Глава 31

Богдан

Твою мать.

Костя — сука!

Встречаюсь взглядом с тем, кого никак здесь быть не должно. Доложили доброжелатели херовы. Понимаю, что внутри поднимается раздражение. Ворочается и шипит, как потревоженная змея. Я потом обязательно Костяну этот «финт ушами» припомню. Ему и его Нюте. Кроме них, «донести» было больше некому.

Машинально отодвигаю Юлю себе за спину, что, должно быть, выглядит глупо, потому что передо мной стоит ее отец. И тем не менее, инстинкты с ней работают исправно: мое — значит надо защищать.

— Степ, — выходит натужно. — Давай без резких телодвижений.

— Пап, — пищит девчонка, выступая вперед. — Пап, я все объясню…

Смелый мой котенок.

Однако Данилов на дочь даже не смотрит. Взгляд в упор на меня. В расстегнутом пальто, взбешенный и взъерошенный. Видок такой, будто мчал сюда на всех порах, подскочив прямо с кровати. Не удивлюсь, если оно так и было — время едва перевалило за одиннадцать.

— А разве тебе объяснять что-то надо? — рычит Данилов отвечая дочери, но расстреливая взглядом меня. — С яйцами у вас в паре кто? Ты или твой, — небрежный кивок, — Титов?

Котенок охает.

Я рычу:

— Не выражайся и не пугай девочку. Давай поговорим спокойно, — предлагаю, примирительно поднимая руки. — Херово вышло, согласен. Мой косяк. Но не пори горячку. Не при Юле.

— Юля, в машину! — скомандовал Данилов.

— Я тебе не собака! Не пойду!

— Я сказал: марш в машину, — наконец-то перевел взгляд на дочь Степан. Такой, с которым не шутят. Даже мне на мгновение показалось, что еще секунда промедления, и Данилов ее, как котенка за шкирку, сам в тачку затолкает, особо не церемонясь.

Юля, видимо, тоже это поняла. Замежевалась и растерялась, не зная, как поступить правильно в этой ситуации. Стоит, бегает взглядом с меня на отца, решая, закатить скандал или изобразить покорность. Отвратительный перед ней выбор, надо сказать: любимый человек и отец. Оба сраные эгоисты, потому что ситуацию совсем не желают облегчить.

— Пап, послушай, мы хотели…

— Тебя я послушаю потом, — отрезал Степан.

— Я поеду с Богданом, — в тон ему заявила дочь.

— Ты немедленно сядешь в мою машину и заткнешь уши, ты меня поняла?

— Мне не пять лет!

— Но и не двадцать пять! — взревел Степан. — Марш, я сказал!

Щеки Юльки заалели от смущения. Цирк на выезде, блть, Степа!

— Юля, — говорю спокойно, а перехватив ее настороженный взгляд, киваю, осторожно подталкивая в спину. Показывая, что все хорошо и я ни в коем случае не в обиде. Степан на грани. Вот-вот рванет. Ему сейчас, ой, как нужно выпустить пар. Будь тут Юлька — она сделает только хуже.

Благо, она это понимает без слов. Постоянно оглядываясь, покорно отходит к «молотящему» Мэрсу отца и, немного помедлив, забирается в салон. Когда дверь за девчонкой закрывается, я оборачиваюсь, и Степан делает то, что я примерно от него и ожидал. Бывший друг с размаху припечатывает мне кулаком в челюсть так, что меня пошатнуло.

Мать твою! М-м. Чудо, что вообще на ногах устоял! Удар у Данилова, как в бурной молодости, железный. В глазах на мгновение заплясали разноцветные мушки. Двигаю челюстью и выругиваюсь заковыристо, ощутив во рту металлический привкус.

— Это тебе за дочь!

Мне понадобилась добрых пару секунд, чтобы прийти в себя. Выпрямляюсь и краем уха слышу, как за спиной открылась дверь машины Данилова. Юлька с оханьем:

— Богдан! Папа, ты что творишь?! — попыталась выскочить, но я предостерегающе рыкнул, останавливая ее:

— Сиди там, Юля!

И уже Данилову.

— Полегчало, надеюсь? Потому что второго раза не будет. Я тебе не мальчик для битья, могу и ответить, — прощупав пальцем рассеченную губу, сплевываю кровь.

Вторая пощечина за неделю — иду на рекорд.

