Глава 13

* * *

Сибла смотрел на подростка, вытирающего слёзы и сопли.

Отец мальчишки — щуплый мужичок с жиденькой бородкой — отвесил сыну увесистый подзатыльник:

— Как можно засрать себе жизнь в тринадцать лет?

Подросток зарылся лицом в ладони и разрыдался.

— Вы не знали, чем он занимается? — спросил Сибла.

— Говорю же: нет! Я пошёл в уборную, а там… в дыре, внизу… что-то плавает. Вытаскиваю: котомка. В ней его вещи: штаны, рубаха, майка. Всё в крови. Убить ума хватило, а сжечь ума не хватило. — Мужик с хлопком прижал руки ко лбу, покрытому потом. — И что теперь делать?

— Я не хотел её убивать, меня заставили, — пробубнил подросток в ладони.

Мужик затряс руками:

— Как теперь жить, зная, что твой сын убийца?

— Они сказали, что на том свете всё равно: убийца ты или вор, — проговорил мальчишка, перемежая слова всхлипами.

— Так ты ещё и вор?

— Она проститутка. Они сказали, что я сделаю доброе дело.

Мужик врезал кулаком сыну в ухо. С виду тщедушный, а силы не меряно. Мальчишка как пушинка слетел с табурета, проехал по полу и тюкнулся головой в стену.

Сибла окинул взглядом исповедальню. В ней было пусто, как и на душе. И только шестирукий святой равнодушно пялился с полочки для реликвий.

— Вы ничего не знали… — произнёс Сибла.

— Не знал. Честно, — простонал мужик. Поднявшись, приблизился к сыну, потряс за плечо. — Вставай. Я погорячился. Вставай.

— Вы отец, вы обязаны знать, — промолвил Сибла, наблюдая, как тот неумело поглаживает рыдающего мальчика по спине.

— Да у меня забот полон рот, — взбеленился мужичок и заметался по комнате, натыкаясь на стены словно слепой. — Я пашу сутками, чтобы кормить семью, платить за дом и школу, покупать эти чёртовы бляшки с хлыстом. У меня мать в инвалидной тележке. Я прихожу с работы и убираю за ней дерьмо, потому что жена брезгует. Я соскабливаю дерьмо с усохших ног, и никого не волнует, что я тоже человек, что мне тоже противно.

— Отправьте её в приют для стариков, — сказал Сибла.

Мужик плюхнулся на табурет:

— Но как же… это же мать…

Сибла кивком указал на скрутившегося в калачик мальчишку:

— А это сын.

— За два года здесь всё поменялось. Кто-то махнул на всё рукой и уехал. Мне, чтобы уехать, надо продаться дьяволу, и всё равно денег не хватит. У всех знакомым проблемы с детьми. Я думал, сия чаша меня минует. Но нет. Этот город жрёт маленькие души. Ему всё мало, мало, мало. — Мужик уронил руки на колени, сгорбился. — Что мне делать? Я не могу сдать его стражам. Какой отец отправит сына в тюрьму? Из-за кого? Из-за шлюхи! И каким он вернётся? И оставить так не могу. А вдруг его снова подговорят кого-то убить? — Сложил руки перед грудью и с мольбой воззрился на Сиблу. — Спасите его душу, Брат.

— Подойди, — велел Сибла подростку.

Мальчик поднялся. Приблизившись, покосился на отца. Худенькие руки, тощая шея с выпирающим кадыком, прыщавое лицо, торчащие уши; одно ухо покраснело и опухло от удара. В позе больше обиды, чем страха. И ни капли раскаяния в глазах. Ребёнок, познавший вкус убийства, испытавший в полной мере свою власть над другим человеком. Семена Рашора уже дали всходы…

Сибла видел только два пути: либо бороться за каждую крупицу души, вытравливая ядовитые ростки, либо отдать мальчишку Рашору: пусть сожрёт ещё одну загубленную жизнь.

Но разве он, Брат, оказался в преисподней не для того, чтобы разрушать её изнутри? Разве не эту цель он выискивал, блуждая два года по стране, таская на плечах котомку с одеянием ангела?

— Как тебя зовут? — спросил Сибла.

