Глава 23

Юля

— Па-а-ап! — быстро перебираю ногами, слетая по лестнице на первый этаж. — Ты где? Па-па? — прижимаю к себе сверток в яркой праздничной упаковке. — Степан Аркадьевич, прием?

Заглядываю в гостиную — пусто.

Сую свой нос в его кабинет — тоже нет.

Ныряю на кухню — бинго! Папа суетится у плиты. Такой милый, в темно-синем фартуке и с прихватками, вытаскивает из духового шкафа офигенно вкусные имбирные печеньки. Наш фирменный семейный рецепт. Рот наполняется слюной. Какие аппетитные ароматы!

— М-м, мамины сладости! — расплываюсь в улыбке.

Нависаю над противнем, там лежит с десяток песочных новогодних елочек. Осталось их только украсить карамелью, и будет загляденье! Тяну руку, собираясь подцепить одну, но папа легонько бьет по ладошке:

— Сладкое на десерт, принцесса.

— Вот ты какой? Жадина, — показываю язык. Папа смеется. Откладывает прихватки, скидывает с себя фартук и притягивает меня к себе, обнимая за плечи:

— Они просто только из духовки и горячие. Обожжешься.

— Ага-ага, так я тебе и поверила.

— Что это у тебя? — стреляет глазами в сторону зажатого у меня в руках свертка.

— Твой новогодний подарок. Поздравляю!

— Да-а? Уже? — улыбается папуля, забирая у меня пакет. — Надо же, — нарочито удивленно качает головой, — а я тебе ничего не приготовил, представляешь?

— Так я тебе и поверила, — щурюсь, падая попой на высокий барный стул. — Я видела то бесчисленное множество коробок под нашей елкой.

— Это не от меня, а от Деда Мороза.

— Я слишком большая для этих сказок, папуль, — упираю локти в стол, падая подбородком на сцепленные в замок ладони. — Я знаю, что Дед Мороз разносит подарки в полночь, а значит, пока что их у нас под елкой никак не может быть, — улыбаюсь во весь рот.

Папа смеется. Люблю, когда он в таком классном расположении духа. Рядом с ним таким и самой хочется улыбаться. Даже несмотря на дыру в сердце, которая за три прошедших дня ни на миллиметр не затянулась.

— Тяжело спорить со взрослыми детьми, — качает головой Степан Аркадьевич. — Можно распечатать? Или положим к тому самому «бесчисленному множеству коробок»?

— Нужно распечатать. Я требую, чтобы на нашу сегодняшнюю «вечеринку» ты пришел в этом.

— Заинтриговала.

Пока папа развязывает бант и воюет с шелестящей бумагой, я таки стягиваю с противня одну печеньку. Отламываю кусочек, закидывая в рот, с наслаждением похрустывая. Вкусно до невозможности! За первым в рот летит второй кусочек.

Первый раз папа приготовил эти печенья в прошлом году. Нашел мамин рецепт и решил продолжить многолетнюю традицию. Она пекла нам их каждый Новый год без исключения. То в форме елочек, то в форме карамелек. Один раз были даже ангелочки. Она вообще была творческим человеком и из любой, даже самой серой и унылой мелочи умела сделать произведение искусства.

— Юлька, ты специально налепила тут кучу скотча, чтобы я до полуночи его открывал?

— Есть такая штука — ножницы называется, — ныряю в ящик, протягивая папе. — Не благодари!

Степан Данилов картинно закатывает глаза.

Я подмигиваю и отворачиваюсь к окну. Там снег заметает. Новый год. Ощущение праздника витает в воздухе: в дуновении ветра и плавном кружении в небе тысяч снежинок. В гостиной у нас сверкает огнями елка и уютно потрескивает разожженный камин. По фасаду дома ярко переливается новая гирлянда в виде дождика. А прямо у крылечка гордо восседает компания смешных несуразных гномов.

Праздник.

Снаружи. Внутри радоваться его наступлению не получается. Произошедшее с Титовым больно давит на грудь, создавая ощущение скованности во всем теле. Я словно даже вдохнуть как следует не могу эти дни! На тренировках конечности кажутся непомерно тяжелыми. Вся плавность, которая и делает балет изящным, из моего тела куда-то улетучилась. Я больше напоминаю себе неуклюжий мешок с картошкой. Жуть! И хоть понимаю, что это состояние временное, что скоро мне обязательно станет легче, но по итогу — это слабое утешение.

С того вечера Богдан не звонил, не писал и вообще никак не давал о себе знать. Логично. После его-то слов! Спрашивать у папы, связывался ли он со своим другом, я не стала. Завести разговор о Титове — значит только разбередить свои раны. Глупо. По крайней мере я могу собой гордиться, наверное?