Данилов делает ко мне шаг. Сокращая между нами расстояние до вытянутой руки и понижая голос до шипящего рыка, выдает разочарованно:

— Скотина ты, Титов! — тыча пальцем мне в грудь. — Не ожидал от тебя такого. Друг называется!

— Прежде чем кидаться громкими словами, может, выслушаешь? — тоже перехожу на шипение, чтобы Юля, которая так и не села обратно в тачку, не слышала. Упорно игнорирую тот факт, что рассеченная губа кровит, а в ушах легкий гул. Краем глаза замечаю, что на нас оглядываются немногочисленные зеваки с парковки. Дерьмовое место для объяснений. Дерьмовый момент для признаний. Но что уж теперь?

— А тебе реально есть что сказать в свое оправдание? Удиви меня.

— Ну, во-первых, я не собираюсь перед тобой оправдываться. Заруби это себе на носу. Мы не сделали ничего такого, за что должны перед тобой падать в ноги. Ясно? Во-вторых, не будь бараном, Данилов! Я люблю твою дочь. Мне тоже не нравится такой расклад, но я ни черта не могу с этим сделать! Так бывает, Степ. И ты это знаешь. Видит Бог, я этого не хотел!

— Ты просто двуличная, лицемерная тварь!

Данилов стискивает кулаки и резко отшатывается, будто в последний момент удерживая себя от нового удара. Вспомнил, что в этот раз я отвечу? Нам уже далеко не двадцать, чтобы решать вопросы потасовкой, но если до того дойдет… Прекрасная первая встреча с будущим тестем! Запомним на всю жизнь. Детям и внукам рассказывать будем. Если не попереубиваем друг друга.

— Я не самый плохой вариант в мужья. Твои же слова, — напоминаю «другу» сказанное мне в отеле. — Я пытался. Честно пытался. Не могу!

— Ты и моя дочь — это отдельная тема. Я в бешенстве! Но это я как-нибудь бы пережил! — пригвождает к месту взглядом Данилов. — Но то, что ты повел себя как последний трус и мудак, молча увезя мою дочь, — убить тебя за это мало!

— Я был неправ.

— Вы оба наврали мне с три короба с этой гребаной базой отдыха. Ладно ты, но и дочь мою втянуть в это, серьезно? Взрослый мужик заставил врать молодую и глупую девчонку. Ей двадцать, мать его, лет, Титов!

Виновен по всем статьям. Даже сказать на это нечего. Еще с новогодней ночи меня поедом жрала совесть. Но при всем своем желании я физически не могу доказать это Степану. Любые слова будут пустым сотрясанием воздуха, тем более, пока он в таком состоянии на грани истерики. Без толку. Это как лупить мячом о стену — один хрен рикошетить будет в мою сторону. Поэтому развожу руками, выдыхая облако пара:

— Мне нечего на это ответить.

— Еще бы.

Понижаю градус накала, спокойно говоря очевидное:

— Ты мне не поверишь, но я не хотел, чтобы этот разговор случился здесь и вот так.

Данилов морщится и фыркает. Я продолжаю:

— Что бы я тебе сейчас не сказал, ты все равно воспримешь в штыки, потому что зол и взбешен. Любая попытка с моей стороны рассказать, как все было, будет сейчас звучать как оправдание, а я оправдываться за свои чувства не собираюсь.

— Гордость не позволяет?

— Так случилось, — игнорирую язвительный выпад друга. — Смысл махать кулаками после драки, Данилов? Ты злишься, я тебя понимаю. Я не прошу у тебя прощения или благословения — мне они на хер не нужны, потому что я от Юли не отступлю в любом случае. Только на нее злость срывать не вздумай, понял? Степ, она тут не при чем. Я накосячил. Я промолчал. Я в нашей паре «с яйцами», если тебе угодно, — возвращаю ему его же фразу, — мне и отвечать.

— Разумеется, тебе, Титов, — бросает Данилов. — Сумка Юлина где?

— Дай нам с Юлей вернуться в город. Я привезу тебе ее домой. Клянусь. Там и поговорим.

— Хера-с два, она поедет с тобой! Открывай багажник, блть!

Не слышит. Не хочет слышать. Для него я сейчас, как красная тряпка для быка.

