Глава 19 · Деловой день

— Простите, что не предупредил вас о том, что сегодня можно взять выходной, — начал я, когда мы спускались по лестнице.

— Я поначалу хотела заняться своими делами, — ответила Нечаева и смущенно улыбнулась. — Даже проснулась пораньше, а потом все же решила заехать в гости. Полагала, что Яблокова будет рада меня видеть. Я захватила для нее дамские журналы.

— Нам стоит оформить подписку на и некоторые издания, — спохватился я.

— Не надо, — успокоила меня девушка. — Я с радостью буду приносить свои журналы для Людмилы Федоровны. А потом она сама решит, какие захочет выписать.

— Я ведь получил от почты грамоту! — вспомнил я. — Полагаю, можно будет попросить у них каталог, чтобы ознакомиться со всем списком изданий.

— Это хорошая мысль, — поддержала меня девушка. — Когда я пришла, то встретила в гостиной князя Чехова. Оказывается, он приехал по вашему приглашению. Мне даже показалось, что я ужасно смутила Филиппа Петровича.

— Вы ему нравитесь, — уверил я Нечаеву, и девушка опустила глаза.

— Надеюсь на это. Я не использую свои способности на тех, кто мне близок. И на их родных тоже. Поймите меня правильно: мне ужасно не хочется, чтобы они относились ко мне хорошо только потому, что я сама так пожелала…

Я поймал девичью ладонь и слегка ее сжал. А потом заговорил со всей уверенностью:

— Мне и в голову не приходило, что вы можете манипулировать кем-то из нас. Ни на секунду.

— Спасибо.

Девушка оглянулась, убеждаясь, что свидетелей нет и привстала на носочки, чтобы коснуться губами моей щеки.

Я на мгновенье зажмурился, ощутив, как во мне кружатся искры белой силы. Каждый волосок на коже приподнялся, а в груди жарко забилось сердце.

— Всегда будет так? — сипло спросил я.

— Не знаю, — рассеянно ответила Арина Родионовна.

Я улыбнулся ей, отчего-то совершенно уверенный, что счастье будет зависеть от нас самих.

— Я помогал вашему батюшке разобраться с фотокарточками, — послышался знакомый голос, и мы обернулись.

Из стены приемной с довольным видом вышел Василий.

— Спасибо, — ответил я, нехотя выпустив пальцы Арины Родионовны.

Затем прошел к столу для посетителей и сел в кресло. Нечаева устроилась рядом, с интересом глядя на папку, которую я держал в руках. Я открыл ее, и вынул несколько листов, к каждому из которых оказалось прикреплено фото.

На бумагах, полученных от отца, была краткая биография по каждому монархисту. Год и место рождения, приводы в жандармерию, аресты, а также даты смерти. К моему удивлению, судимости были не у всех. Многих монархистов отпускали либо сразу после задержания, либо уже из острога. Отец был прав, черносотенцы активно сотрудничали с администрацией, и в благодарность за это их исключали из дела. Сидело по каторгам всего несколько человек. В основном, они были большими людьми в преступном мире и отправлялись в неволю скорее добровольно, чтобы возглавить ячейку монархистов на каторге или в остроге.

Этих людей я вычеркнул из списка сразу. Потому что все идейные черносотенцы умерли на разных каторгах по всей необъятной Империи. Их тела, скорее всего, уже давно кремировал каторжный огневик. А кататься и искать призраков на территории от Петрограда до самой Сибири мне не хотелось. И после того, как я отложил снимки всех таких монархистов в отдельную стопку, у меня осталось восемь человек.

— Какие отвратительные… лица, — пробормотала Нечаева, рассматривая фото из стопки отложенных мною бумаг. — Павел Филиппович, а вы заметили, что все они в чем-то похожи друг на друга?

— Преступный мир меняет человека, — не отрываясь от чтения произнёс я. — Шрамы на лице, чаще всего от поножовщины, одинаковые прически… Тяжелый взгляд, кривая усмешка…

— Поножовщины? — непонимающе переспросила Нечаева.

— В острогах и на каторгах установлены блокираторы силы, — пояснил я. — Так что разборки между бандами, которые часто происходят в тюремных дворах, идут просто при помощи самодельных ножей и других подручных средств.

