Часть 29

***

Полуразрушенное строение ничем не напоминало монастырь. От былого места духовных подвигов монахов остались разветвленные узкие галереи и маленькие кельи с прогнутыми потолками, которые, того и гляди, обвалятся на голову. Даже при свете керосиновых ламп здесь было жутко. Заколоченные ставни и двери, удерживая почву, трещали. Ночью в переходах слышались чьи-то шаги и невнятное бормотание. Зимой стены покрывались заиндевелыми разводами – в них угадывались существа из преисподней. Летом стены «плакали», и в любое время года под ногами чавкало и хлюпало.

У Братьев не поворачивался язык называть развалины монастырем. «Чистилище» звучало слишком напыщенно, «подземелье» – слишком обыденно. Откуда взялись «катакомбы», уже никто не помнил. Но слово – большинству непонятное – сектантам пришлось по душе. Они произносили его и будто проваливались в подземный мир.

Монастырь никогда не пустовал. Чуть ли не каждый день Братья приводили сюда новую заблудшую овцу. Грешнику – независимо, женщина это или мужчина – выдавали мешок из рогожи, наполненный под завязку солью; в праведном учении соль символизирует грехи. С утра до ночи человек был обязан бродить по галереям, читая молитвы и волоча за собой неподъемный куль. В рогоже были проделаны маленькие отверстия: чем больше соли высыпалось, тем меньше оставалось неискупленных грехов, и тем скорее грешник мог вернуться домой.

Попав в чистилище, люди бойко хватались за прошитые сверху мешки, мечтая поскорее опустошить их – наказание казалось легким. Обливаясь потом, тянули ношу по сырому полу промозглых галерей и радовались каждой крупице, выпадающей из дырки. Рогожа – ткань, стойкая к истиранию – быстро вбирала в себя влагу, соль тяжелела, уплотнялась и становилась твердой как камень.

Измученные люди днем продолжали молиться и таскать за собой окаменевшие «грехи», а ночью, жертвуя сном, били ногами по мешкам и ногтями выковыривали из отверстий осколки соляной глыбы.

Порой в чистилище появлялся Праведный Отец. Глядя в фиолетовые глаза, мученики выворачивали душу наизнанку, признавались в своих грехах, в грехах родственников и соседей. Каялись самозабвенно, искренне и даже не подозревали, что обрекали родных и знакомых на те же самые муки.

Проходили дни, но мешки ничуть не становились легче. Рвались связки, вылетали суставы, вылезала грыжа. Соль разъедала кожу. Сдавался разум. Человек выдерживал ровно столько, сколько мог выдержать. И тогда Праведный Отец назначал День Покаяния, чтобы единоверцы отпустили грешнику оставшиеся грехи. Человека под руки выводили из ворот обители Братства. Он падал на четвереньки, на исходе сил полз по дорожке, огороженной красными камнями, и на грани безумия молил всех и вся о прощении.

Малику провели в келью, расположенную в тупике коридора. Как в насмешку, выдали куль. Точнее, Брат приволок его в каморку и, смахнув с виска струйку пота, объяснил, что с мешком надо делать. Еще не придя в себя от произошедшего, Малика сидела на лежанке; ни подушки, ни матраса, одни полусгнившие доски. В коридоре напротив распахнутой двери горела керосиновая лампа. В застывшем свете по стенам, будто слезы, катились капли. Возле дверного проема стояло ржавое ведро, в нем плавала жестяная кружка. Воняло плесенью и гнилью.

Глянув на куль, прислоненный к лежанке, Малика усмехнулась: в нем соль, а не песок – повезло несказанно. С седьмой попытки удалось зачерпнуть из ведра воды – пальцы не хотели сгибаться, и кружка выскальзывала из рук. Свалив мешок и усевшись сверху, подставила кружку под тончайшую струйку соли. Прошел час, может, два, пока получился крепкий раствор. Зубами разорвала подол платья и, обработав раны раствором, обмотала кисти рук красными шелковыми лентами. В изнеможении рухнула на доски и провалилась в черную яму.

Разбудил чей-то взгляд. Малика села. Пошевелила онемевшими пальцами. Чувствительность вернулась с тысячами иголок. Это хорошо…

– Днем ты должна искупать грехи, – сказал Брат, стоя в дверном проеме. – Спать будешь ночью.