Мальчишка шмыгнул носом и снова покосился на отца:

— Дин.

— Ты знаешь, Дин, что тюрьма для мальчиков и взрослая тюрьма находятся в одном искупительном поселении?

— Не знаю.

— А знаешь, что некоторые взрослые дяденьки делают с мальчиками?

— Зачем вы это говорите? — возмутился отец ребёнка.

— Я взрослый, папа, — ответил Дин спокойно. — Я всё знаю.

— Бог мой, — всплеснул отец руками.

— На улице «Штанов» два публичных дома. Там работают только парни. И мужиков ходит к ним больше, чем к шлюхам.

Отец вновь вскочил с табурета и заходил, причитая:

— Боже мой… боже мой… мать ему сказки рассказывает, а он… боже мой…

— Ты туда ходил? — спросил Сибла.

— Нет. Пацаны рассказывали.

— Боже мой… куда бежать… куда бежать… — продолжал бормотать отец.

— Пап… я больше никого не убью, — проговорил Дин слезливым тоном.

Отец затряс кулаками:

— Не верю! Не верю! — Кинулся к сыну, сгрёб его в охапку. — Это всё они. Бедный мальчик.

Сибла похлопал его по плечу и отвёл в уголок:

— Оставьте сына у нас.

Отец часто закивал:

— Да-да, конечно. Помогите ему. Если мать узнает… Как пережить?

— Вы не сможете с ним видеться.

Отец закивал:

— Да-да, конечно. — И вдруг застыл, расширил глаза. — Почему?

— Потому что ваша любовь помешает стать ему человеком. Ваш сын упал, низко упал, и только любовь Бога поставит его на ноги.

— Я никогда его не увижу?

Сибла улыбнулся:

— Увидите. Может, через месяц. Или через два. Оставьте свой адрес, мы вам сообщим.

— Я принесу его одежду.

— Не надо.

Закрыв мальчика в исповедальне, Сибла провёл несчастного отца к себе в кабинет, взял с него письменное разрешение на перевоспитание сына. Распрощавшись, отправился в подвал.

Братья выгребали из деревянного ящичка деньги и складывали монеты в стопки. На проповеди приходило всё больше и больше народа. Людвин считал, что кто-то пригоняет людей в дом молитвы, и этот «кто-то» — Хлыст. Кому ещё могли понравиться слова, призывающие почитать и поклоняться истинному хозяину города? Однако самого Хлыста среди «прихожан» не было.

Суммы пожертвований увеличивались с каждым днём. Волки ели мясо, Братья ужинали в ресторанах, Братство обзавелось слугами и прачками.

Сибла подошёл к столу, посмотрел на стопки монет:

— Мне нужен мешок из рогожи. Лучше два или три. Нужна соль. И несколько комнат в подвале под чистилище.

Братья переглянулись:

— Мы же решили не использовать методы Праведного Отца.

— Мы открываем приют для трудных детей. Первый сидит в исповедальне.

— Это противозаконно, — возразил Людвин.

— В Рашоре мы единственный закон, пора уже понять.

— Нужны документы, разрешающие работать с детьми.

— Вот разрешение, — сказал Сибла и положил на стол лист, исписанный отцом подростка. — Тринадцатилетний вор и убийца. Я не могу открыть тайну исповеди и сдать его властям. Что прикажете мне сделать: отпустить его на свободу? Пусть убивает дальше?

— Нужны настоящие документы, а не эта писулька! — не унимался Людвин.

— Хорошо, — кивнул Сибла. — Хорошо. Я получу документы, хотя приют для праведных мальчиков существовал без всяких документов.

— Не говори о том, чего не знаешь. Бумаги на приют выдала конфессия ирвин.

— Так вот с чьего разрешения меня морили голодом, когда я не мог сходить в туалет по расписанию, — проговорил один из сектантов.

— А меня выставили на снег босиком за то, что я не обрезал ногти, — отозвался второй.

— А мне…

— Хватит! — оборвал Сибла. — Давайте решать. Что сделаем с убийцей?

— Он раскаивается? — спросил Брат, считая монеты.

— Я не беседовал с ним. Но думаю, нет, не раскаивается.

— Побеседуй. Потом и решим.