— Жуткое место… — пробормотала девушка. — И как люди должны перевоспитаться в таких условиях?

— Основная задача заключения на каторге — временная изоляция опасного человека от общества. И с этим система вполне справляется.

— Но почему?

— Потому что общество не терпит каторжников, — спокойно ответил я. — На каторге перед бастардами стоит лишь выбор, к какой из преступных сил придется примкнуть. Все знают, что в одиночку там не выживают. А здесь, на свободе, их ничего не ждет. Люди будут с подозрением на них коситься, работу найти будет трудно. Если что-то случиться в доме, где обитает бывший каторжанин, то его первым обвинят в произошедшем. Даже если все будет указывать на его невиновность.

— Это несправедливо! — нахмурилась девушка, уже иначе глядя на снимки.

— По статистике рано или поздно бывшие каторжники возвращаются к преступному ремеслу. Таков путь.

— Но…

— Избави вас Искупитель пожалеть каторжан, решив, что они несчастные люди, которым просто не повезло в жизни! — предупредил я. — Большинство из них сами выбрали свою судьбу. И они не променяли бы ее на другую. Во многих семьях каторга — что-то вроде наследственного пути. Сыны идут по стопам отцов и делают это с гордостью. Конечно, можно подумать, что у них нет выбора. Однако даже если выбор есть, то довольно часто эти ребята предпочитают привычную дорожку. Даже если дать им работу, то они все равно займутся преступными делами. Они кажутся им привычнее и легче. К тому же честно работать многим не позволяют убеждения.

— Правду говорите, мастер некромант, — подал голос Козырев и забрался на подоконник, чтобы нам было его видно. — Мне приходилось нанимать таких вот бедолаг. Они завсегда просились в охрану. И не потому, что хотели защищать мое имущество. А для того, чтобы стащить что-нибудь темной ночью… Я обещал заплатить пять рублей, чтобы они переместили батареи из одного ангара в другой. Мужики попросились работать вечером, чтобы не светить мордами бандитскими. Ну, платить им наперед я не стал. И деньги оставил в старой тумбочке в ангаре, который им удастся освободить от радиаторов.

— И они отработали эти деньги? — полюбопытствовала Нечаева.

— Еще как! У меня не забалуешь. Все потому, что на других дверях склада были крепкие замки, — фыркнул призрак. — Я ведь не дурак, чтобы таким людям доверять. Это вы — дамочка молодая и наивная. Еще и пожалеть такого надумаете. А ему только того и надо. Начнет вам про жизнь свою тяжелую заливать, про судьбу-злодейку. Будет уверять, что попал в острог без вины. Там каждый душегуб сочиняет, что бабушку через дорогу переводил, а на нее напали душегубы. Наверняка, чтобы отобрать пенсию, которую та получила накануне на почте. Так вот, почти каждый защитил такую вот незнакомую бабушку или девицу, которая потом сбежала, испугавшись последствий. Только никто не скажет, что бабку ту, он сам же и ограбил, а девица бежала не без причины.

— Думаете, что я настолько глупая, чтобы поверить в такие сказки? — насупилась Нечаева.

— Таких сказочников вы еще не встречали, княжна, — покачал головой Козырев. — Да вы не обижайтесь на старика, я же не обидеть вас хочу, а предупредить. Эти каторжане могут так красиво рассказывать о своей нелегкой судьбине, что не каждый писака сможет описать в книжке. Только все, что они говорят, надо умножать на ноль.

— Иногда и невинные попадают в острог, — осторожно вставил я, вспомнив Петра из монастыря.

— Случается и такое, кто ж спорит? — закивал Василий. — Лес рубят — щепки летят. Да только черносотенцев вряд ли можно назвать невиновными. Они совсем не зря рисуют на своей коже знак принадлежности к банде.

— Это все же очень грустно, — вздохнула девушка.

— Преступная среда зреет не на каторгах, — продолжил я, перебирая документы. — А в рабочих районах и приютах. И я уверен, когда-нибудь это все поменяется.