Я попыталась. Я раскрылась перед ним. Мне было страшно. Мне было неловко. Мой возраст проигрывал перед его опытом. Но я, черт побери, попыталась! Он этого не оценил. А если и оценил, то не настолько сильно впечатлился, чтобы начать за свои чувства ко мне бороться. Что еще я могу сделать? Ничего. Хватит с меня унижений.

— Эй, Юляш, это что? Пижама с оленем? — вырывает из унылых мыслей смех папы.

Перевожу взгляд, он уже натянул на себя длинную кофту с рукавами. Принт у пижамы и правда своеобразный: красные штаны со снежинками и милейший лупоглазенький мультяшный олененок на кофте.

— Нравится? — улыбаюсь робко. — Я до последнего сомневалась…

— Спрашиваешь! Как я тебе? — крутится вокруг себя папа Степа.

— Ты в ней очень милый. Готова поспорить, работники твоей фирмы попадали бы в обморок, если бы увидели, что их генеральный щеголяет дома в пижаме с оленями!

— Зрелище не для слабонервных, и то правда.

Переглядываемся, посмеиваясь.

— По размеру хорошо?

— Идеально. Спасибо, малышка, — чмокает меня в щечку родитель. — Я так понимаю, у нас сегодня намечается пижамная вечеринка?

— Если ты не против? Будет у нас с тобой фэмили-лук. У меня точно такая же.

— Против? По-моему, это шикарная мысль, — сгребает разорванную подарочную упаковку папа. — Юль, ты, может, хотела встретить праздник с кем-то из друзей, а не торчать сегодня со своим стариком дома? Если так, чтобы ты знала — я совсем не против.

— Стариком? — взлетает моя бровь, выражая чистый скепсис. — Пап, ты себя в зеркало видел? Половине наших балерунов еще фору дашь. Тю, старик! И нет, Новый год — семейный праздник. Я хочу встретить его с тобой и никак иначе. Так, — вскакиваю со стула, потирая ладошки, — с чего начнем готовку? — ныряю в холодильник.

Сегодня в доме мы одни. И хоть наша чуткая домработница предложила помочь нам накрыть на стол, но мы с папой дружно запротестовали всеми руками и ногами. У Люды семья: муж, дети и внуки — полный дом, короче. Нас двое. Как-нибудь справимся с нарезанием салатиков. Не такое уж и хитрое это дело.

— Три часа дня, — бросает взгляд на часы папа. — Для начала мы сгоняем в магазин за продуктами. Идет? Не хочу звонить в доставку. А там уже сориентируемся.

— Ока-ай. Тогда полетела собираться?

— Давай. Через пять минут встречаемся в прихожей.

— Заметано!

Богдан

Буквы, цифры, счета…

Все идеально, не подкопаться. Отработали по полной. Год выдался более чем удачный. Московский офис, как всегда, показывает лучшие результаты.

Откладываю наконец-то ручку и мажу взглядом по наручным часам. Одиннадцать. Час до Нового года. Вот это я заработался.

Другой на моем месте уже когти рвал бы в сторону дома. Я не рвусь. Откидываю голову на подголовник и закрываю глаза, растирая пальцами переносицу. Мазохист.

На столе снова вибрирует телефон. Кто это про меня вспомнил?

Дотягиваюсь до гаджета. Степыч. Провожу пальцем по экрану:

— Слушаю.

— Ну, ты там как? — настороженно звучит голос друга. — Судя по тону, настроение далеко не праздничное.

— Все в норме, Степ.

— Мне угадать, где ты сейчас?

— Даже гадать не надо. В офисе, — отвечаю за него. И так понятно, что он меня знает, как облупленного.

— То есть с Илоной все? Точка?

— Да, Степыч. Это окончательное решение, пересмотру не подлежит.

— Лады. Знаешь, что ни делается, все к лучшему. Будет еще и на твоей улице праздник семейной жизни, — смеется друг.

— Да даже если и не будет. Помру в одиночестве, не окольцованным — не велика потеря, — смеюсь в ответ.

— Так, ладно. Отставить самобичевание. Я так понимаю, ты собираешься встречать новый год в обществе бумаг в своем офисе? Так не пойдет. Давай, сгребай свою унылую задницу и приезжай к нам с Юлей.

— Нет, Степ. Спасибо за приглашение. Но откажусь.

— Не дури.

— Степыч, еще раз спасибо, но нет, — нам только «семейного ужина» сейчас не хватало. — Извини. Да и офисная бумага не такой уж и плохой компаньон, — пытаюсь свести все к шутке.