– У меня нет грехов, – промолвила Малика, легонько сгибая пальцы. Покалывание сменилось жжением. Это тоже хорошо…

– Ты должна…

– Я должна принять горячую ванну, переодеться в чистую одежду, сходить к лекарю, а потом лечь в теплую постель, – проговорила Малика, вскинув голову. – Это всё, что я должна.

– Вытащи мешок из кельи.

– Он мне не мешает.

– Возьми мешок!

Малика вытянула руки:

– Как?

Брат мазнул взглядом по красным лентам, пропитанным темно-бордовой кровью:

– Зубами.

Малика подошла к нему вплотную:

– Где у вас ванная комната?

– Здесь нет ванной.

– А туалет?

– По коридору направо. Но ходить ты можешь, только таская за собой свои грехи.

Малика оглянулась на куль:

– Не понимаю, когда я успела столько нагрешить? – Вновь перевела взгляд на Брата. – Пропусти.

– Возьмешь мешок, пропущу.

– Тогда мне придется сделать свои дела прямо здесь. – Малика приподняла подол. – Будешь смотреть?

– Первый и последний раз, – сказал Брат и посторонился.

Туалет находился за дверями с решетчатым оконцем. Малика стояла на пороге и не могла себя заставить войти в провонявшую испражнениями клетушку. Возле передней стены в полумраке просматривался деревянный настил с вырезанными дырами. На полу блестела то ли глина, то ли грязь. На это можно было бы закрыть глаза, если бы не босые ноги. Малику привели в подземелье сразу после собрания Избранных. Спускаясь по сверкающей лестнице из белого камня, она не предполагала, где окажется. Но если бы даже догадалась, сапоги или туфли ей никто бы не дал.

– Заходи, – прозвучал за спиной голос Брата.

– Там грязно.

– Не грязнее, чем в твоей грешной душе.

Малика обернулась:

– Как-то я приехала в маленький поселок, и со мной захотел поговорить больной человек. Он согрешил и хотел покаяться. В этом селе духовного отца не было. И в соседнем не было. Человек не мог оставить слепую жену одну с детишками и пойти в далекий храм. Он мучился, терзался угрызениями совести, но никому не мог признаться в том, что сделал. Этот грех настолько извел человека, что у него начался нервный тик конечностей. Знаешь, что это такое?

В непроницаемых глазах Брата промелькнуло что-то, напоминающее любопытство:

– Не знаю.

– Человек не мог спокойно стоять. Все время пританцовывал и подпрыгивал. Смотреть на него было жутко. Пожилой мужчина, натруженные руки, строгое лицо, а дергается, как кукла на резиночке.

– Бог наказал, – промолвил Брат.

Малика покачала головой:

– Шли дожди, урожай сгнил на корню, землю размыло – ступить нельзя. Безлошадные из сел не выходили. Люди голодали. Голодали жена и детишки этого человека. А его зажиточный сосед привез из города продукты. Вытащил сумку из телеги, поставил под навес, чтобы водой не залило. Сам быстренько повел лошадь в конюшню. Сердобольным к животине оказался. Пока распряг, пока сена подкинул. Вернулся – в сумке нет булки хлеба.

– «Танцор» украл? – поинтересовался Брат.

– Сосед кинулся к нему. Мол, так и так. Может, в окошко смотрел, может, видел, кто взял. А этот: «Видел, как собака сумку обнюхивала». «Какая собака?» «Твоя собака». Сосед вытащил пса из будки и свернул ему шею. – Малика тяжело вздохнула. – Сейчас я чувствую себя, как эта собака перед смертью. – Повернулась к туалету. – Можно попросить фонарик? Хочу видеть, на что наступаю.

Через пару минут Брат принес огарок свечи… и женские ботинки.

Малика вернулась в келью подавленная, опустошенная. Села на лежанку, сложила на коленях руки; ладони горели огнем. Перед тем как уйти, Брат предупредил: если она не будет слушаться, то пробудет в чистилище очень долго. Малика невесело улыбнулась – вероятно, так долго, пока холод не вытравит из тела все крохи тепла, пока воздух, пропитанный солью, не издырявит легкие, а походы в туалет не сведут с ума.

Дождавшись, когда в коридоре затихнет хлюпанье под сапогами Брата, Малика осмотрела дверь – ни щеколды, ни защелки, – притворила створку. Почему-то так казалось, что теперь она в безопасности. Свеча догорела, стало темно, как в могиле.

