Глава 11 · Биография

Пока мы ехали, я вкратце рассказал Фоме, как прошла беседа с монархистами.

— Ну дела-а, — протянул Фома, едва я закончил рассказ. — Вон какие люди у вас в миньонах ходят, вашество. Вернее, призраки.

Я только кивнул, понимая, что преступно мало знаю про бандитов, которых принял в услужение. Интересно, как так вышло, что такого уважаемого в преступном мире человека убили и закатали в бетон на стройке?

Дорога была дальней, и поэтому я призвал один тотем, который расположился на заднем сиденье и с интересом уставился в окно, рассматривая вечерний город.

Следом я вытащил из межмирья Митрича, усевшегося рядом с пнем.

— А ловко ты разрешил вопрос с этими монархистами… — начал я беседу.

— Дурное дело нехитрое, — ответил миньон и погладил пенек, который тотчас забрался к мужчине на колени, словно большой домашний кот.

— Не знал, что ты сидел на каторге.

— Не сидел, а отбывал наказание, — мягко поправил меня Митрич.

— Расскажи про свою жизнь, — попросил я. — Дорога дальняя…

Митрич пожал плечами, а потом провел пальцами по коротко стриженным волосам. Мне показалось, что говорить он не очень хочет.

— Если это слишком личное, то на беседе не настаиваю, — уточнил я.

— Личное оно было, когда живой был. А сейчас… — призрак покачал головой. — Сейчас оглядываюсь и понимаю, что жизнь я прожил бестолково. Никому толком не помог, ничего доброго не оставил. Мотался, прятался, скрывался. Мстил люто. Пил да буянил… Однажды встретил хорошую девицу, а потом сам же все испортил, и она сбежала куда-то. И правильно, что сбежала, иначе бы худое приключилось. Уж я-то себя знаю.

— Как я понимаю, приключений в жизни у тебя хватало.

— Пустое это все, мастер некромант, — ответил он. — Родился я еще до Смуты на окраине Петрограда. В полной семье, где отец работал путейцем, а мать держала небольшую продуктовую лавку. Жилось мне в общем-то неплохо, но всегда хотелось чего-то большего. И потому я рано встал на скользкую дорожку криминала. Драки, потом воровство денег по карманам заезжих дурачков. Дальше — больше. Взломали с дружками бытовку, за что получил на улицах авторитет. Потом подрался с жандармом — за это первый раз на каторгу и угодил. Дали четыре годка, отбыл полностью, от звонка до звонка. На каторге прибился к «октябристам». Когда вышел, начали потрошить первых мастеровых. Мануфактурщиков-то охраняли, а вот мастеровые были вроде как сами по себе. Выгодное было дело… Потом снова поймали, дали пять. Вышел. И почти сразу с друзьями на Александровском вокзале убили гадалку.

— Зачем? — не понял я.

— Так вышло, — просто ответил Митрич, и взгляд его затуманился. — Тогда особо и не переживал, что жизнь чужую сгубил. Как-то не понял всей тяжести содеянного. Подумаешь — тюкнули по голове бабу говорливую, да сняли с нее золотишко… Все ж понимали, что она не просто так полные карманы денег имела. Сама дурила честной народ, предрекала им большую удачу, забалтывала и обирала до нитки.

— И сейчас считаешь, что поступил правильно? — осведомился я.

— Дураком я был, мастер некромант! За гадалку эту попал на Самарскую. Там подняли бунт, за что нам всем срока добавили. А дальше началась Смута, «октябристов» быстро прижали, и банда раскололась. Мы с Лешим и еще десятком человек начали заниматься решением разных там вопросов… Типа как вы, мастер некромант, только больше опираясь не на закон, а на угрозы и паяльник.

— За это тоже поймали? — полюбопытствовал я.

— Поймали, — кивнул Митрич. — Дали срок на «строгой». В лютых местах — на северах. Пятнадцать тогда максимум был, спасибо императору Василию и гуманному своду уголовных законов. Полностью срок не досидел, соскочили мы с Лешим и еще одним штрихом. Дорога была долгая. Шли мы недели две по тайге. Но вышли двое, потому как попутчика того мы… — мужчина бросил на меня косой взгляд и, казалось, смутился.

— Пришибли? — с надеждой спросил я, хотя уже понял, о чем он говорит.

Фома же с водительского сиденья угрюмо пояснил:

— Схарчевали по дороге.

