Глава 11

* * *

Сибла приобрёл амулеты от сглаза — глиняные бляшки с изображением хлыста. Один прикрепил к колонне возле входа в дом молитвы, остальные раздал Братьям, хотя к ним и до покупки амулетов никто не приближался.

Праведный Отец — мир его праху — разбирался в психологии толпы. Знал, как подчинить её словом и взглядом, и умело держал жителей Аврааса в повиновении, будучи невидимым, — например, находясь в стенах обители Праведного Братства. Для этого он окружил себя сподвижниками, чья внешность приводила людей в благоговейный трепет. Научил их правильно ходить и смотреть. Придумал одежду — нечто среднее между одеянием ангела и воина. И Братья, патрулируя улицы города, действительно чувствовали себя ангелами-воинами, спустившимися с небес, чтобы карать грешников.

Сам Отец носил обычные костюмы, его оружием были тягучий завораживающий голос и тёмно-фиолетовые глаза, подобные мерцающим кристаллам. Глядя в них, человек ощущал себя кроликом на разделочной доске: изворачиваться и сопротивляться бессмысленно.

Братья хранили обет безбрачия до двадцати пяти лет. Потом некоторые переходили в касту праведных поселенцев и обзаводились семьями. Остальные продолжали нести службу, надеясь попасть в касту Избранных. Чёрная повязка на рукаве плаща таила в себе массу возможностей: сочинять для Праведного Отца проповеди, посвящать в таинство Братства новичков, судить, наказывать, заботиться о Праведных Сёстрах.

Братья забрали Сиблу, когда ему исполнилось десять. До этого он жил с матерью в пригороде Аврааса, в тихом селении Гнездовье. Мать говорила, что его отец — ангел, и Сибла этим гордился. А ещё мать говорила, что она падшая, и Сибла думал, что падшие — это женщины с детьми, оставленные божьими посланниками на волю Бога. В Гнездовье почти у всех детишек отцами были ангелы, а матери были падшими.

Когда на башне звонил колокол, мать давала Сибле корзинку с едой и закрывала его в комнатке, где он сидел до позднего вечера, а иногда до утра. В их доме было четыре комнаты: две крохотные спальни, кухня и чуланчик. Повзрослев, Сибла понял: если бы не крысы, с которыми мама никак не могла справиться, он ютился бы в чулане.

Сибла боялся темноты, плакал, стучал в двери. Постучал бы в окно, но не мог до него дотянуться. Мама купила ему щенка и запирала их вдвоём.

Сибла подрос. Собачка, к огромной радости, осталась такой же маленькой и сумела избежать цепи и будки. Пушистый комок, как и прежде, скрашивал одиночество и разгонял детские страхи звонким лаем. А Сибла теперь видел из окна ангелов — стройных высоких мужчин, — вышагивающих по улице. Гадал, кто из них его отец, и удивлялся: как им удалось затолкать крылья в рукава белых плащей?

Если во двор заходили два или три божьих посланника, то Сибла уже знал, что его выпустят из комнаты поздно вечером. Если к крыльцу их дома шло много ангелов — мама не приходила поцеловать Сиблу перед сном, и ключ в замке двери проворачивался утром.

Сидя взаперти, он показывал собачке картинки из Святого Писания, ел, пил, нужду справлял в ведёрко, установленное в углу за занавеской. Ночью все звуки исчезали, кроме одного: скрипа панцирной сетки. Сибла тоже любил прыгать на маминой кровати. Поглаживая собачку, слушал скрип и улыбался, представляя, как маме сейчас весело.

После таких ночей она лежала целый день. Сибла думал, что её укачало, его тоже укачивало на качели. Только Сиблу после качелей рвало, а мама тихонько стонала.

Наконец ангелы перестали навещать их. Звонил колокол, мама загоняла Сиблу домой, запирала двери, готовила ужин. Весь вечер они играли с собачкой и засыпали в обнимку на маминой кровати. А утром находили на крыльце коробку с продуктами, иногда в ней лежал кошелёк с деньгами. У мамы вырос живот, а потом у неё вдруг появилась дочка…

Когда ангелы пришли за Сиблой, мама плакала, собачка, закрытая в чулане, скулила, а сестра сидела на подушке, прижимая к себе тряпичную куклу, и не знала, что ей делать: плакать или скулить.

За шесть лет, проведённых в приюте для праведных мальчиков, Сибла забыл мать и сестру. Он сам запечатал память, когда узнал, что женщины — порождение ада, ибо только сатана мог сделать женское тело непристойно соблазнительным. На стене общей спальни было написано: «Раздвигая ноги, женщина завладевает вашим рассудком, а вашу душу дарит сатане».