Огибаю тачку и достаю из машины сумку. Данилов молча забирает ее у меня, закидывая в свой багажник, от души долбанув дверцей. Юля нервно топчется у двери, не решаясь подойти ко мне и опротестовать решение отца, когда тот бросает раздраженно:

— Сядь в машину, мы уезжаем.

— Пап, пожалуйста!

— Юлия Степановна, задницу свою посадила в тачку немедленно, иначе эта ваша встреча последняя в этой жизни, ты меня поняла?

Что мне остается в этой ситуации? Чтобы не усугублять ситуацию, только снова кивнуть в ответ на вопросительный и полный мольбы взгляд Юльки. Надеюсь, за эти дни она поняла, что при любом раскладе я ее не отпущу и буду биться до победного. И очень хочется верить, что, когда мой котенок едва не плача садится в машину отца, она не нафантазировала в своей голове ужасов моего предательства.

Я отхожу к машине, когда темный Мерс Данилова срывается с места. Поднимая столбы снега из-под колес, с ревом вылетает с парковки. Провожаю взглядом, снова оттирая пальцем каплю на рассеченной губе. Сука, в том же самом месте, куда пришелся удар Илоны! Сколько еще таких «пощечин» приготовила мне жизнь за мой выбор?

А, впрочем, плевать. Ради Юли готов принять все до одной. Последовательно отбиваясь от каждой.

Разворачиваюсь, огибаю тачку, ныряя в салон. Давлю по газам, срываясь следом за семейством Даниловых. Одной рукой вытаскивая телефон, набиваю Юльке сообщение:

Богдан: «Еду за вами. Люблю».

Юля

Перечитываю сообщение от Дана. Он едет за нами. Блокирую экран и, заерзав на сидении, оттягиваю ремень безопасности, оборачиваясь. Выглядываю в окно, позади нас по трассе и правда мчится знакомая Audi, сверкая фарами.

Богдан.

— Едет он, никуда не денется, — раздраженно бросает папа. — Упертый баран.

— Разве это плохо? — шепчу, папа ничего на это не отвечает.

Сердце кровью обливается. Я снова и снова прокручиваю в голове произошедшее на парковке. За что он так? Зачем ударил Титова? Я ведь видела и слышала, что Богдан ему ни слова грубого не сказал! Держался, хоть это тоже далось ему нелегко. А еще знаю, что Титов легко мог бы увернуться от папиного удара, но не сделал этого. Специально. То ли себя таким образом наказал, то ли папе дал возможность выпустить пар. Дурак! Теперь губа будет болеть…

Сжимаю в руках телефон, хочется вжаться в сиденье, слиться с обивкой и тихонько заплакать от безысходности. Смотрю на папу, он сосредоточен на дороге. Выглядит сегодня будто старше своих лет. Лоб избороздили хмурые морщинки. Небритый, волосы на голове в полном беспорядке. Ничего нет от вечно спокойного, улыбчивого и миролюбивого Степана Данилова, который встречает Новый год в пижаме с оленями. Который печет имбирные печеньки и громко смеется над моими шутками. Дан был прав — поставить в известность отца оказалось сложнее, чем я, наивная фантазерка, надеялась. Титов вообще во многом был прав.

— Ты злишься? — спрашиваю, когда уже становится невозможно молчать.

Даже радио и то в машине не играет. Тишина давит на барабанные перепонки.

— А ты как думаешь? — быстрый взгляд в мою сторону.

— Почему? Мы ведь не сделали ничего плохого…

— Такой у тебя идеал мужчины, Юль?! — взрывается па. — Трус и лжец? Я думал, мы с матерью воспитали тебя лучше!

— Что? О чем ты? Дан не такой! — вспыхиваю я. — Почему ты называешь его трусом?!

— Потому что, будь он мужиком, он бы честно пришел и все мне рассказал. О тебе, о себе и о вашем гребаном романе. Так поступают взрослые мужики, Юля. А не шкерятся по базам, заставляя наивных маленьких дурочек лгать своим родителям!

— Я не маленькая дурочка, папа! И он хотел! Богдан хотел все тебе рассказать сразу!

— И что же такого случилось, что запал пропал?

— Я случилась! Это я попросила Титова молчать. Он приехал ко мне тридцать первого декабря, чтобы признаться в чувствах. Он собирался уехать, чтобы не портить нам праздник. Я не дала, понимаешь?! — выпаливаю на духу. — И молчать до этой поездки на базу тоже попросила я. Это я виновата, Богдан тут совершенно не при чем!