— Ладно, — озадаченно тянет друг. — Тогда первого приезжай. Или второго. В общем, Титов, мы тебя ждем. Уж в нашем доме ты всегда желанный гость.

Сильно сомневаюсь. И нет, не потому, что Данилов врет. Дело в его дочери. Юлька точно не рада будет меня видеть, после того, как я отправил ее домой, окончательно поставив точку в тот поганый вечер.

Три дня я запрещал себе думать о произошедшем. Степыч же сейчас все разбередил. Закрываю глаза, а вижу Юлю. На коленях передо мной. Ее губы, ее глаза, ее убийственно покорную невинность. Твою мать!

— Я знаю, — запоздало кидаю в трубку. — И благодарен тебе за это. Хорошо вам отметить, — отгоняя видение, в последний момент торможу себя от фразы «Юле привет» и просто прощаюсь с другом, сбрасывая вызов.

В тот вечер мне будто на глаза повязали платок, лишив зрения и раскрутив. Навешали хорошего пинка, отправив, как слепого котенка, искать путь, что мне уготован. Да вот только я заблудился окончательно. Потерялся в трех соснах и не знаю, что с этим дальше делать. Хоть убейте — все.

Тупик…

Снова трезвонит телефон. Отвечаю, не посмотрев на имя звонящего:

— Сказал же, нет смысла уговаривать, — рычу в трубку, думая, что на том проводе Степа.

— На что же тебя уговаривают, что ты так яростно отказываешься, сынок?

Встрепенулся. Отнял телефон от уха, бросая взгляд на экран. Блть!

— Привет, мам.

— Здравствуй, Богдан, — буднично звучит голос родной женщины.

— Как ты? Как здоровье?

— Все нормально. Все, как всегда.

— М-м. Погода как? — спрашиваю, хотя уже ни хрена не понимаю, о чем с ней говорить.

Я люблю свою мать. Той любовью, которую они с отцом своим весьма холодным браком мне привили. Просто каждый ее звонок — локальный ледниковый период. Мама редко звонит и обычно начинаются наши разговоры с сухих и скупых обменов стандартными вопросами о природе-погоде. Заканчиваются же более красноречивыми постановками матери меня перед фактом о принятом решении. Был бы повод. Поэтому жду, в какую сторону «выстрелит» в этот раз.

— Да какая у нас может быть погода? Вполне себе плюс. На росписи, извини, присутствовать не смогу. Мне не на кого оставить Уильяма, — говорит мама.

Вот, собственно, и ответ. Уильям — это ее кот. Зацелованная в жопу наглая рыжая морда. Но это образно, конечно. Хотя морда у него реально наглющая. А задница с пушистым хвостом такая здоровая, что чудо, что этот увалень все еще умудряется дотащить свою многокилограммовую тушку до мисок. Людей он, кстати, на дух не переносит. Шипит и огрызается. Злыдень редкостный. Очевидно, именно поэтому ни одна из маминых подруг не решилась взвалить на себе эту ответственную миссию. Забавно.

— Чего молчишь, Богдан?

— Задумался. Я помню, ты говорила, что он плохо переносит перелет.

— Совершенно верно. Для него это большой стресс.

Иногда мне кажется, что к коту она испытывает больше теплых чувств, чем ко мне. Но соперничать с животным не собираюсь. Флаг ему в ж… в лапы. А вообще интересно, меня бы закусило, если бы свадьба все еще намечалась? То, что усатого жирдяя мать поставила выше меня?

— Я тебя понял.

— Надеюсь, ты не в обиде?

— Что ты, — закатываю глаза. — Разумеется нет, какие обиды, — про разорванную помолвку сообщить матери я не успел, да пока и смысла не вижу. — Это все или ты хотела еще что-то мне сказать?

— Хотела. Хотела сказать, что рада твоему взвешенному решению.

— Это какому, напомни?

— Не прикидывайся дураком, сынок. Я про женитьбу с Илоночкой.

Илоночка…

Ухмыляюсь.

Забавный факт — мать ее просто обожает. Жирдяй Уильям нет.

— У тебя уже серьезный возраст, чтобы ходить в холостяках, — заводит мама любимую тему. — Семья — это тыл, в котором ты должен быть уверен. А Илона — весьма надежный партнер.

— Партнер? Я ей не совместный бизнес предложил открыть, а руку и сердце, — «заедает» меня.

— Не передергивай, Богдан! Ты прекрасно понял, что я имела в виду. Что правильная женщина привносит в жизнь мужчины стабильность. Вы будете надежной опорой друг для друга. Вы оба уже вполне созрели для этого брака. Чай не дети.