В шестнадцать лет Сибла вступил в Праведное Братство, в двадцать стал надзирателем в катакомбах, а в двадцать два его назначили старшим смотрителем чистилища. В двадцать пять он пополнил бы ряды Избранных, если бы Праведный Отец не отправил в подземный монастырь моруну.

Чем она взяла Сиблу? Да ничем. Она открыла его память рассказом о задушенной собаке. Воспоминания нахлынули не сразу. Сначала появилась на душе тяжесть, затем при вое волка защемило сердце, потом в плаче грешницы в одной из комнат чистилища почудился знакомый плач. И вдруг приснилась мама. Пепельные волосы и дымчатые глаза, совсем как у него. Мягкие пальцы на его щеке. Тихий голос: «Не бойся, сынок, я рядом…»

Признание Праведного Отца в грехах низверглось на Братьев водопадом, придавило, расплющило. Сибла долго не мог прийти в себя. Вытаскивал из сумки белый плащ и утыкался в него лицом. Ну как же так? Мы же ангелы…

Гнездовье опустело. Сибла не знал, где искать мать и сестру. Он не помнил их имён и сомневался, что имена были. Ковырялся в памяти, но в голове звучало: «Доченька. Иди к сестрёнке. Слушайся братишку. Обними маму. Спи, сынок». Сынок, сынок… Наверное, Сибла сам придумал себе имя.

Год скитаний в поиске цели, смысла, сути, слова, хоть чего-то, ради чего стоило жить, привёл его в замок правителя. Но человек, который поддержал бы и направил, уехал в Ракшаду. Ещё год скитаний забросил Сиблу в Рашор. Вырвавшись на волю, он пообещал себе не возвращаться в ад. Но пути божьи неисповедимы. И вот Сибла снова в Рашоре. Замер, застыл, не понимая, как уничтожить сатанинское отребье. Явиться ангелом-воином, и тебя затопчут, разорвут. Притвориться частью ада — но что делать с душой, выкованной Праведной верой? Грехи Праведного Отца — грехи не веры, а вероотступника. Праведная вера чиста как божья слеза.

Проповеди, нацеленные на подонков, читал Людвин. У него был неплохой голос, но не было взгляда, способного заманить и удержать людей в доме молитвы. Слушатели иногда уходили посреди службы, и редко кто приходил ещё раз.

Братья, чей взгляд мог загипнотизировать, не хотели произносить ту чушь, что писал Людвин, и выступали в роли исповедников. К ним шли старики; обмусоливали давнишние обиды, жаловались на детей и внуков, кляли правителя за маленькое пособие по старости, однако никто не говорил о преступлениях, будто Рашор обычный город, и жители обычные люди, и семейные перебранки на кухне — это самое страшное, что здесь происходит.

Сибла ненавидел этот город. Ночью, опуская голову на подушку, задавался вопросом: что удерживает его в Рашоре? Малика. Кто она ему? Никто. Почему никто распоряжается его жизнью? И не находил ответа. Может, Праведный Отец был прав, и моруны действительно ведьмы?

Приходило утро, Сибла открывал двери дома молитвы и с высокого крыльца улыбался горожанам, столпившимся за резной оградой. А людей интересовали волки в вольерах. Заметив Сиблу, толпа разбредалась. Оставались несколько стариков, желающих подремать под голос Людвина. Сектанты часами просиживали в подвале особняка, пытаясь придумать, как выявить главаря бандитской группировки.

Наконец Сибла понял, что держит его в аду — Братья. Он не может сбежать один и прослыть трусом и предателем. Сектанты должны сами поднять вопрос о побеге. Внутренний голос нашёптывал: не торопись, и Бог поможет. Бог не обращает внимания на дураков, а здесь, в центре преисподней, очутились вовсе не дураки. Здесь свет Его очей, здесь божьи искры. Бог любит тех, кто любит Его.

После вечерней службы Братья делились на группы и отправлялись на прогулку по городу, чтобы потом на карте отметить злачные места и подозрительные дома. Людвин и Сибла в это время планировали расходы на следующий день. Пожертвований не наблюдалось. Деньги таяли. Волки голодали.

Людвин предложил пройтись по ресторанам и договориться о покупке пищевых отходов. Сибла сначала воспротивился: волкам надо мясо, пусть даже урезанная пайка. А потом согласился, прикинув, что поддельные документы Братьям обойдутся в кругленькую сумму, и экономия как раз кстати.

