Глава 41

Юля

В столовой тихо. Гнетуще. Хотя чего еще ожидать от больницы? Посетителей здесь нет, и пять небольших столиков пустуют. Тишину в помещении нарушает только гудение холодильника и шум машин за окнами.

Мы с Ириной Григорьевной сидим и молчим. Я кручу пальцами стоящий на столе стаканчик со своим кофе, мама Дана сверлит меня оценивающим взглядом. Первой этот разговор начинать я не намерена.

Я вообще не хотела с ней идти. Честно. Не уверена, что готова изображать вежливость. Но Ирина Григорьевна оказалась настойчивой женщиной. Вот только не особо торопливой и говорливой.

— Знаете, — говорю я в конце концов, взглянув на часы, — если вы привели меня сюда, чтобы молча рассмотреть, то я могу упростить вам задачу и скинуть фото. Изображать немую натуру я не готова, меня ждут.

— Смелая и дерзкая, я погляжу, — передергивает плечами собеседница. — Что ж, надо отдать должное моему сыну, в выборе своих женщин он последователен.

— Я просто устала, — говорю честно. — Почти двое суток без сна, и все те события, что были «до»… Я просто хочу спокойствия рядом с любимым человеком. Все.

— С таким мужчиной, как мой сын, спокойствие исключено. Именно поэтому я и вызвала тебя на разговор, деточка. Ты не понимаешь, во что ввязалась!

— Ирина Григорьевна, хватит. Вы совершенно меня не знаете! Вы даже не дали мне шанса понравиться вам!

— Зато я знаю своего Богдана. Он взрослый мужчина, у которого уже нет времени распыляться на пустые эмоции. Ему пора строить семью! Заводить детей, в конце концов! Своих! А не брать на воспитание чужую, прости господи…

— Чужую? — морщусь. — Это вы меня сейчас назвали ребенком?

— Ну, а кто ты? Сколько тебе лет? Восемнадцать-то есть? Школу закончила?

— Девятнадцать. И да, дети — не животные, их не заводят! Они появляются по большой любви!

Мама Дана закатывается от смеха. Я искренне не понимаю, что в моих словах ее так развеселило?

— По большой любви, — отмахивается, все еще посмеиваясь, Ирина, — ох, смешная ты. Молодая и наивная.

— Я что-то сказала не так?

— Наверное, я даже могу понять, почему мой сын на тебя повелся. Что-то новое, свежее, яркое и необычное. Этакая пестрая экзотическая птичка в голубятне. Вот только отношения, построенные на чувствах и эмоциях, заведомо провальны.

— Чушь!

— В двадцать, может, дети и появляются по любви, Юлечка, но, когда тебе сорок, — это не случай или вспышка страсти, а серьезная работа двоих. Но куда тебе это понять? В твои-то годы.

— Ну хватит! — собираюсь вскочить из-за стола, но рука Ирины Григорьевны, мертвой хваткой вцепившись в мое запястье, оставляет меня сидеть на месте.

— Ты хоть представляешь себе, как живут взрослые люди? — щурит глаза мама Богдана. — Ты — девчонка из обеспеченной семьи, все заслуги которой — это деньги родителей. Палец о палец не ударила. Представляешь, какой это труд и ежедневная работа — строить семью? Особенно, когда мужчина рядом статусный и обеспеченный. Вечно на работе, вечно занят, вечно окапавшись в проблемах! Это по началу кажется весело. Понимаешь? А потом начнутся ссоры, скандалы, истерики и взаимные претензии.

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите? Зачем вы все это мне говорите?!

— Хочу, чтобы ты не тратила свое время и время моего сына попусту.

— Мы любим друг друга!

— На любви не уедешь, в отношениях нужен холодный расчет! — давит интонациями женщина. — Любые отношения должны опираться на четкий план, а не на «хочу» и физическое влечение! И то, и другое имеет свойство проходить. Крепкие отношения — отношения построенные на выгоде. Услышь меня, дитя, ты не подходишь моему сыну! — едва ли не по слогам произносит последнюю фразу мама Богдана.