Я гулко сглотнул. Митрич потупился и пробормотал:

— Сложно оставаться человеком в таких условиях. Я не горжусь тем, кем был в те времена. Но всегда старался не вспоминать именно этот эпизод своей жизни. Нет в нем ничего человеческого.

— Но вы все же были людьми, — напомнил Питерский со строгостью.

— Верно говоришь, — вздохнул мужчина. — И порой люди делают такое, о чем звери даже не помышляют. Из глуши мы выбрались и дальше на попутках вернулись в столицу.

— И вас не нашли?

Митрич мрачно усмехнулся:

— А кого в те времена искали, мастер? Кому мы были нужны? Охотники потом обнаружили кости того, с кем мы бежали, да и списали на то, что нас всех дикое зверье порвало. И оформили как пропавших… А мы снова за старое взялись. Остановиться бы — денег в схронах хватало. Да и статус в криминальном мире какой-никакой был. Можно было деньги легализовать через игорные дома да конторки всякие, как сейчас. Но остановиться я уже не мог. Что-то внутри меня сломалось, перегорело и хотелось творить дичь, не оглядываясь ни на что. Не думать… Страшно было осознавать в кого я превратился. В отчий дом я так и не посмел сунуться. Узнал только через знакомцев, что матери уже не стало. А отец после травмы на работе уехал в деревню и там снова женился. Брат вроде с ним укатил, а сестрица замуж вышла, в Московию перебралась. Никто из семьи обо мне не горевал. Быть может мать только… Однако ж, что теперь об этом говорить, Павел Филиппович! Жизнь я прожил, как сам выбрал. Некого в этом винить. И незачем. Ну, а итог вы знаете…

— Вас свои же убили?

— Нет, в самом конце Смуты на нас силовики вышли. Эта банда была в основном из бывших и действующих жандармов, да вояк. Про них тогда в городе легенды ходили: мол они бандитов отстреливают. Может слышали про них?

Я кивнул. Про странную банду, которая своими методами борется с бандитизмом, и правда ходили легенды. А потом, когда я уже учился в лицее, банда эта вдруг пропала. В новостях говорили, что их ликвидировали во время особо удачной операции жандармов. И вот уже несколько лет про банду эту не было ни слуху.

— Они всех и хлопнули, — продолжил Митрич. — А у нас с Лешим все хотели узнать, где бандитский общак.

— Зачем? — удивился Фома.

— Любая банда, или просто движуха, не может существовать без денег, — просто ответил призрак. — Работа на нелегальном положении — удовольствие недешевое. Вот и потрошили эти люди бандитов. Мы им своих денег не отдали. Вот они нас и завалили. А от тел избавились. Страшные это были люди, скажу я вам, Павел Филиппович. Много они злого люда истребили. Кабы не они, кто знает, как бы сейчас дела обстояли. Может даже Империи не было. А так — только три банды и выжило.

— Их же вроде ликвидировали? Слаженными действиями отделов жандармерии, насколько я помню…

Митрич покачал головой:

— Сказки все это, мастер Чехов! Говорю же, они люди тертые. Систему знали и все на несколько ходов вперед просчитывали. Скорее всего залегли на дно на время, а сейчас вышли.

— Вышли? — удивленно переспросил я. — Что-то я не слышал про громкие убийства в последнее время.

— Так сейчас громкие и не нужны, — ответил призрак. — К чему лишний шум? Наоборот, тихо надо. Не привлекая внимания. Вот приказчики крупных государевых контор и банков из окон выпадать и начали. Или стреляются, например.

Я замер, вспомнив новостные сводки. А затем протянул понимающе:

— Во-от оно что…

— Методы подстраивают под реалии, — философски заметил Митрич.

Я откинулся на спинку сиденья и задумался. Призрак скорее всего был прав. И как я не понял это сразу?

— Если это все, мастер некромант, то пора мне, — подал голос с заднего сиденья Митрич. — Здесь становится… Неуютно.

Я кивнул и отменил тотем, отправляя призрака в межмирье.

— Ну и история, — покачал головой Фома. — Точно из книжки про бандитов.

— Редко когда такие истории бывают со счастливым концом, — рассеянно ответил я. И Фома это подметил.

— О чем задумались, вашество? — уточнил он.

— Да о банде этой, которая Лешего с Митричем убрала, — ответил я. — Прав скорее всего призрак.

— В том, что эти люди выжили?

— Именно. И теперь они снова начали работать. Только теперь более аккуратно.

Слуга пожал плечами:

— Если и так, вам то переживать не о чем.