Удачно посетив с пяток заведений, Людвин и Сибла возвращались домой. Дорога лежала через рынок. Запоздалые покупатели бродили между прилавками, уставшие продавцы отдавали товар за бесценок. Скоро на город опустятся сумерки, попробуй уследи за корзинами, тележками и кошельками. В темноте не спрашивают: есть у тебя амулет или ты залётный приезжий.

Солнце подныривало под козырьки рядов, сплетая тени людей, навесов и столбиков-опор. Взрываясь алым светом в пустых проёмах, обдавало народ закатным теплом. Солнце ошиблось: его место в раю, не здесь. Сибла скользил взглядом по лицам: хмурые, приветливые, утомлённые, добродушные, озабоченные. Лица, как лица, но души: подлые, изгаженные, изуродованные.

Сквозь гул голосов прорвался девичий крик:

— Не надо. Пожалуйста. Не надо. Помогите.

Людвин ускорил шаг. Сибла вытянул шею и закрутил головой, силясь определить, откуда донёсся зов.

— Идём же, идём! — прикрикнул Людвин, оглянувшись.

— Кто-нибудь… Не надо…

Продавцы принялись перекладывать товар с места на место, покупатели стали проверять карманы и сумочки. Пробежала гурьба мальчишек: «Девку насилуют». Сибла сделал несколько шагов. Оказавшись на перекрёстке проходов между прилавками, посмотрел в ту сторону, куда помчалась детвора, и зажмурился от ярких лучей.

Неужели в этом месте только солнце такое щедрое на тепло и чистый свет? Если он — ангел-воин — будет постоянно скрываться в тени, божья искра погаснет. Но если лезть на рожон, искру потушат. Он Белый Волк, а волки не дают самок в обиду. Но в беде не самка волка.

Раздался хриплый смех, прозвучала мольба. Путаясь в мыслях и споря сам с собой, Сибла двинулся на гул голосов.

— Совсем спятил? — произнёс Людвин, вцепившись ему в рукав. — Мы же договорились не ввязываться.

Высвободив руку, Сибла свернул и оказался в тени навеса. Пробираясь через ораву весёлых мальчишек, раздавал увесистые подзатыльники направо и налево: «Брысь отсюда. Живо!» Втягивая шеи в плечи, подростки одаривали его отборной руганью.

Детина грызёт яблоко. За прилавком на корточках сидит продавец. Смазливый юнец жонглирует початками кукурузы. Человек в полосатом костюме вспарывает мешок. Из прорехи чёрным месивом вытекают семечки. А чуть дальше на мешках дрыгается мужик со спущенными штанами. Задница то на солнце, то в тень, то на солнце, то в тень… И всхлипы.

— Отпусти её, — крикнул Сибла.

Мужик замер, посмотрел через плечо:

— Она проститутка.

— Проститутки в публичном доме, а на улице горожанки.

Недовольно покряхтев, мужик поднялся, открыв картину, от вида которой Сибла потерял дар речи. Перед ним вывеска, только между ног нет розы.

Девушка одёрнула юбку и хотела встать, но мужик придавил её коленом. Не стесняясь своей наготы ниже пояса, окинул Сиблу взглядом и усмехнулся:

— А если я нагну тебя, стяну с твоей жопы штаны и отхарю по полной.

Сибла покосился на зевак, которых буквально минуту назад интересовали только собственные кошельки. Через час по Рашору разлетится слух, что Белый Волк струсил…

— Не нагнёшь.

Мужик потёр загривок:

— Ты что, в себя поверил что ли?

Людвин положил ладонь Сибле на плечо:

— Остынь, Брат.

Сибла стряхнул его руку и проговорил, глядя на мужика:

— Если ты изнасилуешь девушку, люди решат, что в городе нет хозяина.

— В городе есть хозяин?

— Надеюсь на это. И надеюсь, что это не ты.

Мужик сплюнул через губу:

— Ты угадал, я не староста Рашора.

— Я говорю о настоящем хозяине, которого ты хочешь сейчас обокрасть, — произнёс Сибла громко.

— Ты чё мелешь?

К мужику стали подтягиваться дружки, перемигиваясь хитрыми вороватыми глазками. Людвин вытащил из кармана амулет.

— Он не действует, когда какой-то бык нарывается, — рассмеялся смазливый юнец, бросая початки кукурузы в толпу.

Люди прикрывались руками, приседали, но не расходились.

Сибла сделал шаг вперёд и, глядя на мужика, кивком указал на девушку:

— Приди в публичный дом и заплати ей. Она отдаст долю хозяину. Но ты не идёшь и не платишь. Ты хочешь взять даром то, что имеет цену. И давно ты обкрадываешь хозяина?

