. Я был папой, который возвращается с работы, ругает суп и идет гулять с ребенком.

‍‌‌ ‌‌‌ ‌‌‌‌ ‌‌‌‌‌‌ ‌‌ ‌‌‌‌ ‌‌‌‍

– Ругает суп, значит… – качаю я головой, представляя свою будущую совместную жизнь с ним.

Кажется, он тоже понимает, что сболтнул что-то не то, и быстро отмазывается:

– Меня заставляли!

– Какой ты суп любишь? – Мне вдруг становится интересно.

– Вообще не ем суп, – качает головой Богдан. Колеблется, косясь на меня, и делает вид, что сдается, говоря шепотом: – Ну ладно… Ем только сливочно-тыквенный. Но это большой секрет!

– Почему секрет? – тоже шепотом спрашиваю я.

– Потому что сердце моей мамы будет разбито. Она согласилась не заставлять меня есть гущу в борще только под клятву, что когда я вырасту, никогда-никогда не буду есть суп вообще! Поэтому я тайком езжу в другой город и прячусь за темными очками, если хочу съесть тыквенного супа… – Богдан лезет в бардачок, задевая меня рукой, и толпы мурашек вновь проносятся по телу, но он слишком увлечен тем, чтобы достать и надеть «полицейские» темные очки. – Теперь ты знаешь мой страшный секрет, – говорит он, и в стеклах очков отражается моя восторженная гримаска. – И будешь меня шантажировать.

– А тут ведь есть фудкорт? – верчу я головой. Кроме «Леруа» в торговом центре еще несколько крупных магазинов и наверняка должны быть и кафешки. – Пойдем поищем тыквенный суп!

Мы едим его – настоящий, на сливках, посыпанный тыквенными семечками! – и почему-то безумно хохочем, как обкурившиеся клевера мартовские зайцы. Зачем людям алкоголь и наркотики, когда можно до одури влюбиться в незнакомца, которого видишь первый раз в жизни, и наслаждаться пузырьками малиновой газировки в крови от одного только взгляда глаза в глаза? С чего только ни начинается прекрасная ерунда, которой занимаются люди вдвоем – чувствуя себя абсолютно счастливыми. Как никогда в жизни!

По магазину мы бредем сытые, довольные – и держась за руки. Как-то незаметно так получилось, никто на этом внимания не акцентировал. Просто сплелись пальцы – будто так и надо. Словно мы всегда так ходили по ремонтным гипермаркетам, выбирая всякую ерунду для дома.

– О, я хотела еще в Москве купить себе такое кресло! – восторгаюсь я, глядя на плетеное из лозы яйцо, качающееся на железных цепях.

– Почему не купила?

– В съемной квартире нельзя было вбивать в потолок крюк, – печально поясняю я. – Там вообще ничего нельзя было менять. Хотела обои поклеить – ярко-оранжевые, в полоску – тоже оказалось нельзя.

– Обои чем не угодили? – удивляется Богдан.

– Вся Москва сдает и снимает квартиры с белыми стенами, как в операционной, – жалуюсь я. – Пришлось бы после меня полный ремонт делать, слишком дорого.

– Бедная моя девочка, как ты не зачахла там? – Он тискает меня вроде бы шутливо, но мы оба понимаем, что это такой законный способ немножко потрогать друг друга, не нарушая клятв.

– Я купила много-много плетеных ярких ковриков, – хвастаюсь я. – Как у бабушки в старом доме были. Ужасно скучаю по нему, но бабушка одна уже не справлялась, пришлось продать и переселить ее к маме. Там такая яблоня росла! Яблоки огромные, почти белые и сладкие невозможно!

Я осекаюсь, потому что Богдан смотрит на меня… Ох, как он смотрит!

Нежно и пронзительно одновременно. Будто жалеет, но при этом еще и любит. И очень хочет что-нибудь сделать… Но нельзя.

Хотя кое-что можно же?

Он подтягивает меня ближе к себе, вынуждая взять его под руку, быстро целует костяшки пальцев и тут же отворачивается, ненатуральным бодрым голосом восторгаясь:

– О, смотри, какая люстра прикольная!

– Вау! – Я даже подпрыгиваю, потому что люстра и правда чумовая. – Жаль, ее себе никто не захочет из клиентов, я бы прямо вокруг нее интерьер выстроила!

Богдан отклоняется и снова смотрит на меня очень-очень странно.

– Что? – пугаюсь я. – Что случилось?

– Ты такая красивая, когда загораешься своей работой, – говорит он. – Любовался бы и любовался.

– А в остальное время не такая? – надуваю я губы, прекрасно понимая, что провоцирую, что флиртую, хотя нельзя. Но так сложно держать себя в руках, когда точно знаешь, что этот прекрасный сильный и суровый мужчина – правда-правда! – с радостью подхватит игру. Улыбнется. Не одернет. И… теперь я знала, что еще он – вовремя остановится.

Можно ему доверять.

– В остальное время ты нежная, – говорит он, и я даже начинаю сомневаться в последних выводах.

– Это я-то нежная?.. – бурчу смущенно.

– Поверь мне… брутальному мужчине, – смеется он. – Мне виднее.

Ехать обратно ужасно тяжело. Но невозможно насовсем сбежать в мир фантазий, в нашу на двоих уютную вселенную, где все так, как должно было быть… если бы мы встретились раньше.

Мы молчим всю дорогу до дома, только сплетаем пальцы – не позволяя себе большего.

Меня потихоньку начинает грызть чувство вины за этот побег от реальности. От своих собственных твердых решений. О чем думает Богдан, когда вот так хмурится, глядя на совершенно пустую дорогу, – я не знаю. Наверное, и знать не хочу. Своей вины мне больше, чем достаточно.

Когда у него звонит телефон, лицо его на миг светлеет. Он говорит:

– Алло! Привет! – Но потом слушает, что ему говорят, и грозовые тучи вновь застилают небеса. – Прямо сейчас? Хорошо. Не волнуйся. Да, заеду.

Он поворачивается ко мне, и по его лицу я вижу, что разговор будет… сложным.