Меня цепляет. Пальцы сжимаются в кулаки. Слова бьют по больному, и я, не успев отфильтровать, выпаливаю:

— План и расчет, говорите? Тогда почему ваш статусный и обеспеченный муж от вас ушел, Ирина? Плохо рассчитали? Или план был нечетким?

Ирина Григорьевна захлопывает рот, выпучив на меня свои глаза. Хватка на моем запястье ослабевает. Я выдерживаю руку, потирая запястье. Женщина точно не ожидала от меня подобной дерзости на грани с грубостью.

Да, я знаю в общих чертах их с Андреем Титовым историю. Дан как-то за ужином рассказал. Знаю, что это был выгодный брак, который устроили родители для детей. И чем все закончилась, тоже знаю. И сейчас я эти знания облачаю в острую стрелу, которую выпускаю без лишних сожалений.

Это низко — бить по слабым точкам женщины, что в три раза старше. Но кто дал ей право разговаривать со мной в подобном тоне? Унижать и обижать? Я не ребенок! Я уже всем все доказала. В первую очередь себе! Я сильная, я смелая и я, черт побери, мудрая! Меня не сломали ни отказ Богдана, ни козни его бывшей, ни отчисление, ни даже пропажа Титова. Хватит! На Ирине Григорьевне мое терпение лопнуло, как перетянутый канат. С треском!

— Хамка! — вспыхивает моя визави, отходя от шока. — Кто тебе дал право лезть в мою жизнь?! Я на сорок лет тебя старше, будь добра, держи свой дерзкий язычок при себе!

— А кто дал вам право лезть в мою жизнь? — говорю, в отличие от Ирины, не повышая голос. — Указывать мне, как жить, как строить отношения, кого любить? А в жизнь Богдана кто вам дал право лезть?

— Он — мой сын.

— Но не ваша собственность!

— По-хорошему ты меня услышать не хочешь, — поджимает губы женщина. — Сними свои очки, малышка, ради тебя же стараюсь! Сколько продержатся эти отношения? Год? Пять? Ты ему надоешь и останешься с разбитым сердцем на обочине жизни. Не усмиришь ты его! Рядом с моим сыном должна быть мудрая женщина, которая сможет держать Богдана в своих руках. А ты?

— Ваш сын не марионетка, чтобы держать его в руках. Наши отношения — это наши отношения. Пусть год. Пять. Десять. Неважно! Но это НАШИ отношения и НАША жизнь! — выпаливаю, чувствуя, как на щеки набегает жгучий румянец. — Вы не можете прожить ее за нас! У вас был свой шанс построить свою семью, по вашим правилам. У нас с Богданом свой. И лишних советчиков нам здесь не нужно! — подскакиваю на ноги. — Может, мне и не сорок, но я прекрасно знаю, что я хочу от жизни. Знаю, куда иду и с кем иду. А вам, если хотите однажды увидеть внуков, лучше бы со мной дружить! Так то! — подхватываю два стаканчика с кофе и, гордо задрав подбородок, оставляю Ирину Григорьевну подумать над моими словами в гордом одиночестве больничной столовой…

— Серьезно? — хохочет Титов. — Прям так и сказала? — веселится, чуть ли не сгибаясь пополам. Полагаю, от последнего удерживают синяки.

— Ну хватит ржать, Дан! — дую губы.

Без толку. Он начинает еще заразительный хохотать. В конце концов я тоже не выдерживаю и сначала улыбаюсь, а потом тихо посмеиваюсь. Пьянея от собственной смелости. Обхватываю ладонями красные щеки, выдыхая:

— Капец! Представляешь? Я правда пригрозила твоей матери, что она не увидит внуков! Ужас… Я очень, очень плохой человек!