— Ты это… поосторожнее… — проговорил мужик и убрал колено с живота девушки.

— Я осторожен, а ты нет. Застегни ширинку, извинись перед дамой и больше не позорь хозяина. — Сибла посмотрел на дружков. — И вы никогда так не делайте. Хотите почесать между ног, идите в публичный дом и, как законопослушные граждане, заплатите.

Вскинув руку, указал на детину, грызущего яблоко:

— Ты за него заплатил? Нет. Ты тоже воруешь у хозяина, потому что в этом яблоке его доля. — Оглянулся. Перед глазами полосатые штанины. — Это прилавок хозяина. Он тебе разрешил его топтать? Хочешь напасть на меня, так давай лицом к лицу. Или честная схватка не в твоём стиле?

Человек в полосатом костюме спрыгнул с прилавка. Засунув руки в карманы пиджака, подошёл к Сибле:

— Ты кто такой?

— Похоже, я единственный, кто уважает хозяина Рашора.

Человек вздёрнул брови:

— Понятно. — Сделал знак приятелям и смешался с толпой.

Девушка поднялась с мешка. Глядя на удаляющуюся компанию, затолкала трусики в сумочку, подняла шляпку. Продавцы стали быстро собирать товар, покупатели поспешили к выходу из рынка. Сибла упёрся руками в прилавок, от запоздалого страха тело тряслось в ознобе и подгибались ноги.

Людвин похлопал его по плечу:

— Ну ты даёшь, Брат…

— Я не знала, что в Рашоре есть настоящие мужчины, — прозвучал за спиной нежный голосок. — Спасибо.

— Как тебя зовут? — спросил Сибла, не понимая, зачем ему имя проститутки.

— Как пожелаешь.

— Нет желания гадать.

— Найрис.

Злость помогла взять себя в руки. Сибла рывком обернулся:

— Если бы я знал, что ты шлюха… — И умолк.

Разве девушка с глазами ребёнка может торговать своим телом? В хрустально-чистых серых глазах застыло удивление вперемежку с тоской.

— Ты бы за меня не заступился, — закончила фразу Найрис и улыбнулась. — Ну и ладно. Зато я впервые почувствовала себя настоящей женщиной.

Прикрыла шляпкой растрёпанные волосы и медленно пошла между рядами.

— Уходим, Сибла, — сказал Людвин. — Вдруг эти вернутся.

— Ты видел, какие у неё глаза?

Озираясь, Людвин потянул его за рукав:

— Идём же, идём.

— Ты видел? — повторил Сибла, оглядываясь.

— Видел, видел. Глаза шлюхи. Идём быстрее.

Вернувшись в особняк, Сибла закрылся в комнате. Шагая из угла в угол, чувствовал себя зданием, которое вдруг распалось на кубики. Заново возводил фундамент, выкладывал первый этаж, но как только дело доходило до крыши, кубики рассыпались. В ушах звучал голос: «Не бойся, сынок. Я рядом». Его заглушал другой голос: «Найрис… Найрис…» Шлюха с глазами чистой девочки…

Далеко за полночь Сибла разбудил Людвина:

— Переписывай проповеди.

— Что? Сейчас? — промямлил духовный наставник, щурясь от света лампы.

— Всё в этом городе принадлежит хозяину, — проговорил Сибла, кружа по спальне. — Всё: вещи, дороги, дома, мужчины, женщины, шлюхи. Хочешь взять, заплати. Не хочешь платить, попроси разрешения взять. Не плюй на асфальт, он не твой. Хочешь плюнуть, плюнь в зеркало. Не ломай деревья, они не твои. Хочешь ломать, ломай себе руки.

— Бред какой-то, — промолвил Людвин, протирая глаза.

— А ты напиши так, чтобы это не было бредом. Чтобы люди поняли и прониклись. Напиши: «Терпение хозяина не безгранично. Любой ваш проступок может стать последней каплей. И хозяин обрушит на вас свой гнев».

— Думаешь, хозяин выползет из мрака, чтобы тебя поблагодарить?

— Нет. Я хочу его уничтожить и занять его место. — Приблизившись к Людвину, Сибла со всей силой сжал ему плечо. — Мы братство Белых Волков. У волков нет хозяина. Они сами хозяева жизни.

* * *

К концу морского путешествия Адэр занемог. Сойдя на берег, еле поднялся по лестнице, выдолбленной в скале. Всю дорогу до замка пролежал на заднем сиденье автомобиля. Воздух Грасс-дэ-мора — сухой, колючий — царапал гортань, вызывая мучительные приступы кашля. Горло, бронхи, лёгкие жгло огнём, в ушах гудело, перед глазами пульсировали чёрные точки. Наверное, то же чувствует младенец, покидая райское чрево матери.