Сибла вернулся в исповедальню.

Мальчишка сидел на табурете и таращился на святого:

— Почему у него шесть рук?

Придвинув к нему стул, Сибла опустился на сиденье:

— Это долгая история.

Дин посмотрел на двери:

— Где отец?

— Ушёл.

— Побежал проверять, цела ли дырка?

При слове «дырка» Сибла похолодел:

— Кто побежал?

— Он по бабам шляется.

— Кто?

— Кто-кто… Отец. Мать плачет, бабка воняет. А он приходит под утро. Такой сахарный, ноги трясутся. Смотреть тошно.

Неожиданный поворот… Сибла собрался с мыслями и спросил:

— Ты убил его любовницу?

— Я не знаю, кто его любовница. Он на улицу «Юбок» ходит. Там два дома терпимости. Оба за рынком.

Не тот ли рынок, на котором чуть не изнасиловали Найрис? Точнее, изнасиловали. Она была без трусиков, и детина на ней красноречиво дёргался.

— Улица Штанов, улица Юбок… — проговорил Сибла. — Я не видел улиц с таким названием.

— Все так называют, и я называю.

— Хорошо. Рассказывай дальше.

— А что рассказывать?

— Как всё произошло?

— Не помню. — Дин поелозил стоптанным ботинком по полу. — Ваш отец шлялся по бабам?

Сибла уставился в окно. А кто его отец? Избранные Братья всегда приходили к его матери по двое или трое, или толпой, чтобы никому нельзя было приписать отцовство.

— Вам не хотелось его убить? — подал голос Дин.

Найти отца и убить? Даже мысли такой не возникало. А вот убить мать — да, иногда хотелось. А потом захотелось увезти её и сестру далеко-далеко и переписать их жизнь начисто. Живы ли они?

— Я его не убью, не бойтесь, — сказал Дин. — Кто за бабкой будет убираться?

Сибла придвинулся к нему вместе со стулом:

— Ты сказал: «Меня заставили». Кто тебя заставил?

— Это я для него сказал. — Дин уронил руки на колени, сгорбился.

Сибле на миг показалось, что перед ним сидит не мальчик, а его блудливый папаша.

— Она вышла из дома терпимости, — зазвучал тихий голос. — Свернула в переулок. Я догнал. Говорю: «У меня мало денег». Она спрашивает: «Сколько?» Говорю: «Два мора». Она мне: «Первый раз?» Я кивнул. Она погладила меня по щеке. Меня никто не гладил по щеке. Даже мама не гладила. Так сладко сделалось. Затряслись колени, и между ног… там… закололо. Она говорит: «Ну идём, красавчик». Я не красавчик. Я-то знаю. Они врут отцу, а он им верит. Я не верю. Мы зашли с ней в подворотню. Было темно. Она щупала меня. А потом не помню. Помню только, шляпкой накрыл ей лицо.

— Где нож?

— Не знаю. В ней, наверное.

Сибла поднялся, подошёл к полочке, прибитой к стене, переставил с места на место статуэтку святого:

— Раскаиваешься?

— А вы бы раскаивались, если бы убили шлюху вместо отца?

Сибла обернулся:

— Тебе точно тринадцать лет?

— Мать говорит: в Рашоре все взрослеют рано, и рано умирают. Только моя бабка живёт и живёт. Я бы её убил, если бы не любил так сильно. Мы бы с мамой ушли, но бабку жалко. Кто её будет кормить, пока он шляется?

— Маму любишь?

Дин скривился, будто взял в рот что-то кислое. И разрыдался.

Через полчаса Сибла привёл мальчика в подвал. Людвин зачитывал Братьям новую проповедь, а они подсказывали, с какой интонацией надо произносить ту или иную фразу. Заметив пришедших, умолкли и уставились на ребёнка.

— С мешками и солью я поторопился, — промолвил Сибла. — А приют мы откроем. Знакомьтесь, это наш первый воспитанник Дин. — Похлопал подростка по спине. — Обживайся, Дин. Теперь ты наш младший брат.

Взял из ящика горстку моров, ссыпал монеты в карман плаща и направился к двери.

— Ты куда? — крикнул Людвин.

— Прогуляюсь.