Малика выглянула из комнатушки. Справа тупик, пропитанный зловонием. Туда она пойдет лишь в самом крайнем случае, когда сил терпеть уже не останется. Убегая влево, коридор резко поворачивал. Из-за угла доносились непонятные звуки, будто кто-то не слишком настойчиво тер наждачным кругом по камню.

Малика пошла на шум. Завернув за угол, прижалась спиной к влажной стене. Мужчина средних лет – в обносках, грязный, с опухшим лицом и полубезумным взглядом – волочил по полу мешок. Заметив Малику, споткнулся, упал. Немного отдышавшись, вновь вцепился в мешковину. В глубине коридора появился человек в черном балахоне и устремился к Малике.

Она влетела в келью. Обхватив себя за плечи, заметалась. Это не страшная сказка, как ей показалось вначале. Это реальность. Праведный Брат не запугивал, когда знакомил ее с правилами подземелья.

С горем пополам Малика вновь сделала свежий раствор, промыла раны. Прополоснув в кружке шелковые бинты, обмотала кисти. Старалась ни о чем не думать, но нет-нет и прислушивалась к шуму в коридоре. Шарканье порой затихало, и был четче слышен треск заколоченных ставней на окне.

Кто-то грозно прокричал: «Все по кельям». Наверное, наступила ночь. Появилась уродливая старуха в нелепом кружевном чепчике – при последнем наместнике одна из кухарок расхаживала в похожем чепчике по кухне и всем говорила, что в нем чувствует себя непорочной девицей. Старуха поставила тарелку с лепехой каши на лежанку рядом с Маликой. Проверила, есть ли вода в ведре, и удалилась.

Вновь пришел Брат. Переступив порог, спросил:

– Почему грешник захотел с тобой поговорить?

– Какой грешник?

– Ну тот… о ком ты рассказывала.

Глядя в пол, Малика пожала плечами:

– Захотел и все.

– Ты Праведная Мать?

Малика подняла голову. Черной повязки на руке сектанта не было. Значит, кто-то из Избранных проболтался, и слух о ней пополз среди рядовых Братьев.

– В каком-то смысле – да.

– А точнее.

– Я моруна.

– Никогда не слышал. Это кто?

Малика присмотрелась к Брату. Сколько ему? Лет двадцать пять, не больше. Гладкое лицо, ровный нос, длинные пепельные волосы, в дымчатых глазах холод. А в груди вместо сердца доска, исписанная Праведным Отцом. Откуда человеку, взращенному на проповедях, знать о морунах? Что он вообще знает о жизни?

– Как тебя зовут? – спросила Малика.

– Праведный Брат.

– Необычное имя. Кто придумал? Мать или отец?

На губах сектанта появилось подобие улыбки.

– Отец. Праведный Отец.

– Меня зовут Малика. Если хочешь, называй меня по имени.

– Если захочу.

Малика кивнула:

– Договорились. Моруны – это древний народ.

– Моруны… – повторил Брат и, сведя брови, уставился на куль. – Нет. Не слышал. Этот человек знал тебя?

– Мы виделись впервые.

– Почему он захотел тебе признаться?

– Он думал, что я отпущу ему грехи.

– Ты имеешь на это право?

– Он так думал.

– Даже в твоем мире есть Бог. «Танцор» искупает грех болью.

– Какой грех?

– Воровство, – промолвил Брат, явно удивленный непониманием Малики.

Она принялась разбинтовывать руку – сквозь ленты вновь просочилась кровь. Если шелк не прополоснуть, он присохнет к ранам.

– Все намного сложнее. Он не раскаивался в том, что украл хлеб. Он винил себя в смерти невинной собаки. – Малика принялась разбинтовывать другую руку. – Ты бы не мог набрать в кружку воды и насыпать туда много соли?

Немного помедлив, Брат шкрябнул кружкой о стенку ведра, присел перед мешком:

– Много – это сколько?

– А сколько получится. Она плохо высыпается.

Брат придавил мешок коленом, покатал, как кусок теста:

– Что ты ему сказала?

Малика еле сдержала улыбку. История зацепила молодого мужчину. До сих пор он слушал другие истории – не столь приземленные.