Адэр вошёл в апартаменты и рухнул на кровать, не сумев раздеться. Его бросало то в жар, то в холод. Он погружался то в воду, то в песок. Слышал бой часов и звон стекла. Видел застывшие водопады и кипящую пустыню.

Вдруг возникли заплесневелые стены. Цепи — как ржавые ручьи с потолка. Пол в пятнах крови. В проломе крыши капля солнца. Небо всосало каплю, и стало темно. Адэр заметался по лачуге в поисках Эйры. Она где-то здесь, лежит без сознания. Снаружи шёпот. В щелях двери свет костра. Хлыст и Таша. Лиц не видно. Пальцы, изуродованные подагрой, стянули с головы Таши косынку. По гибкой спине заструились чёрные волосы. Это не Таша… Хлыст с усмешкой посмотрел через плечо. Иштар…

Адэр вылетел из темноты, схватил Эйру за руку и рывком притянул к себе.

Охнув, она выронила пузырёк и навалилась сверху:

— Нельзя так пугать!

Адэр сжал её в объятиях:

— Я тебя потерял.

— Вы бредили, — промолвила Эйра, обдав его щёку горячим дыханием. — Я позову Яриса Ларе. Он в гостиной. Ждёт, когда вы проснётесь.

— Сколько я спал?

— Два дня.

— Чёртова акклиматизация.

Эйра попыталась высвободиться:

— Маркиз может войти в любую секунду.

Продолжая держать её одной рукой, Адэр запустил пятерню ей в волосы на затылке. Потянув назад и вниз, вынудил запрокинуть голову.

— Мне больно, — выдохнула Эйра. — Да что с вами?

— Почему ты перерезала себе вены?

— Шаг вперёд, два назад. Сколько можно?

— Ты хорошо переносишь смену климата. Почему обманула?

— Я говорила правду. У меня был период слабого самоконтроля.

В спальню заглянул Ярис Ларе:

— Ваше Величество…

— Закройте двери, — крикнул Адэр и, прижав голову Эйры к себе, зажмурился. — Над тобой издевались? Да?

— Человек, который считает женщин вещами, никогда не делал мне больно. В отличие от вас.

— Скажи правду.

Эйра вырвалась из объятий. Пригладив волосы, опустилась на стул и вцепилась в пуговицу на манжете рукава:

— После коронации Иштара у меня появились видения. Страшные видения из далёкого прошлого Ракшады. Я стала принимать лекарства, но они дали побочный эффект. Я оказалась в мире желаний и грёз и чуть себя не потеряла. Пока мне готовили другое лекарство, я резала себе вены. Меня отрезвляла только боль. Боль всегда меня отрезвляет.

Усевшись на край кровати, Адэр досадливо поморщился:

— Не знаю, что на меня нашло. Прости.

Эйра сделала глубокий вдох и на выдохе произнесла:

— Теперь задайте вопрос, который вас действительно интересует.

Адэр упёрся кулаками в перину. Прямо сейчас он может получить ответ на то, что его гложет… Но как потом жить?

— Вопросов больше нет.

— Почему вы…

— Потому что! — перебил Адэр и, поднявшись, подошёл к окну. — Зови маркиза Ларе.

Распахнув рамы, впустил в спальню пресный запах сада. Зелень выжатая, небо измученное, солнце нервное. К этому надо привыкнуть.

В замок съехались советники, желая услышать рассказ о поездке в Ориенталь. Однако Адэр переносил заседание Совета со дня на день: Йола и Йеми остались в посёлке морского народа и словно забыли, что правитель ждёт их. Советники теряли драгоценное время, занимаясь бумажными делами. Адэр просиживал в архиве, пролистывая исторические труды.

Три тысячи лет назад был принят закон о привилегиях. Будто в отместку за то, что короля возвели на вершину иерархической пирамиды, приверженцы разных религий запели на один лад: «Король — помазанник божий. Не всяко чрево благословенно носить наследника его». Это чрево стали выбирать не по велению сердца, а исходя из политических и дипломатических соображений.