— Мы же решили не ходить поодиночке.

— Утром буду.

— Когда?! — прозвучали голоса сектантов вразнобой.

— Утром, — повторил Сибла и закрыл за собой двери.

Улица Юбок, рынок, публичный дом, шляпка. Если мальчишка убил Найрис, он, ангел света, не будет страдать. Он просто перестанет о ней думать.

* * *

Пока Сибла переходил из магазина в магазин, подбирая воспитаннику одежду, на город опустились сумерки. Фонари ещё не включили. Большинство домов стояли тёмные, безжизненные. Улица походила на серый туннель.

Сибла решил обойти ближайший рынок по периметру, постепенно от него отдаляясь. Тот самый рынок, где он познакомился с Найрис. Найдёт её — хорошо. Не найдёт — тоже хорошо: значит, Дин говорил о другом рынке, их в Рашоре пять или шесть.

Держа подмышкой свёрток с одеждой для воспитанника, Сибла шёл за двумя молодыми людьми — длинноволосым и коротышкой, стараясь не приближаться к ним, но и не выпускать их из зоны слышимости: может, обмолвятся об улице Юбок?

— Мозги, шары, жопа, всё на месте, — сказал длинноволосый. Ему приходилось слегка приседать на ходу и изгибаться вбок, чтобы коротышка слышал его приглушённый голос. — Она могла стать моей королевой, а выбрала недоношенного ублюдка.

— И что ты сделал? — спросил коротышка.

— Застукал.

— Застукал в постели?

— Застукал до смерти, — ответил длинноволосый и оглянулся.

Сибла замешкался, делая вид, что рассматривает в витрине посуду. Столовый сервиз. На двенадцать персон. На кремовом фоне белые лилии. Попытался представить обеденный зал, добродушных хозяев и весёлых гостей, цокающих вилками по тарелкам. И не смог. Воображение рисовало другие картины: проститутка, щупающая в подворотне подростка; озверевший длинноволосый, забивающий любовников, как кроликов. Рашор помешан на блуде, здесь нет добродушных хозяев и весёлых гостей. Для кого эта посуда?

Сибла пропустил несколько человек и увязался за тремя подвыпившими мужиками.

— Не хочу сдыхать с пустым желудком, — произнёс один.

— Ты собрался подыхать? — поинтересовался второй.

— А ты нет?

— Нам обещали, что дело выгорит, — сказал третий.

— Будете? Нет? — спросил первый и указал на бабку, торгующую пирожками. Поверх заштопанной кофточки шнурок с медальоном из обожжённой глины — оберег от сглаза, придуманный Хлыстом или другим человеком, взявшим город в оборот.

Рядом с бабкой девушка, в руках корзинка с цветами, робкий голосок: «Купите букетик». Поздний вечер, густые сумерки… Или старуха и девица помешалась рассудком, или проповеди Людвина бьют в цель, и теперь никто не грабит тех, кто платит хозяину города налог с торговли. Если последнее предположение верно, то Братство выбрало правильный путь.

Сибла переложил свёрток под другую руку и пошёл дальше.

— Хочу новое платье, — прозвучало за спиной кокетливо.

— Иди в сраку, — раздался хриплый бас.

— Я-то пойду, но хотя бы нарядная.

Сибла посмотрел через плечо.

— Чего зыришь? — рявкнул пижон и подтолкнул размалёванную девицу к магазину женской одежды. — Иди, выбирай.

Сибла свернул на перекрёстке.

— Хватит собак гонять, — промолвил человек, стоя под тёмным фонарём.

— Не играй со мной в эти игры, а то опять обосрёшься, — ответил ему собеседник, крутя на пальце цепочку с ключами.

Из подворотни донеслось:

— А если я пошлю тебя?

— А если я убью тебя?

Сбоку послышалось:

— Он якорь. От него нужно избавиться.

Сибла перешёл дорогу. Зажглись фонари, и серый мир приобрёл плоть и кровь. Тротуар разукрасился жёлтыми овалами. Дома покраснели, порыжели. На тёмно-зелёных листьях проявились бледные прожилки. Перед входом в сквер белел скульптурный ансамбль: танцующие девушки. Рука мастера, как озорной ветер, взметнула каменные юбки и оголила стройные ножки. Улица Юбок?