От речи матери внутри все коробит. Моя жизнь с Ил подразумевала под собой выгодное соседство, основанное на взаимовыгодных отношениях. Это знали не только я и Илона, но, судя по словам матери, и она тоже. Действительно, это ли не семейное счастье?

— То есть жениться самое время? — решаю уточнить. — Правильно я тебя понял?

— Ты крепко стоишь на ногах. Можешь обеспечить свою женщину и ваше будущее. Она твоя «боевая подруга», проверенная не одним годом отношений. Разумеется, самое время.

— Да, — киваю, — ты, конечно, права, — поднимаюсь с кресла и прохожусь по кабинету вдоль окон. Темнеет. Освещенные ночные улицы привлекают внимание. Останавливаюсь у одного из окон и разглядываю все это мерцающее великолепие с высоты птичьего полета.

— Богдан, мне не нравится твой тон. У вас с Илоной все хорошо?

— Все замечательно, — вру напропалую.

— У вас будет образцовая семья.

Образцовая. Какое отвратительное слово применительно к «семье». Видимо, такая, как была у них с отцом. Да, определенно, в какой-то отрезок времени Титовы-старшие были «образцовой» семьей. Мать всегда выглядела шикарно на зависть многим. Отец играл образ примерного семьянина. Все вокруг ворковали и восхищались их крепким браком. Ну да, по расчету. Ну да, женить их было решением родителей — моих бабушки и дедушки. Зато какие гены и какие перспективы? Как шикарно они подходят друг другу? Образцовая семья!

Ага. Была. Пока отцу эта «образцовость» не надоела, а мать, с ее характером холоднее чем льды Антарктики, не встала ему поперек горла. Пока Андрей Титов не свалил, бросив жену и сына.

Так какого хера я творю?!

Я так не хочу. Не хочу пластиковых улыбок и пустых взглядов. Не хочу однажды проснуться и понять, что рядом со мной спит женщина, от которой меня воротит. Не хочу улыбаться всем вокруг, играя роль примерного мужа, в реальности же каждый вечер решаясь на новые леваки, потому что на жену не стоит. К жене не тянет. Жену не хочешь. Она, блть, образцовая! Улыбается по расписанию, секс по расписанию, разговоры и те, по расписанию.

Не могу!

Внутри все начинает кипеть. Я сжимаю руку в кулак, долбанув по столу. А ведь я верной дорогой топал к такой модели отношений! Я ведь чуть не пошел по стопам отца, идиот. Да, не по принуждению, а добровольно, но я чуть не угрохал собственную жизнь, оттолкнув от себя ту, которая могла бы ее раскачать и украсить. Ту, которая…

Да которая идеальная в своем несовершенстве! Да, Юле всего двадцать. Маленькая, наивная, милая, хрупкая Юля. Да, мать твою, вероятней всего однажды я ей надоем. И может быть, скорее всего, она однажды пожалеет о своем выборе. Похеру!

Я не хочу существовать в браке, упиваясь работой.

Я хочу жить!

Я хочу взглядов, полных страсти. Улыбок, переполненных счастьем. Даже ссор хочу полных эмоций! Так, чтобы если ругались, то до взрыва, до искр, до хрипоты. Я хочу, чтобы меня любили! Меня, а не мои бабки, положение и удобность. Я хочу и сам любить! Я, в конце концов, живой человек. Хочу взаимности. Тепла в каждом прикосновении, чувств в каждом вздохе, нетерпения в каждом стоне. Хочу самоотдачи, потому что клинит, косит и ведет! А не повинности, потому что супружеский долг. Потому что надо. А это будет, со временем. Хвала богам, у меня перед глазами конкретный пример того, как «удобный брак» губит людей.

Я хочу…

— Богдан?

В голове заработали сотни процессоров, будоражащих нервную систему. По позвоночнику прокатилась колючая волна решимости, заставляя выпрямиться и полететь широким шагом к вешалке с пальто.

Сдергиваю. Ключи от тачки хватаю. Ни хера!

— Богдан, ты меня слышишь?

— Я еще поборюсь, мам.

— Что это значит? С кем ты собрался бороться?

Со своей башкой, со своими предрассудками, с Даниловым, которому мое решение и мои притязания на его дочь не понравятся… Да хоть со всем миром, блть! Плевать. Я не трус. А Юля того определенно стоит.

— Спасибо, мам! — бросаю в трубку искренне. — Мы к тебе приедем, — обещаю, сам еще не понимая толком, кто «мы». — С наступающим! — отключаюсь, с грохотом закрывая дверь в собственный кабинет.