Народ был беспощаден к тем, кто ставил личные интересы выше государственных. Если помазанник божий шёл на поводу чувств, события разворачивались по одному сценарию. Короля вынуждали отречься от престола (сейчас король отрекается и лишь потом женится на плебейке). Страной управлял технический Совет во главе с временным правителем. Потом корону надевал мастак в подковёрных играх. Как правило, он не славился возвышенными помыслами. Крушил устои, вводил новые порядки, перекраивал историю на свой лад, разгонял сторонников предшественника, опасаясь заговоров и интриг. А предшественник и его незнатная супруга исчезали из поля зрения.

Чаще всего правление новоявленного короля заканчивалось государственным переворотом: власть не всем по плечу. Кризис власти иногда приводил к распаду государства, что и произошло с Высокогорьем. Семь веков назад большая держава раскололась на три страны: Залтана, Бойвард и Росьяр. Толан — наследный принц Росьяра — стремится заполучить принцессу Леессу, а с ней и Залтану. Скорее всего, он задумал вернуть и Бойвард под свою корону. У Тезара может появиться сильный сосед, и Тезару это однозначно не нравится.

Великий и Трой Дадье преследуют одни и те же цели, однако Великий идёт напрямик, а Трой петляет, извлекая попутно дополнительные выгоды. Они не мешают друг другу, ведь чей бы план не сработал, выиграют оба. Наверное, поэтому Моган и Дадье неразлучны сорок пять лет.

Великий хочет женить сына на Луанне, чтобы подчинить Партикурам и укрепить позицию Тезара. А Трой, с подачи Адэра, грызёт землю, чтобы заменить Луанну Леессой. В итоге залтанские банки окажутся у Троя в кармане, король Партикурама с его тайнами — под пятой, ну а принц Толан останется с носом.

Адэр переворачивал страницы толмудов, рассматривал карты древнего мира и мрачнел. В истории нет подсказок и зацепок. Законы как горы — не перепрыгнешь. Вот если бы он родился пару-тройку веков назад, когда тайный брак был легитимным. Но этот брак не спас бы Адэра. Долг короля — дать короне наследника, а сын от плебейки не входит в круг помазанников божьих. Тайный брак или гласный — итог один: конец династии. Чтобы не свести к нулю деяния великих предков, он обязан жениться на принцессе или, на худой конец, на дочери герцога.

Адэр закрыл книгу, посмотрел на летописца. Недавно Кебади сбрил бороду: его лицо стало моложе и злее, его должность — летописец — вмиг устарела. В современном мире нет летописцев, есть архивариусы. Кебади был частичкой древнего мира, наверное, благодаря бороде, спадающей на грудь. Теперь он походил на старика, помешанного на писательстве, перо в его руке стало признаком больного рассудка.

— Кебади, расскажи о жене Зервана.

Летописец отложил перо, снял очки и взглянул из-под густых бровей:

— Она тяжело заболела и выбросилась из окна. Её отец обвинил Зервана в доведении супруги до самоубийства, но потом снял обвинения.

— Это я знаю. Как было на самом деле?

Кебади взял фланелевую тряпочку и, забыв протереть стёкла, нацепил очки на нос, покрытый сеткой капилляров:

— Думаю, мы найдём ответ в тетради моего деда. Осталось расшифровать ровно половину.

— Ну а что говорил твой дед? Ты помнишь?

— Кто ж разговаривает с ребёнком на серьёзные темы?

Адэр выбрался из-за добротного стола, принесённого в архив специально для правителя. Приблизившись к двери, обернулся:

— Дай мне историю Партикурама.

Водянистые глаза Кебади, увеличенные линзами, превратились в щели, обрамлённые белёсыми ресницами.

— Какая династия вас интересует?

— Последняя. Династия Дисан. Хочу освежить память.

Кебади перевернул исписанные листы чистой стороной кверху:

— Самая многочисленная династия и самая скудная история. — Поднялся со стула и, подтягивая ногу, побрёл между стеллажами.

Прислушиваясь к шаркающим шагам, Адэр быстро подошёл к столу старика, взял верхний лист, желая узнать, о чём пишет летописец, и оторопел. Кебади прятал историю как его слепой дед, накладывая один текст поверх другого. Но поразило не это. В двух последних «неиспорченных» строках было написано: «Он долго искал, не зная, что ищет. Он понимал, что обязан жениться на королеве, но не понимал, что истинный престол — это сердце. И тот, кто занял его, выше всех, важнее всех».

Адэр взял перо. Обмакнув в чернильницу, написал ниже: «Уже понимаю», и покинул архив.

* * *

Адэр заглянул в кабинет Эйры. Парень лениво щурился, развалившись на диване. На столе лежали вскрытые конверты и листы, как крылья птиц, приземлившихся набок. Эйра сидела за столом, утопая в кожаном кресле, как в дымчатом облаке. В руке подрагивало письмо, на губах блуждала улыбка.