– Я сказала: «Я отпускаю тебе грехи. Тебе стало легче?» Он подумал и ответил: «Нет». Тогда я сказала: «Бог отпускает тебе грехи. Тебе стало легче?» Он ответил: «Нет». И расплакался. Я взяла его за руку и сказала: «Грехи искупают благими делами, а не слезами. Иди к соседу и во всем признайся. Возможно, он простит тебя. А может, будет ненавидеть. Но тебе станет легче. Потом приюти щенка и заботься о нем, как о своем ребенке. И тебе станет легче. Каждый день делай хорошие дела и не думай о прощении Бога. А потом я приеду и спрошу: «Тебе стало легче?»

Брат поставил кружку с раствором на лежак:

– Ездила?

– Нет. Не успела.

Брат посмотрел на тарелку:

– Почему не ешь?

Малика повернула руки ладонями кверху:

– Не получается.

– Болит?

– Терпимо.

– Зачем ты это сделала?

– Тяжело объяснить. – Малика скинула с ног ботинки. – Я их помыла, как смогла. Забери. Ты ведь с кого-то их снял?

– Их кто-то забыл, – сказал Брат и вышел из кельи. Через несколько секунд вернулся. – Меня зовут Сибла. Но мне мое имя не нравится.

– Почему?

– Звучит, как «слабый».

– Звучит как «сила».

– Ты хочешь меня успокоить.

– Моруны никогда не лгут.

– Никогда-никогда?

– Моруны говорят правду или молчат.

Сибла удалился. Малика откинулась на стену, закрыла глаза. Пережить одну ночь, всего одну ночь, и Крикс вытащит ее.

Вопреки ожиданиям и опасениям о пленнице словно забыли. Дни начинались с появления молчаливой старухи в чепчике, заканчивались очередной лепехой каши. Пользуясь странным затишьем (если бы знать: перед чем?), Малика занималась руками или вышагивала по коридору – от туалета до поворота и обратно. Она бы прошлась по чистилищу, побеседовала бы с грешниками или с Братьями, но, завернув за угол, наталкивалась на человека в черном балахоне. Приставленный к ней тюремщик – тяжелый взгляд исподлобья, заячья губа, одно плечо выше другого – преграждал дорогу, и чутье подсказывало: с ним лучше не спорить.

Ночью Малика не решалась выйти из кельи. Пугало всё: шорохи, скрипы, стоны. Огонек в керосиновой лампе напротив двери вдруг принимал причудливые формы, будто это был не огонь, а пластилин, из которого кто-то невидимый лепил непонятные фигурки. Ни с того ни с сего хлопала дверь в туалете, которым никто, кроме Малики, не пользовался.

Она не хотела предстать перед Отцом напуганной, слабой. Стараясь ни о чем не думать, сутками напролет считала капли на стенах, трещины на потолке, удары сердца. Однако мысли, одна горше другой, прорывались сквозь хлипкий заслон: Крикс не приехал, стражей схватили, бедный Мун… – и хотелось выть.

Наконец появился Сибла. Увидев в дверном проеме высокую стройную фигуру, Малика спросонья не узнала его. Опустила ноги на пол, принялась надевать ботинки.

– Ведьма, – выплюнул Брат.

Он стоял спиной к лампе, и выражение лица нельзя было рассмотреть, зато голос без помех выдавал чувства – обиду вперемежку с презрением. Малика вяло улыбнулась. Праведный Отец пошел в наступление.

– Ты верховная жрица морун? – спросил Брат.

Малика потеряла дар речи.

– Это правда? – добивался Сибла.

– Кто тебе сказал? – выдавила Малика.

– Так это правда?

– Нет.

Сибла сделал шаг в сторону, чтобы на Малику упал свет лампы:

– А говорила, что моруны не лгут.

– Я могла стать жрицей, но не стала. Кто тебе сказал?

– Жрицы поклоняются идолам. Идолам поклоняются ведьмы. Ведьмы – сильнейшее оружие сатаны. С их помощью он может разрушить все, что построило Братство. Ты ведьма, и ты заслуживаешь смерти. Я был бы счастлив убить тебя, но Избранные запретили к тебе прикасаться. Я хотел сказать это тебе в лицо, чтобы ты знала, как я тебя ненавижу.

Малика поднялась:

– Сибла…

– Забудь мое имя, ведьма! – выпалил Брат и скрылся.