Шагая вдоль ажурной ограды, Сибла пристально всматривался в здания на другой стороне улицы, боясь пропустить подсказку. Вряд ли в престижном районе будет светиться непристойная вывеска. И кто в здравом рассудке откроет здесь публичный дом? На стенах нет амулетов от сглаза. Тихо, прохожих мало. Мелькнула мысль: а вдруг здесь логово Хлыста?

Улица закончилась тупиком. Точнее, упёрлась в двухэтажное строение. Окна закрыты и плотно зашторены. Будто сквозь камни просачивались ритмичные звуки: внутри кто-то наяривал на пианино. Почти во всех дорогих ресторанах стоял этот музыкальный инструмент, но нигде он не звучал столь яростно.

Влево и вправо бежали переулки. «Она вышла из дома и свернула в переулок», — так сказал мальчишка. Сибла вновь устремил взгляд на здание: старинное, украшенное лепниной. Сделал несколько шагов назад и запрокинул голову. На фронтоне выпуклое изображение женщины: присела в реверансе, приподнимая руками края широкой юбки. Снова юбка…

За спиной раздался шум двигателя. Сибла обернулся и ладонью прикрыл глаза от ярких фар. Автомобиль затормозил, фары мигнули, свет стал мягким, рассеянным.

Покинув салон, страж положил обе руки на рукоятки ножей в чехлах, прикреплённых к ремню с солидной пряжкой:

— Что вы здесь делаете?

— Гуляю.

— Тут неподалёку два дня назад зарезали женщину.

Сибла пожал плечами:

— Я не убийца.

Не смея приблизиться, страж долго осматривал его с ног до головы, хотя разглядывать особо нечего: белый плащ, чёрные сапоги. Под плащом, на бедре, чехол с ножом, но его не видно. Похоже, внимание стража привлекли чёрные лайковые перчатки. За границами Рашора умные преступники орудуют в перчатках, а здесь вряд ли кого заботят отпечатки пальцев. Или его заинтересовал свёрток подмышкой?

Сибла уже хотел сказать, что лежит в свёртке, как страж промолвил:

— Я знаю, кто вы. Убийца ещё не пойман. Будьте осторожны. — И, взявшись за дверцу, занёс ногу в салон.

— Кто живёт в этом доме? — спросил Сибла, указывая себе за спину.

— Курочки, которые несут золотые яйца, — ответил страж и, усевшись за руль, направил машину в переулок.

Когда красные огни скрылись за поворотом, Сибла вновь повернулся к дому. Двери нет. Значит, вход сбоку или с обратной стороны.

К зданию, с тыла, примыкал сквер. Тихо шелестели каштаны. В паутине дорожек горели фонари на низких опорах. В траве поблёскивали коричневые шарики — плоды. Сибла свернул в сторону — под ногой треснул каштан, — уселся на скамью и, бросив свёрток рядом с собой, устремил взгляд на двери. Матовая ручка, глазок, над верхним наличником тусклая лампочка. Кто бы ни поднялся на крыльцо, отсюда, из скверика, лица посетителя не рассмотреть. Не увидеть лица, даже если человек пройдёт мимо: фонари светили слишком низко. А днём приходят те, кто не боится быть узнанным. Или это ночное заведение?

Сибла поднял каштан, закрутил в пальцах. Чего он ждёт? Посмотрел на второй этаж, спрятанный за кронами деревьев. В просветах виднелись зашторенные окна. За каким окном комната Найрис? И здесь ли она? Мальчишка говорил, что на улице Юбок два публичных дома. Хозяева хорошо их замаскировали: ни вывесок, ни зазывал, ни полуобнажённых девиц, подпирающих стены.

Послышались тихие голоса. По одной из дорожек шли трое. Глядя на их брюки и туфли, освещенные фонарями, Сибла поджал губы: это очень дорогое заведение. Взбежав по ступенькам, мужчины нажали на чёрную точку сбоку двери, створка открылась, выпустив в сквер музыку и раскаты хохота.