— Не о чем, — согласился я. — Просто вдруг интересно стало. Надо иметь в виду, что в городе могут промышлять подобные люди.

Питерский не ответил. Просто уставился на дорогу. Я же закрыл глаза и задремал.

* * *

— Прибыли, вашество!

Голос слуги вырвал меня из полудремы, когда машина уже стояла у крыльца.

— Мы еще по делам поедем? — поинтересовался Питерский. — Или машину парковать можно?

— Можно, — ответил я, выходя из авто.

Под окном кабинета Яблокова срезала крупные цветы, и складывала их в корзину.

— Вы решили экономить на садовнике? — уточнил я с улыбкой.

— Брось, Павел Филиппович! Природник приходит к нам раз в неделю. И я думаю, что стоит дать ему задание вырастить пару деревьев во дворе, как считаешь?

— Согласен.

— А эти цветы восхитительно пахнут. Хочу поставить их в своей комнате. К тому же, обрезка пойдет кустам только на пользу.

— Как скажете… — Я осмотрел двор. — Кто-то приходил в мое отсутствие? Быть может приносили почту?

— А тебе не хватило дневной работы? — усмехнулась женщина. — Или ты кого-то ждешь?

Последний вопрос она задала напряженно, словно ожидая подвоха.

— Нет, но порой гости могут оказаться незванными.

— Твоя правда, — женщина заметила еще один подходящий для букета цветок и отрезала его от колючей ветки. — К тебе приходила Свиридова? Я слышала женский голос, и он показался мне знакомым.

— И наверняка вас ужасно раздражало то, что нельзя спуститься и проверить свои подозрения, не показываясь при этом на глаза, — предположил я.

— Я могла бы сейчас возмутиться и обидеться, Павел Филиппович! — женщина нахмурилась и смерила меня грозным взглядом. — Но ты слишком хорошо меня изучил. Мне и впрямь не хватает способностей призрака. Но тем не менее ты не ответил на вопрос.

— Да, Елена Анатольевна приходила по делам.

— Арина Родионовна должна быть в курсе ваших встреч, — заявила Яблокова. — Поверь, я знаю, о чем говорю. Нечаева может быть благоразумной и понимающей, но никто не отменял обычной девичьей ревности.

— Вы правы. И потому я поговорил с Ариной Родионовной, рассказав ей о своих делах со Свиридовой.

— Взрослеешь, Чехов… — усмехнулась женщина. — Неужто сам догадался?

— Морозов помог.

— Этот хитрый лис знает толк в интригах. Хорошо, что он любит твою бабушку и потому никогда не причинит тебе вреда. В ином случае нам бы пришлось его… того, — Людмила Федоровна провела пальцем по горлу и сделала страшные глаза.

— Чего «того»? — давясь от смеха, уточнил я.

— Того самого! Пришибить, чтобы не болтал лишнего. Он слишком много знает.

— Вы опасная женщина, — произнес я с показным ужасом.

— Спасибо, — улыбнулась соседка и кокетливо поправила воротник платья.

Я направился в дом. Он встретил меня тишиной. Поднявшись на второй этаж, я сел за стол в гостиной и рассеянно уставился в окно.

За спиной послышались приглушенные шаги, и я, не оборачиваясь, спросил:

— Людмила Федоровна, вы что-нибудь помните про ту банду, которая боролась с преступностью?

— Вот зачем, Павел Филиппович, такое на ночь вспоминать? — послышался голос Яблоковой. — Помню, конечно. А с чего ты про нее вспоминать надумал?

— Да решил сегодня закрыть одно дело, и привлек к этому Митрича, — ответил я.

Женщина подошла к столу, водрузила на него вазу с водой. Рядом поставила корзину с цветами и принялась обрезать с каждого цветка лишние листья и веточки. Я же пересказал ей разговор с монархистами в «нехорошей» квартире, и биографию миньона, которую он поведал нам с Фомой в машине.

Яблокова покачала головой:

— Не повезло ребяткам. А могли бы легализовать состояние, и жить припеваючи. Кстати, Митрич не сказал, где он клад припрятал?

Она обернулась ко мне, с интересом ожидая ответа. И я покачал головой:

— Нет. А я не уточнял.

Яблокова тяжело вздохнула и заняла кресло рядом с моим.

— И немалые деньги снова прошли мимо бюджета семьи… Так ты, Павел Филиппович, капиталы не приумножишь!