Арина Родионовна отложила бумаги. Я же продолжил перебирать листы с биографиями.

Двое из восьмерых умерли далеко от Петрограда, и поэтому я их убрал в сторону. Осталось шестеро. Трое из них по вполне естественным причинам умерли в городских притонах. Причем, времени с момента их смерти прошло достаточно много. От пары месяцев до полугода. Еще двое погибли в авариях. Последний из списка монархистов трагически скончался несколько дней назад, при разборке на каторжном дворе. И меня терзали смутные сомнения, что это трагическое событие — дело рук Рипера. Я положил нужный лист поверх других и внимательно взглянул на снимок.

Лицо черносотенца показалось мне смутно знакомым. И только несколько минут спустя я вспомнил, кто был на карточке. Тот самый монархист, которого я загнал в долг в больничной палате! Видимо, это событие было сложно скрыть от общественности, и черносотенцам пришлось избавиться от стукача, свалив это на криминальную разборку.

Задача становилась интереснее. Тем более, труп мертвого монархиста до сих пор лежит замороженным в прозекторской острога. А притащить на допрос тело было куда проще, чем искать привязку призрака. Поэтому я решил начать допрос свидетелей в деле против Свиридова именно с него.

Я резонно решил, что души монархистов, умерших от естественных причин и аварий, скорее всего уже давно прибрал ловидух. К тому же соваться в притоны черносотенцев в поисках нужных мне призраков не очень-то хотелось. Даже если самого призрака можно было вызвать для разговора вне здания, то предмет-привязку придется искать в той самой квартире, где умер монархист. А терпение у монархистов не безграничное. А предметы-привязки погибших в авариях скорее всего уже давно пропали.

Убитый же в остроге вполне мог мне подойти. Причем, можно было попытаться забрать на допрос его тело. Даже если мертвяк не дотянет до суда, хотя бы первичные показания жандармам он дать сможет. Тем более, допрос можно будет снять на видео. Думаю, что камеру для этой процедуры несложно будет добыть, так же как и получить от эксперта заключение, что пленка подлинная. А дальше уже можно будет искать предмет, к которому был привязан мертвый черносотенец.

Я довольно улыбнулся, сложил пополам лист с биографией нужного мне свидетеля, и убрал его в карман пиджака.

Но займусь я этим уже после того, как разберусь с делом мастера игрушек — Андрея.

Мои размышления прервал стук в дверь. А через несколько мгновений послышались тяжелые шаги, дверь открылась, и я услышал голос гостя:

— Письмо для Павла Филипповича Чехова!

— Покажи, — грозно потребовал Фома.

— А вы, мастер… — начал было курьер.

Но Питерский его перебил:

— Мастером я был при жизни! Теперича я миньон адвоката-некроманта, который вернул меня с той стороны. Если не покажешь письмо — я тебя съем. А письмо все равно отберу.

В подтверждение своих слов Фома щелкнул зубами, и спорить доставщик не стал. Послышалось его громкое «ик», а потом зашелестели быстро перебираемые в сумке бумаги. На третьем звуке испуганного икания я не выдержал, встал с кресла и подошел к двери. Питерский посторонился, а я принял конверт из рук бледного парнишки. Подписал бумаги, дал посыльному мелкую купюру на чай. Покосился на хмурого Фому и немного подумав, добавил еще одну.

— Спасибо, — поблагодарил я мальчишку. — Ступай.

Дважды гостя просить не пришлось. Он испуганной мышью метнулся с крыльца, подхватил стоявший у дома самокат и бросился к воротам.

— Ну и зачем? — спросил я у Фомы, рассматривая конверт, на котором стоял судебный штамп.

— Дак он из этих… — хмуро ответил слуга. — Опасный для общества человек. Никакой порядочный подданный Империи не станет пользоваться самокатом. Только зловредный. Таких надо воспитывать. Жаль, что император отменил порки розгами на площади. Каждому самодураку всыпать бы пяток розг — враз бы перестали на своих двух колесах кататься.

— Ты слишком строг к людям, — пробормотал я и направился к столу секретаря.

Взял из подставки нож для бумаг, вскрыл конверт. Тяжело вздохнул. Внутри лежала повестка на заседание по делу пропавшего улова, которое должно было состояться послезавтра.