Когда люди вошли в здание и дверь, захлопнувшись, оборвала все звуки, Сибла встал, намереваясь отправиться домой, но ноги понесли к крыльцу. Он только спросит, только назовёт её имя, не то завтра и послезавтра, и послепослезавтра он вновь будет сидеть на этой скамье и таращиться на окна.

На пороге возникла девица в облегающем платье.

— Мне нужна… — начал Сибла.

— Заходите! — Девица схватила его за рукав и затянула внутрь.

— Я хотел… — сказал он, вперив взгляд в здоровяка в деловом костюме.

— Вы у нас впервые? — спросила девица. Её голос утонул в смехе и аплодисментах, донёсшихся сюда, в прихожую, обшитую дубовыми панелями.

Мимо арочного проёма в передней стене пробежала, обмахиваясь ладошкой, девушка в гимнастическом трико. В другую сторону пробежали балерины. Сибла никогда не видел балерин, точнее, не видел живьём, только на афише театра в Ларжетае.

— Вы у нас впервые? — вновь спросила девица.

— Впервые.

— Вход два мора.

— Я хотел спросить.

— Вход два мора, — прогремел здоровяк.

Сибла выудил из кармана монеты и вложил в крепкую руку.

— Вооружён?

Через минуту мясистые пальцы обмотали ремешок вокруг чехла, и чехол перекочевал в шкафчик с номером «66». Сибла хотел было попросить переложить нож в другой шкафчик, но девица, подхватив его под локоть, повлекла за собой.

Длинный коридор, похоже, тянулся через всё здание и с обеих сторон переходил в лестницы, взлетающие на второй этаж. На лестнице, прямо по ходу, целовалась парочка. Девушка в платье с разрезом от пояса закинула ногу мужчине на бедро и непристойно двигала тазом. Смутившись, Сибла заскользил взглядом по дверным проёмам в боковой стене. В залах полумрак: зелёный, сиреневый, синий. Силуэты людей, столики. В глубине одного зала круглая сцена, пианист, скрипач, балерины, стонущая музыка.

Девица завела Сиблу в соседнее помещение:

— Знакомство лучше начинать отсюда. — И быстро пошла обратно.

Приглушённый свет. На диванах и в креслах шлюхи, вызывающе одетые, в вызывающих позах. Боковая зеркальная стена в полках, сплошь и рядом заставленных бутылками. Длинный высокий стол, крутящиеся стульчики. С десяток посетителей, потягивающих напитки и лапающих девиц. По ту сторону стола смазливые юнцы в белоснежных рубашках с закатанными рукавами.

Боясь встретиться с кем-нибудь взглядом, Сибла сел на стул, сложил руки на стойке бара. К нему метнулся юнец.

— Можешь звать меня Паж, — сказал он. — Перчатки снять не хочешь?

— Нет.

— Послабее или покрепче?

Сибла кивнул, взирая в зеркало. На заднем фоне человек улёгся на диван, три девицы, вереща, навалились сверху. Сибла посмотрел на своё отражение: что я здесь делаю?

Паж поставил перед ним бокал с чем-то оранжевым. В напитке плавали кусочки апельсина.

— Оплата сразу или завести счёт?

— Сразу.

— Три мора.

Сибла полез в карман. Два плюс три. Пять моров. Невинное любопытство обходилось в кругленькую сумму. Жалование прачки за неделю. В ресторациях уходили суммы и больше, но там он был сыт и чувствовал себя человеком.

Сделав глоток, Сибла скривился. Крепкое, зараза… Ну вот, полезли мерзкие словечки.

На шею повесилась блондинка:

— Попробуй меня, я слаще.

— Я заплатил только за выпивку, — проговорил Сибла, глядя в зеркало. Видели бы Братья, чем он занимается.

— Тогда я попробую тебя. — Блондинка легонько прикусила мочку его уха.

На голову словно опрокинули ведро мурашек. Мышцы сработали сами по себе. Развернувшись, Сибла чудом не заехал локтём девушке в грудь. Покосился. Он никогда не видел женскую грудь так близко. Глубокий вырез, из платья выпирали соски, крупные, как горошины.

Блондинка притянула его голову, поиграла языком мочкой уха:

— Если я не идеальна, мы подберём тебе другую девушку.