— А что дали эти деньги Митричу с Лешим? — уточнил я. И сам ответил на свой вопрос: — Шальные они, на них кровь и слезы. От таких денег счастья не прибавится.

— Тоже верно, — согласилась Людмила Федоровна.

— Так что вы думаете по поводу этой банды? — я вернулся к теме разговора.

Женщина несколько мгновений молчала, затем неохотно произнесла:

— Про этих людей в мои времена много слухов ходило. Сложно было определить, где правда, а где вымысел. Но действовали они профессионально. Военные или жандармы, которых беззаконие довело до крайней меры. Да и всех подряд они не убивали. Только тех, кто все разумные границы переходил. Зато делали это всегда показательно, словно казнили, чтобы другим урок был.

— Разве их не искали разбойные люди?

— Искали. Предлагали даже большие деньги за информацию про них. Вот только народные мстители, как их окрестили, понимали, как и что делать. И растворялись, будто и не было их. И за пару лет они сделали так, что их боялся весь криминальный Петроград.

— И даже вы?

Людмила Фёдоровна вздохнула:

— И даже я, — призналась она. — Ты пойми, Павел, как бы высоко каждый из нас не поднимался и какие бы люди за ним не стояли, смерть грозит каждому из нас. У меня тоже была охрана, были силы, равных которым в столице сложно было найти. Однако плохое случилось и со мной…

Женщина по привычке хотела скрыть отметину на лбу, но вовремя вспомнила про челку и вернула руку на подлокотник кресла.

— Я никогда не творила по-настоящему гадких вещей, Павел. Да, я держала ломбарды и игорные дома. Были у меня проститутошные — мой грех. Но я никогда не позволяла использовать труд детей. Не продавала сирот и не позволяла обижать моих девочек. Все знали, что Виноградовских трогать нельзя, иначе я накажу за такое. И платила я своим работникам щедро. Чтобы никто не вздумал сбежать от меня к конкурентам.

— Полагаю, что вы это делали не от страха перед наказанием, — предположил я.

— Тут ты прав, — не стала спорить женщина. — Те, кто опускается до грязных денег, делает это не потому что их на это вынудили обстоятельства. Я уверена, что каждый делает то, к чему у него есть склонность. Митрич решил сгубить человека, чтобы не сдохнуть с голоду. Сложно его за это судить. Но он точно знал зачем берет в бега третьего. И это был его выбор.

Мне вдруг захотелось спросить соседку о том, что произошло с ней в тот роковой день, когда она получила смертельную рану. Она как-то обмолвилась, что подпустила к себе человека, которому доверяла, и это стало для нее роковой ошибкой. Однако я прикусил язык, решив, что не стоит задавать этот вопрос сейчас. Пусть Людмила Федоровна сама решит когда ей поведать об этом печальном событии.

— Интересно, почему эта банда не взялась за «большую тройку»? — решил я сменить тему.

— Ты про «Сынов», монархистов и «кадетов»? — уточнила соседка.

— Про них, — я кивнул. — Они ведь могли во времена Смуты под шумок изничтожить всех.

— «Сыны» и «Кадеты» всегда позиционировали себя защитниками простого народа. Когда банда заходила в район, там устанавливался относительный порядок. А монархисты наверняка были под присмотром жандармов. Или кого повыше.

Я вспомнил рассказ Елены Анатольевны Свиридовой про дела, которыми занимался ее отец, и кивнул.

— Твой отец уже занимал пост начальника охранного отделения, когда пустили слух про ликвидацию этих народных мстителей, — продолжила Людмила Федоровна. — Может он знает об этом чуть больше. Дело наверняка было у него на контроле.

— Вы тоже не верите, что их ликвидировали? — спросил я.

Яблокова покачала головой:

— Само собой не верю, Павел Филиппович. После того как я… — Она замолчала, словно не решаясь произнести это слово, а затем продолжила: — … умерла, то не услышала слухов о них в посмертии. Они живее всех живых. А призраки любят поговорить о своих прижизненных подвигах. И уверяю: кто-то из них обязательно хвалился бы тем, что натворил. Живы эти мстители! Денег у них наверняка хватило бы, чтобы начать новую жизнь.

— Интересные дела… — подытожил я, поднимаясь с кресла. — Спасибо за приятную беседу, Людмила Федоровна. Но время уже позднее, а завтра рабочий день. Так что пора идти спать.

— Ваша правда, — согласилась соседка. — Доброй ночи, мастер некромант.

— Доброй ночи, — ответил я и направился в свою комнату.