— Что там, Павел Филиппович? — уточнила Нечаева.

— Повестка на заседание, — ответил я. — Придется писать ходатайство о переносе заседания, чтобы успеть ознакомиться с делом.

— Я все устрою как положено, Павел Филиппович, — поспешно заверила меня секретарь и села за свой рабочий стол.

— Спасибо.

В жилом крыле послышались голоса Яблоковой и отца. И только сейчас у меня в голове промелькнула мысль, что забрать из прозекторской труп, дело явно непростое. Вряд ли мне отдадут его по вежливой просьбе. Придется снова просить о помощи. И я положил конверт на стол, а сам быстрым шагом направился к дверям.

— До встречи, Людмила Федоровна! — послышался голос отца.

Я вошел в жилое крыло. Князь уже стоял у дверей, собираясь уходить.

— Отец, у меня к тебе еще одна просьба, — быстро начал я. — Она может показаться немного… необычной. Но тем не менее очень важной.

Филипп Петрович внимательно взглянул на меня.

— Слушаю…

Я достал из кармана лист с информацией об убитом в остроге монархистом и протянул его князю. И произнес, стараясь, чтобы мой голос звучал обыденно:

— Этот человек был убит в Крестовском остроге несколько дней назад. И мне нужно получить его тело. Чтобы оно выступило свидетелем и дало показания против Свиридова.

Чехов застыл на пару мгновений, потом гулко сглотнул, глядя на меня и обдумывая мою просьбу. А затем кивнул:

— Звучит и правда необычно… Видимо, даже будучи частью семьи некромантов, я никогда не привыкну к таким просьбам. Но раз он нужен тебе как свидетель… Что ж, я позвоню кому следует.

— Тебе стоит поблагодарить князя, — мягко напомнила мне Яблокова.

Она подошла ближе и буднично поправила воротник моего пиджака. Отец как-то странно посмотрел на женщину, будто этот жест его удивил.

— Спасибо, — вежливо кивнул я.

— Все хорошо, — поспешно ответил Филипп Петрович, развернулся и вышел из дома, оставив нас с Яблоковой наедине.

— Знаешь, Павел, мы обсудили мои занятия. Твой батюшка предложил мне помощь.

Я вздохнул, понимая, как тяжело придется князю. И дело не только в очевидной симпатии, которую эти двое испытывают друг к другу, но и в том, что Чехов был не самым терпеливым наставником.

— Приготовьтесь к жестким урокам, — предупредил я. — Филипп Петрович суров в учении. Он не терпит слабости. Не повторяет и не позволяет жаловаться.

— А с чего это ты решил, что мне понадобиться его жалость или повторы? — удивилась женщина. — Ты меня недооцениваешь, некромант! При жизни я много чего умела. И знания эти не дались мне сами по себе. У меня было много учителей, и каждый из них не особенно охотно делился своим опытом. Мне приходилось познавать многие науки по крупицам, по случайно брошенным фразам, а порой просто копируя мастеров… Моя мать учила меня, что стоит использовать слабости мужчин. Она считала, что мне нужно притворяться глупенькой красавицей. Как это делала она сама.

— Но вам это показалось слишком скучным? — предположил я.

— Знаешь, сейчас я думаю, что моя мама была права. Если бы мне хватило хитрости делать вид, что я просто удачливая дама, то сейчас бы я закрашивала седину и учила внучек, как правильно красить губы.

— Вы жалеете, что все сложилось иначе? — спросил я.

— Хотелось бы мне быть мудрой сейчас. Ведь ничего не мешает мне притвориться дурочкой…

— Мешает, — возразил я. — Вы умная женщина. И прикидываться глупышкой — ниже вашего достоинства.

— Потому я вряд ли доживу до старости. Меня опять убьет… — Яблокова запнулась на полуслове и замерла, как делала это иногда, будучи призраком.

Я осторожно положил руку ей на локоть, ожидая, когда она придет в себя.

— Вас никто больше не убьет, Людмила Федоровна, — тихо проворчал Фома, становясь рядом с ней. — Мы этого не допустим.