Малика рухнула на доски. О том, что ей предначертано стать верховной жрицей, знает только Мун. Они заманили старика в Авраас? Но как? Кто о нем проболтался: Драго или Мебо? Или... Муна привез Крикс? Надеялся, что старику удастся уговорить сектантов отпустить ее?

Застигнутый врасплох человек способен на безрассудные поступки. Малика бросилась к облаченному в балахон тюремщику. Попросила позвать Праведного Отца. Она была готова на все, лишь бы вновь обнять Муна и сказать, как сильно его любит. Тюремщик не сдвинулся с места – мол, сегодня День Веры, и Отец будет очень занят. В такие дни его никто не беспокоит, и в чистилище он не приходит.

Вернувшись к себе, Малика ужаснулась – что она творит? Ее пытаются сломать, свалить, уничтожить до конца, и она сдается…

Дрожащими пальцами сдавила виски. У нее есть имя Брата. Но если провести ритуал и «стереть с зеркала пыль», сектант не изменится. Страдает и меняется в лучшую сторону лишь тот, кто осознает, что поступил плохо. Даже если оправдывает свои деяния, даже если уверен, что иначе поступить не мог, в душе – где-то очень глубоко – он все равно понимает, что совершил нечто ужасное.

Сибла вырос под крылом Братства, и его разум пропитан извращенным учением. Он смотрит на мир другими глазами. Он потерявшийся, но не потерянный. Однако сейчас ждать от него помощи бессмысленно.

Прошел один из самых тяжелых дней в жизни Малики. Наступила долгая ночь. Из глубины лабиринта доносились стоны, раздавалось эхо шагов, скрипели ставни, «рыдали» стены. Малика ничего не видела и не слышала. После ухода старухи она заставила себя уснуть – ей нужны были силы.

– Храни тебя Бог, – прозвучал волшебный голос.

Малика открыла глаза, повернула голову набок. Посреди кельи стоял Отец. За его спиной возвышались несколько Братьев, среди них был Сибла.

– Как спалось? – с улыбкой поинтересовался Отец.

Малика села:

– Хорошо.

– Я оставил тебя в живых, надеясь, что когда-нибудь выведу тебя на чистую воду. И это когда-нибудь настало.

Малика усмехнулась:

– Так быстро?

– Что поделаешь? С каждым днем время бежит все быстрее. – Отец сцепил на животе пальцы. – Я знаю, кто ты.

– И кто же я? – спросила Малика, рассматривая раны на руках. Последние две ночи она перестала их забинтовывать.

– Ты ведьма.

– Нет. Я моруна.

– Ты ведьма, и я могу доказать.

– Да пожалуйста.

– Раздевайся.

– Зачем?

– Покажи нам метки дьявола.

– У меня их нет.

– Есть. Чуть ниже поясницы.

– Это письмена, а не метки дьявола, – сказала Малика, устремив взгляд на Отца. Похоже, он знает кое-что о морунах. Это уже хорошо…

Отец оглянулся на спутников:

– Слышали? Метки есть. – Повернулся к Малике. – Ты пособница сатаны.

– Я моруна.

– Это одно и то же. Признайся, что ты поклоняешься дьяволу, и я тебя отпущу.

– Отпустите? Куда?

– На все четыре стороны.

Малика пристально всматривалась в лица сектантов, но видела неподвижные маски. Что бы они ни задумали, ей надо выйти из обители Братства. Сидя в келье, она ничего не добьется.

– Признайся! – требовал Отец.

– Признаюсь. Я поклоняюсь дьяволу, – промолвила Малика и заметила, как Сибла расширил глаза – а ведь он не верил…

– Покайся в грехах.

– Каюсь.

– Прилюдно.

Поднявшись с лежанки, Малика обвела Братьев взглядом:

– Каюсь во всех грехах.

– Не здесь, – произнес Отец. – Грехи отпускаем не мы. Грехи отпускает Авраас. Ты поползешь по Дороге Покаяния. Перечислишь всё, что натворила в своей гадкой жизни. Скажешь, что отрекаешься от сатаны. Скажешь, что отныне веруешь в Бога. И если Авраас тебя простит, ты будешь свободна.

Малика вздернула подбородок:

– Да будет так.

– За тобой придут, – промолвил Отец и удалился.

Переступив порог последним, Сибла оглянулся:

– Молись.