— Брось, — улыбается Титов, обнимая меня за плечи, заставляет залезть к нему под бок. — Я тобой горжусь, Юлька. Мать давно заслужила такой нехилый щелчок по своему любопытному носу.

— И все равно, я чувствую себя редиской, — утыкаюсь носом Богдану в шею, стыдливо зажмурившись.

Делаю неловкое движение в попытке его приобнять. Дан шипит, болезненно поморщившись:

— Ш-ш-ш… ребра… Юль…

— Прости! Прости-прости-прости! — тараторю, отдергивая руки.

— Все хорошо. Просто немного болит. А по поводу матери — меня она не слышит. А тебя… теперь, зная, что этот котенок умеет кусаться, матушка трижды подумает, прежде чем снова лезть в наши отношения. А вообще, это правда очень смешно! — судя по тону, снова лыбится Дан.

— Рада, что повеселила, — бурчу. — Что-то устала я клоуном быть для всех вокруг. Посмешище. Никто меня не воспринимает всерьез, — жалуюсь, шмыгнув носом.

— Я. Я воспринимаю, — сильнее сжимается рука на моих плечах. — Степа. Вероника. Все, кто тебя знает, поверь, и не подумают считать тебя клоуном. А те, кто не знает и судит по возрасту — дураки и трусы.

— Спасибо. Смешно, ты устал совсем. Тебе отдыхать надо, а я тут сопли распустила. На жизнь свою «тяжелую» жалуюсь.

— Поверь, я готов слушать тебя бесконечно. Твой голос круче любой колыбельной.

— То есть настолько тебе со мной скучно, да, что ты засыпаешь под мой голос? — охаю.

— Ю-Ю-Юля…

Я улыбаюсь. Наклонившись, клюю любимого мужчину в заросшую щеку. Еще один «чмок» запечатляю на его губах. Стараясь сильно на него не наваливаться и не прижиматься, чтобы ни в коем случае не сделать больно. Осторожно провожу ладошкой по груди и животу Титова, поглаживая.

— Кстати, кхм… — говорит Дан, — про внуков, Юль, — судя по тону, напрягается.

Я отстраняюсь.

— Да?

Дан мнется:

— Мы… ты…

— Ч-что?

Богдан отпускает взгляд вниз, предположительно в район моего живот. Секундная заминка. Стреляя глазами, спрашивает:

— Мы что, беременны?

Я аж дар речи теряю от неожиданности. Сложив губы в букву «о», опасливо кошусь на собственный живот. Переварив озвученный Титовым вопрос, охаю:

— Нет! Нет, конечно! С чего ты взял?

— Ну, мало ли, может, ты матери моей не просто так пригрозила. А мне сразу сказать побоялась. Если что, то я… счастлив. Правда! И…

— Я не беременна! Нет! Да мы же… мы предохранялись! Да же? У тебя же все было под контролем?

— Как много «же», — ухмыляется Титов. — Контроль контролем, а в жизни бывает всякое…

— Богдан!

— Просто хочу уточнить, — улыбается Титов, обратно притягивая к себе, целуя в нос, — что бы ни случилось, не бойся мне рассказать. Никогда и ничего, Юль! Вместе мы все решим и со всем разберемся. Идет?

Черт! Я слышу, как на моей шее захлопнулся капкан.

— Мхм, — кусаю губы, зажмурившись.

Сердце начинает бахать, как ненормальное.

— Не слышу уверенности в тоне, — щиплет меня за ягодицу Дан.

— К разговору о честности, — вздыхаю, понимая, что умолчать об отчислении не получится.

— Так…

— Ты только сильно не нервничай и не напрягайся, ладно?

— Котенок, я еще на твоем «мхм» напрягся. Выкладывай, давай.

— В общем, тут такое дело… Меня отчислили из академии…

Секундная заминка и… бум!

— Юлия, мать твою, Данилова, и ты молчала?!