Глава 21

Юля

— Юль, он же тебя не обидел, да? — интересуется осторожно Вероника, поглядывая на меня.

Все последние двадцать минут, что мы мчали в сторону моего дома, в машине стояла звенящая тишина. Наверное, лучше бы было, если бы Ника продолжала молчать. Говорить почему-то сейчас в тысячу раз больнее.

— Нет, — качаю головой, — не обидел. Увы, но Титов слишком правильный, чтобы меня обидеть.

На глаза то и дело наворачиваются слезы. Вот и сейчас. Приходится снова зажмуриться, активно хватая носом воздух. Я не буду реветь. Больше я не буду реветь!

Перед глазами весь сегодняшний вечер, как одна сумасшедшая поездка по американским горкам. То дикие взлеты, то захватывающие дух падения.

В отеле я собиралась молча. Ника, которая ждала меня в коридоре, тоже не проронила ни слова. Уходила из номера я тоже безмолвно. Хотя хотелось кричать. Так громко, как никогда в жизни не кричала.

Полное опустошение.

— Когда он тебя выволок со сцены, я так испугалась… — снова заговаривает Ника.

Я ничего не отвечаю.

— Дозвониться тебе пыталась, ты не отвечала…

Да, телефон остался в клубе. Думаю про себя, но вслух по-прежнему не проронила ни слова. Только проглотила очередной всхлип, прижимая ладонь туда, где сжимается в судорогах сердце.

— Юль, ну, скажи хоть что-нибудь! — дрожит голос Вероники, будто и она сейчас вместе со мной начнет глотать слезы. — Я такая дура! Прости, пожалуйста, если бы я знала, что это его мальчишник — в жизни бы тебе не предложила, Юль!

— Я знаю, Ник, знаю.

— Ты обижаешься?

Качаю головой:

— Нет. Просто больно.

— Что… — начинает подруга, притормаживая на светофоре, резко замолкая.

Я оглядываюсь.

— Что «что»?

— Я спрошу, но если это не мое дело, просто промолчи, ладно?

Молчу. Жду вопроса. Ника, будто перед нырком, набирает в легкие побольше воздуха и выпаливает:

— Между вами что-то было, да? А потом он тебя… ну, домой… отправил… поэтому ты сейчас в таком состоянии? Ты только скажи, Юлька, я ему такую «сладкую жизнь» устрою, всю жизнь жалеть будет, что…

У меня с губ срывается смешок. Один истеричный смешок. Ника замолкает. За ним вылетает второй. Третий. В итоге дикий смех перерастает в горький вой и поток слез, которые я все смахиваю и смахиваю с щек, а они все, заразы, не останавливаются!

Было. Ага. Все было! И почти признание, и почти близость, и почти ссора. Все «почти» было. И все закончилось ужасным, страшным разочарованием в человеке. Почему он так? Зачем? Какая разница, сколько мне лет? Сколько ему лет? Какая разница, что подумают люди? Какая разница, что это «не принято»? Да и где кем «не принято»?

Не понимаю!

Глупо оглядываться на мнение окружающих, когда сердце разрывается от боли и чувств. Может, я чего-то не вижу? Может, я в силу возраста все еще слишком верю в сказки? Не знаю! Но точно знаю, что так быть не должно. Любовь способна даже на самые невероятные вещи, стоит двоим только захотеть. А любовь есть! Я точно знаю, что есть! У родителей была! И у меня… Уже, кажется, тоже с приставкой «была». Потому что Титов совершенно четко обозначил свою «позицию»: нельзя, неправильно, не для меня. Я же уже трижды делала первый шаг, пытаясь доказать ему, что достойна быть с ним рядом. Итог? Одно унижение ярче другого. Больше я этого делать не буду.

Богдан

Виски сегодня залетает, как вода. Ни один градус ни в одном глазу не задерживается, и это, сука, бесит! Я пью, пью, пью, но не пьянею. Голова все еще ясная. Ноги все еще держат. И мне все еще хочется сдохнуть. Впервые за все свои четыре десятка лет желание уснуть и не проснуться. Даже в самые тяжелые времена я всегда находил выход. Из любой ситуации. Сейчас же — тупик.

За грудиной болит так, будто ребра в щепки. Сердце в клочья. Я чувствую себя правильным, но отменным дерьмом. Еще и это Юлькино: «Никогда бы не подумала, что такой сильный и взрослый мужчина может быть таким трусом…» — на повторе в ушах снова, и снова, и снова. Да, котенок, именно трусом.

Иначе, кроме как трусостью, все случившееся сегодня не назовешь. И кто бы знал, как я люто себя ненавижу! За приезд. За чувства такие неуместные к такому неподходящему человеку. И за слабохарактерность, которая не позволила оттолкнуть ее сразу, дав девчонке подобраться слишком близко.

Сука!

Снова наливаю виски. Снова опрокидываю в себя. Глотку обжигает. Морщусь. Все еще дышу — херово. Повторяю. Не знаю, на каком по счету бокале я слышу стук в дверь. Открываю чисто рефлекторно. На пороге Данилов.

Первая мысль — пздц, Юля все рассказала. Вторая — она гораздо смелее меня, и что-что, а папе жаловаться точно бы не побежала.

— Занимательный мальчишник, Титов, — ухмыляется Степан, кивая с намеком на мою распахнутую на груди рубашку, красные глаза и потрепанный вид. — Пригласишь? Или будешь дальше в одиночку напиваться вдрызг?

Молча отступаю, позволяя другу пройти в номер.