— Ты идеальна, — промолвил Сибла, с трудом отведя взгляд от ложбинки.

Выпрямив спину, сделал пару глотков. Или напиток стал слабее, или кровь, ударившая во все конечности, погасила градус.

— Ему нужна шлюха с внутренним миром, — промолвила рыжеволосая девушка, опустившись на соседний стульчик. — Мечта любого мужчины. Если что, я говорю о себе.

Блондинка упёрлась рукой в столик и выпятила грудь:

— Угостишь дам выпивкой?

— Мне нужна Найрис, — промолвил Сибла, вновь уставившись на соски.

Рыжеволосая откинула плащ с его ноги и провела ладонью по внутренней стороне бедра:

— Кто такая Найрис?

Сибла заставил себя взять её руку и положить ей же на обнажённое колено:

— Она здесь работает.

— У нас работает Малинка, работает Клубничка, Конфетка, Сахарок… — начала перечислять рыжеволосая.

— Найрис, — повторил Сибла.

— У нас нет имён, красавчик, — проговорила подошедшая брюнетка и дала Пажу непонятный знак. Поверх плеча блондинки протянула Сибле руку. — Я госпожа Ночь.

Сибла сжал её длинные пальцы, да так и замер, поражённый мыслью. Отцу Дина не по карману такие женщины. И такие женщины не станут ублажать прыщавого мальчишку в подворотне за два мора.

— Где здесь ещё публичный дом?

Брюнетка мягко высвободила руку:

— Через дорогу, на задворках. Не публичный дом, а гадюшник.

Паж поставил перед Сиблой полный бокал.

— Я не просил.

Юнец с улыбкой пожал плечами:

— Я угадываю желания. С тебя три мора.

Сибла бросил на стол монеты. Чёрт… так они выудят всё до последнего грасселя.

— Глоток, — проговорила госпожа Ночь и увлажнила языком пухлые губы. — Всего один глоток, и ты взлетишь к небесам, Белый Волк.

Сибла пригубил напиток. Восхитительный вкус. В голове забилась мысль: здесь нельзя оставаться. Если он задержится хоть на минуту, он останется здесь навсегда.

— Кто лучше всех отсасывает? — прозвучал мужской голос со стороны диванчиков. — Даю сотню.

Воспользовавшись оживлением, Сибла поднялся со стула и, пошатываясь, пошёл к выходу. Что они подмешали в напиток? Выйдя из здания, добрёл до скамьи. Кто-то забыл свёрток. Усевшись, зубами стянул с рук перчатки, с трудом застегнул ремешок на бедре, поправил чехол, вытащил нож. Вроде бы, не подменили. Чей это свёрток?

В ушах прозвучало: «Кто лучше всех отсасывает?» Сибла еле успел наклониться вбок. Его вырвало. Улёгся на скамью, подсунул свёрток под голову. Мягкий. Что в нём? Сейчас остановятся кроны, и он пойдёт в гадюшник.

* * *

Сибла топтался на месте, одной рукой прижимая к себе свёрток, второй поглаживая чехол и рукоятку ножа. Две минуты назад он был в престижном районе. Сейчас будто попал в бедную, грязную, тесно застроенную часть города. Домики — одноэтажные и в два этажа — плотно примыкали друг к другу, образовывая капкан, из которого можно выбраться лишь через тёмную подворотню. Фонари здесь не горели. Луна заливала серебристым соком ломаные крыши, серые стены, узкие зашторенные окна и наружные лестницы. Пахло мочой и чем-то прокисшим.

Сбоку, из постройки вышел мужик. Кашляя и сморкаясь, прошагал мимо Сиблы, обдав его смесью перегара и чеснока. Набравшись смелости, Сибла окликнул его. Спросил, где здесь дом терпимости, и ощутил, как запылали щёки. «В подвале. За кривой лестницей, — ответил тот и, сплюнув, добавил: — Там перекладина. Лбом не врежься».

Сибла спустился по ступенькам, немного постоял у двери — голова до сих пор работала туго. Постучался. Ему открыла старуха: невысокого росточка, щупленькая.

— Мне нужна Найрис.