— Мун не объявился? — спросил Адэр.

Нелепый вопрос. Гюст доложил бы о прибытии ориента. Мун давно откололся от морского народа, однако его душа не выдержала, и старик, забыв обиды, отправился на помощь брату.

— Нет, — сказала Эйра, не отрывая взгляд от письма.

Широко зевнув, Парень спрыгнул с дивана и прошмыгнул мимо Адэра в приёмную, будто в комнате им двоим мало места. Совсем отбился от рук: к хозяину не приходит, не ластится, на прогулки не зовёт.

Помедлив, Адэр переступил порог и прикрыл двери:

— То, что произошло в моей спальне, больше не повторится.

Отложив лист, Эйра облокотилась на стол и подпёрла подбородок кулаком:

— Хорошо.

— От кого письма?

— Из Ракшады. О Галисии ни слова.

— О ней я не спрашивал.

Адэр взялся за дверную ручку, намереваясь уйти, и вдруг поймал себя на мысли, что совершенно не знает, чем живёт Эйра. Когда они просто разговаривали? Не спорили, не выясняли отношения, а просто болтали? Когда она смеялась последний раз? В Ориентале. Они поднимались на холм, чтобы увидеть гору Счастья. А раньше? До поездки в Ракшаду она точно смеялась, но Адэр не мог вспомнить, когда именно.

Они проживают бок о бок тысячи минут, а на радость не тратят ни секунды. Неужели причина в нём? Он решил, что, может быть когда-нибудь, они станут счастливыми, и отправил гору счастья в неведомое будущее, не оставив в настоящем ни крупицы. Рядом с человеком, который вечно хмур и зол, Эйра вынуждена быть хмурой и злой. Она, как зеркало. Чтобы увидеть себя, стоит посмотреть на неё.

Держась за дверную ручку, Адэр смотрел в холодные глаза и не знал, как поступить: пройти или уйти.

— Скучаешь по Ракшаде?

Взгляд Эйры потеплел.

— Мне прислали картины. Хотите, покажу?

Кивнув, Адэр уселся на диван.

Эйра вытащила из шкафа скрученные холсты. Опустившись на колени возле его ног, принялась раскручивать рулоны и выстилать пол небольшими полотнами:

— Это главный храм. Он находится в Кеишрабе.

— Высота тридцать семь метров, в длину сто одиннадцать метров, — сказал Адэр, рассматривая скульптуры воинов на фасаде здания и тигров по бокам входа. — Храм стоит на площади, которая занимает одиннадцать гектаров.

— Надо же… — хмыкнула Эйра и развернула следующий холст. — Это храм Джурии. Я прожила там… Не помню, сколько. Месяц или больше.

— Храм принадлежит неприкосновенным жрицам вожделения, — сказал Адэр, разглядывая белую крепость и лебедей на зеркальной поверхности пруда.

— Верно. — Эйра раскрутила очередное полотно. — Это…

— Дворец Иштара. Закольцованное здание. Сплошь покрыто горельефами. За дворцом оазис Кеишраб. Озеро полумесяцем. — Адэр кивком указал на холст, оставленный в шкафу. — А там что?

— Моя спальня. Ничего интересного. — Эйра принялась скручивать картины. — Хотела вас удивить, а вы, оказывается, всё знаете.

— За полтора года я перечитал о Ракшаде все книги. — Адэр посмотрел на руки Эйры. Движения торопливые, нервные. Рулоны получались перекошенные. — Покажи.

— Что? — спросила она и поднялась на ноги.

— Спальню.

Помедлив, Эйра вытащила из шкафа холст и постелила на пол. На окнах узор, сверкающий как изморозь на солнце. Золотистая мебель. На огромной кровати пурпурное покрывало. На стенах белые игольчатые астры.

— Цветы живые? — поинтересовался Адэр.

— Да.

— А теперь я спрошу о Галисии.

— Спрашивайте, — промолвила Эйра равнодушным тоном и стала скручивать картину.

— У неё такая же спальня?

— Нет.

Облокотившись на колени, Адэр сцепил пальцы:

— Почему Иштар тянул с женитьбой?

— Потому что Галисия рисовала воспоминания. Воспоминания надо хранить в голове, их никто не должен видеть.

— Их увидел Иштар.

Не эти ли воспоминания привезла Эйра из Ракшады и вручила ему при первой встрече? Решила, что ему дорога память о Галисии. Он разорвал рисунки без сожаления, и теперь мог только представить, что творилось в душе Эйры при виде интимных сцен, и что чувствовал Иштар, рассматривая бывшего любовника будущей супруги.