— Не надо его выгораживать, — морщится па. — Он мужик, Юля. И он должен нести ответственность за свои поступки. Тем более в вашем случае, когда тебе, прости господи, двадцать, а ему сорокет.

Я упрямо сжимаю кулаки и не думая отступать:

— Я никого не выгораживаю. Подумай сам, сколько лет ты знаешь Богдана? Разве это в его характере — прятаться? Нет!

— Это, кстати, отдельная тема, — ухмыляется. — Юля, серьезно? Чем ты думала? Ты себе хоть отдаленно представляешь, что из этих отношений станет через десять-двадцать лет? Мы не молодеем.

— Думала. Не надо разговаривать со мной как с ребенком, — дую губы. — Я все понимаю, и то, что будет через десять лет, меня мало интересует. Я хочу жить и любить здесь и сейчас, ясно?

— Ясно, — кивает па. — Характером вся в мать. Взбалмошная фантазерка в розовых очках, — прозвучало на выдохе с небывалой нежностью. — Все-то у нее существовало по закону чувств. Законы логики отметались сразу.

— Раньше тебе это нравилось,

— А кто сказал, что сейчас мне это не нравится? — еще один короткий взгляд в мою сторону. — Но одним сердцем жить нельзя. Иногда надо включать мозги, — неодобрительно качает головой па. — Твоей матери я тоже это говорил.

— И что это значит? — ощерившись, как ежик, сажусь в пол-оборота к родителю в ожидании развернуто-нравоучительного ответа.

В такие моменты умудренные опытом взрослые любят выдавать нудные лекции, подстраивая собственных детей под вбитые их консерваторами родителями стандарты. Секс — это стыдно, дети — это цель существования женщины, жить вне брака — позорно и прочее бла-бла.

Я уже морально готовлюсь отбиваться, выгрызая собственную правду зубами. Но папа молчит. Задумчиво поглядывает в зеркало заднего вида. Богдан все еще едет за нами. Я не вижу это, но знаю. И только долгие пару километров спустя, нервно тарабаня пальцами по рулю, Степан Аркадьевич говорит:

— Юля, я не вечен, и всегда рядом с тобой быть не смогу, чтобы опекать и защищать.

— Что это за резкая смена темы? — хмурюсь я, стягивая с шеи шарф. В салоне неожиданно становится душно. По спине пробегает нервный холодок. Атмосфера в машине уже не такая напряженная, какой была по началу, но все равно неуютно. Так, наверное, и должно быть, когда вы с родителями говорите по душам. Тем более, если этот родитель — папа.

— Это не смена темы, а развернутый ответ, почему иногда надо думать головой, а не только сердцем.

— Не вижу связи.

— Жизнь не стоит на месте, и в наше время опираться только на чувства, как минимум, глупо. С каждым годом они все больше обесцениваются, и в игру вступает расчет, Юль. Везде. Не только в отношениях, но и в бизнесе, в работе, на сцене, если тебе угодно. Ты нужен, пока выгоден.

— К чему ты клонишь? Выдашь меня замуж по расчету? Сбегу!

— Я похож на отца-тирана? — наконец-то вздергивает уголок губ в легкой улыбке па.

— Нет…

— Ты влюбилась, понимаю. Пойти против тебя я не могу, так же, как и запретить тебе любить Титова, даже несмотря на то, что у вас разница в двадцать лет.

— Если любишь, это и не разница вовсе! — вставляю свои пять копеек, машинально теребя кулон балерины, подаренный мне Богданом.

— Ты моя единственная дочь и единственный родной человек. Я тебя люблю и боюсь потерять. Но я должен быть уверен, что человек, который рядом с тобой, надежен и верен.

— Богдан надежен. Ты же знаешь его, пап!

— Я знаю Титова как друга и бизнесмена. А Титов как мужчина — это немного другое.

— И? За ним водятся какие-то грешки? Ну, так это в прошлом!

— Мне бы твою слепую веру в людей.

— Я, может быть, и не знаю Богдана столько лет, сколько вы дружите, но точно знаю, что он человек чести и слова. Это я первая пришла к нему, в чувствах распинаясь. Я провоцировала и не отпускала, даже когда Богдан, как заведенный, повторял, что не подходит мне и что тебе это не понравится. Я тут злой гений, па, — посмеиваюсь, — Титов до последнего отталкивал меня.