— Присоединяйся. Нажремся вместе. Вечеринка в клубе закончилась?

— Парни гудят. Но знаешь, без «гвоздя программы» как-то не заходит.

— Как нашел меня? — прохожу, возвращаясь к столу и своему скромному «ужину». Ноги едва-едва заплетаются, но это не мешает мне снова схватиться за бутылку.

— Костян сказал, где тебя искать. О-о, смотрю ты тут вовсю развлекаешься, — хлопает по плечу Степыч. — Ну так?

— Что?

Данилов скидывает пальто и усаживается напротив. Туда, где примерно пару часов назад сидела его дочь. Смотрела на меня такими же, как у бати, зелеными глазами и признавалась в любви. Дочь, на которую я на доли секунды посмел посмотреть не просто как на девчонку, а как на женщину. Потенциальную. Мою. Женщину.

Посмотрел — нутро обожгло. Где я, а где она со своей порочной невинностью, блть!

— Титов, прием.

— Да, задумался.

— Или допился. Я спрашиваю: что происходит? В честь чего траур?

— Так свободу мою хороним сегодня, ты забыл? — ухмыляюсь, салютуя другу бутылкой.

— Да, что-то мне кажется, далеко не по этой причине ты глушишь вискарь, — выхватывает ее у меня Данилов, наливая себе в стакан. Обычный. Тот, в котором Юлька сок пила.

Юлька, Юлька, Юлька, кругом тут Юлька!

— Как думаешь, любовь существует, Данилов?

— О-о, Титов, — ржет Степыч, — я смотрю, это уже далеко не первая бутылка? Чтобы ты да у меня такое спросил? Чудеса. Куда же делась твоя философия практичного циника?

— Не ржи. Я серьезно.

— Не думаю, а знаю, что да, — без шуток кивает друг. — Я женат был, забыл? На самой лучшей в мире женщине. Восемнадцать лет счастливого брака, на протяжении которого я ни разу о нем не пожалел. Поэтому да, — бьет свои бокалом по моему Данилов. — Определенно.

Самая лучшая в мире женщина. Да.

И дочь у вас самая лучшая в мире получилась.

А я, мудак, посмел на нее засматриваться.

Пздц, идеальный «жених» — бес в ребро, седина в бороду. Никогда не понимал мужиков, которые себе в любовницы и жены баб, годящихся им в дочери, выбирают. Считал это чистой прихотью богатых извращенцев. Ха. Смешно, правда?

— А если, чисто в теории, женщина, на которую запал, ну никак не годится тебе в жены, что бы ты сделал, Степыч? Забил или боролся?

— Что значит «не годится в жены»? — заламывает бровь друг. — Кто сказал, что она «не годится» и где прописаны эти «критерии отбора»? Что за дебильная формулировка? — слышу возмущенные интонации Юльки. Вот, значит, откуда ноги растут. Вся в отца.

— Она по возрасту вдвое младше меня. Такая формулировка пойдет?

Смотрю на друга, у того по лицу тень удивления проходит. Правда, скорее не от возраста «избранницы», а от самого факта, что тот Титов, которого он знает со школьных лет, умудрился залипнуть на девчонке.

Да, увы, и такое бывает. Жизнь, мать его, забавная карусель.

Данилов, наверное, последний, с кем стоило бы обсуждать эту тему. Но едва ли не единственный в моем окружении до мозга костей порядочный семьянин. Точно единственный, к мнению кого в вопросе отношений я бы реально прислушался. И сейчас Данилов задумчиво вертит в руке бокал, не особо торопясь с ответом. Хотя уже заминку можно расценивать, как предельно честный ответ человека, у которого такого возраста есть дочь.

Собственно… о его же дочери и говорим. И если однажды он об этом узнает — голыми руками мне шею свернет. Клянусь, я даже не буду сопротивляться. Заслуженно. Я бы тоже свернул.

— Вот поэтому и пью, — выдаю я многозначительно. — Дерьмо какое-то.

— Знаешь, как отец, я бы сказал тебе, что это крайне нездоровая херня. Не знаю, как бы сильно я бесился, если бы Юлька себе в мужья моего ровесника нашла, — сам того не зная, режет без ножа Данилов. — А как мужчина, который в свое время без памяти влюбился, я бы сказал, что надо бороться. Отпустить реально «твое» почти нереально, уж прости за тавтологию.

Вот это номер.

Поднимаю взгляд, Степан задумчиво затылок чешет:

— Сложно судить сразу с двух сторон, — ухмыляется, пригубив виски. — Иногда все еще забываю, что у меня взрослая совершеннолетняя дочь, которая вот-вот приведет в дом жениха. Пздц, Титов, никогда детей не заводи! Их потом так страшно во взрослый мир из-под крыла выпускать.

— Мало кому такой зять, как я, понравится.

— Как ты? Знаешь, не самый плохой вариант, — качает головой. — По бабам, сколько тебя знаю, не таскаешься. Любовницы все постоянные. Леваки тоже не твоя тема. При деньгах и принципах. Далеко не урод. Так что, Титов, бывает и похуже, — смеется Данилов. — Родители перебесятся, если чувства взаимны.

Ага, свои советы потом мне вместо веревки на шею накрутишь и вздернешь, «родитель».

— Я так понимаю, с Илоной у вас пошел какой-то жесткий разлад? — немного погодя спрашивает Степа. — Свадьбы не будет?

— Хороший вопрос…

В теории, даже если с Юлей у меня ничего не случится, то я уже не уверен, что жениться на Илоне — реально хорошая затея.