— Она запуталась, — сказала Эйра, собирая рулоны.

— Я ревную тебя к цветам на стенах. Глупо, да?

Улыбнувшись, Эйра направилась к шкафу.

Распахнув двери кабинета, на порог ступил Крикс:

— Малика, твой Луга… — Заметив Адэра, встал по стойке «смирно». — Ваше Величество! Простите. Гюста нет на месте…

— Ты всегда входишь без стука?

— Первый раз. Честное слово.

— Что он натворил? — спросила Эйра, складывая полотна в шкаф.

Крикс попятился:

— Я зайду позже.

— Говори, — приказал Адэр.

Крикс покосился на Эйру и, закрыв двери, устремил взгляд на Адэра:

— Луга пришёл ко мне с повинной.

— Наконец-то решился, — промолвила Эйра и уселась в кресло.

Лицо Крикса вытянулось.

— Ты знала, что он дезертир?

— Конечно.

— И знала, что он убийца?

— Знала.

— Кто? Луга? — переспросил Адэр, не веря своим ушам. И этому человеку он доверил охрану Эйры?

— Луга, — подтвердил Крикс. — Он служил в княжестве Тария, в карательном отряде. Подавлял мятежи, убирал неугодных князю людей. Когда ему приказали истребить целую семью, он сбежал в Порубежье. Но это вилами писано. Не знаю, чему верить и как проверить.

Адэр откинулся на спинку дивана. После наводнения пятьсот граждан Тарии не пожелали вернуться на родину. Однозначно, в княжестве творятся нечистые дела. Людей надо снова допросить. Суд над Лугой сделать открытым, чтобы привлечь внимание «Мира без насилия». Раздуть международный скандал. Призвать князя к ответу и вернуть княжество в состав Грасс-дэ-мора.

— Где он сейчас? — спросил Адэр.

— В моём кабинете, — ответил Крикс. — Под охраной.

— Подожди в приёмной, — приказал Адэр и, проводив Крикса взглядом, уставился на Эйру. — Сколько ещё у тебя тайн?

— Немного.

— Выкладывай!

— Вы почему-то решили, что имеете право на личную жизнь, а у меня этого права нет.

Адэр потянулся всем телом вперёд, борясь с желанием подскочить к Эйре и хорошенько её встряхнуть.

— Какая личная жизнь?

— У вас тоже много тайн. Очень много. Но я не лезу к вам в душу. Там темно, с фонарём заблудишься. И вы ко мне в душу не лезьте.

— Я правитель, а ты моя подданная. Чувствуешь разницу?

— Вы правитель, а я моруна. Чувствуете разницу?

— Ты не имеешь права скрывать чьи-то преступления.

— Не чьи-то, а Луги. Он давно раскаялся, но боялся потерять то, что обрёл: свободу. И теперь наконец-то осознал, что жить в страхе — значит: жить в рабстве. Надо искупить вину, чтобы стать поистине свободным. Я ждала, когда он во всём признается. И рада, что в нём не ошиблась.

Адэр потёр лицо ладонями:

— Ты права. Мы совершенно не понимаем друг друга.

Выбравшись из кресла, Эйра подошла к окну. Скрестив руки на груди, устремила взгляд в небо:

— Я не дорóга, которую вы исходили вдоль и поперёк. И не книга, которую вы знаете наизусть. Я моруна. Вам меня никогда не понять.

Адэр встал. Одёрнув пиджак, направился к двери. У порога развернулся и приблизился к Эйре:

— Я заставлю тебя говорить.

Она вздёрнула брови:

— Интересно, как?

Адэр обхватил её за плечи и впился ей в губы. Эйра отклонялась, чтобы перевести дыхание. Он вновь притягивал её к себе. Эйра льнула к нему, подчиняясь его рукам. Податливые губы отвечали на его поцелуи. Тёплые пальцы касались его шеи, подбородка, щёк, вызывая приливы жара.

Увернувшись, Эйра прошептала:

— Открою одну тайну.

Пытаясь вернуть рассудку ясность, Адэр потряс головой:

— Говори.

— Мне нравится, как вы меня целуете.

— Больше не хочу с тобой ссориться.

— И я не хочу. — Эйра поправила воротничок его рубашки и галстук. — Идите, Крикс ждёт.

Адэр легонько сжал её пальцы. Вот они, секунды, — кирпичики счастья. Как из них сложить жизнь? Упёрся руками в подоконник и перенаправил мысли на Лугу. Подождал, когда схлынет возбуждение, и покинул кабинет.