— Идиот, что еще могу сказать? Такое золото и оттолкнуть.

— Это одобрение? — расплываюсь я в улыбке.

— Лирическое отступление, — бурчит папа. — Не так быстро, юная леди.

— Он из-за меня бросил свою Илону. Переедет в Питер. Уже решает этот вопрос.

— Надо же, и тут уже все распланировали? Охренеть! А на свадьбу вы меня вообще приглашать планировали? Или поставили бы перед фактом?

— Мы хотели сегодня, по возвращении в город, сразу во всем тебе признаться. Честно! Дай нам шанс! — как в детстве, складываю ладошки у груди, умоляя. — Пожалуйста, пап! Дай Богдану возможность все тебе объяснить. Прошу! Я очень, очень сильно тебя люблю! И его… его тоже люблю, понимаешь? Я не хочу, чтобы вы из-за меня ругались.

Папа вздыхает. Какое-то время мы едем молча. У меня все еще гулко колотится сердце в ожидании его вердикта, но мы уже не рычим друг на друга и воздух не искрит от напряжения — это плюс. Степан Аркадьевич «переварил» ситуацию и перебесился — это тоже плюс. Но Богдан все равно успел получить по лицу — это минус. Как он там? Злится? Расстроен?

Снегопад на улице усиливается, заметая лобовое. Щетки с жужжанием работают без остановки. За окнами сплошной непроглядный лес. Я только немного расслабляюсь и тут слышу:

— Врунье-подруге своей звони.

Сердце ухает в пятки.

— З-зачем? И ее будешь ругать? Ника тут с…

— Ее за пособничество выпороть мало! Но нет, устройте себе девичник.

— Зачем… — осторожно интересуюсь.

— Затем, что нам с твоим «суженым» нужно очень серьезно побеседовать. Возможно, на повышенных тонах и не смущаясь в выражениях.

— А…

— Без тебя, принцесса.

— Эм, — достаю дрожащими пальцами телефон из кармана, — только не вздумайте больше драться, ладно?

— Может быть, я и вспылил, но Титов заслужил удар в челюсть. В следующий раз хорошо подумает, прежде чем мне врать, тем более, когда дело касается моей дочери.

— Он не врал, я же говорю! Это я…

— Что ты, Юля?! Дуло к виску приставила и заставила молчать? Титов не каблук, он мог поступить в этой ситуации правильно, сразу мне все рассказав, вопреки твоим уговорам, если ты так хочешь. Это был его выбор заткнуться и соврать. Как бы тебе не хотелось верить в обратное.

Я поджимаю губы, замолкая. Чувствую, если продолжу упорствовать — злость папы зайдет на новый виток. А мы только-только достигли шаткого, но равновесия. Не будем снова будить в родители зверя.

— Хорошо. Я напишу Нике.

— «Привет» ей от меня пламенный передай, — зловеще зыркнул на мой телефон родитель.

Ох, чувствую Веронике ему под руку сегодня тоже лучше не попадаться. Ни сегодня, ни завтра, ни ближайшие пару-тройку недель…

Созвонившись с Никой, я «туманно» обрисовала ситуацию, и мы договориваемся встретиться у знакомого СПА-комплекса. Благо, подруга понимает меня с полуслова и даже не думает отнекиваться. Потом быстро набираю Дану смс:

Юля: «Папа выпроваживает меня из дома. Ждет тебя на тет-а-тет. Берегись! Он уже немного успокоился. Пожалуйста, постарайтесь без членовредительства! Люблю».

В ответ прилетает лаконичное «принято», а ровно через два часа, как только мы въезжаем в город, машина Богдана, всю дорогу плетущаяся за нами следом, исчезает с горизонта. Куда, интересно, он рванул?

Папа хмыкает, тоже замечая, что Титова нет, спрашивая:

— Струсил твой благоверный?

— Ты же знаешь: трусость — это не про него.

Но написать или позвонить Дану не успеваю. Мы подъезжаем к комплексу. Я сгребаю в пакет купальник и полотенце с тапками и, примирительно чмокнув родителя в щечку, выскакиваю из машины. Коленки, оказывается, дрожат. Боже! Я очень надеюсь, что в сорок лет мужчины не решают свои вопросы мордобоями!