Ничего не ответив, старуха побрела по мрачному обшарпанному коридору. Что-то ритмично тарабанило в стену с другой стороны. Послышалась отборная ругань, донёсся чей-то вскрик.

Старуха на ходу похлопала ладонью по штукатурке и проорала:

— Лямка! Опять разошёлся? Больше не пущу.

В слабо освещённой комнате было безлюдно. Увидев Сиблу, с дивана соскочила кошка и, довольно урча, принялась тереться о его ногу.

— Кто тебе нужен? — переспросила старуха, запахнув на объёмной груди вязаный платок.

— Найрис.

Старуха приблизилась к дверному проёму и крикнула в темноту смежной комнаты (или очередного коридора?):

— Найрис! К тебе! — Посмотрев на Сиблу, проговорила: — Час три мора, ночь пять моров. Если без резинки, доплата мор. Хочешь в неё спустить, ещё мор. Плати сейчас.

Доносящийся стук в стену стал более ритмичным, сквозь него пробивались хрипы иступлённой похоти. Откуда-то долетел звук шлепков.

— Я передумал, — сказал Сибла и развернулся на каблуках.

Найрис жива. Ему больше ничего не надо.

— А вот и мой герой, — прозвучал взволнованный голос.

Сибла оглянулся. Найрис. В домашних тапочках. В шёлковой ночной сорочке на бретельках. В русых волосах атласная лента. В глазах удивление.

По телу потекла тихая радость, но снаружи это никак не проявлялось. Во всяком случае, Сибла на это надеялся.

— Ты меня с кем-то перепутала, — промолвил он.

Найрис схватила старуху за локоть:

— Госпожа, это мой герой. — Подвела к Сибле. — Это он спас меня от кожевников. Помните? Я вам рассказывала. Неужели забыли?

— Помню, — улыбнулась старуха, открыв прореженные зубы-столбики. — Это вы заняли дом палачей?

Сибла нахмурился:

— Палачей?

— Ну, так его называют. Там обитало семейство катов. Дед кат, сын кат, внук кат. Представляете? Даже чья-то мать работала в пыточной. Говорят, из подвала прорыт туннель. Он тянется кишкой под всем городом и выходит в Ведьмин парк. Палачи боялись, что остервеневшие родственники жертв их покарают. Говорят, кишку рыли десятки лет. — Старуха разразилась дребезжащим смехом. — А кишка не пригодилась. Их растерзали прямо в доме. Говорят, их подвесили за ноги и срезали шкуру. С живых!

— Кто говорит? — спросил Сибла.

Старуха потёрла крючковатый нос:

— Плати или проваливай.

Сибла двинулся к двери.

— Пожалуйста, не уходите! — промолвила Найрис.

Что-то в её голосе вынудило Сиблу вернуться, полезть в карман и вложить в старческую руку два мора. Через минуту он ступил в крошечную комнатку без окон. Под потолком лампочка на проводе. На стенах выцветшие обои. Это не стены — тонкие перегородки. Справа кто-то надрывно стонал, слева визжала панцирная сетка.

Найрис достала из тумбочки горстку грасселей и протянула Сибле:

— Возьмите. Я сделаю это бесплатно.

— Не надо.

— Я хочу вас отблагодарить.

— Не надо! — повысил голос Сибла, не понимая, что его вынудило прийти сюда, во владения развратной девицы с глазами невинной девочки.

Найрис улыбнулась, спрятала деньги. Суетливо вытащила из шкафа-развалюхи постельное бельё, быстро захлопнула дверцу:

— Только сегодня забрала из прачечной. Будто чувствовала, что вы придёте. — Сдёрнула с кровати простыню. — Извините, я не знаю, как вас зовут.

— Сибла, — сказал он и, чтобы не видеть на матрасе пятна непонятного происхождения, уставился в стену над деревянным изголовьем кровати.

В горле застрял ком. Обои разодраны, будто их яростно царапали ногтями. Такие же царапины на изголовье. На выпуклом канте следы от зубов, словно его закусывали как палку, стоя коленями на подушках. Или стоя на ногах, согнувшись в пояснице.

Сменив простыню и наволочки, Найрис ногой затолкала грязное бельё под кровать. Подойдя к Сибле, забрала у него свёрток, аккуратно положила на козырёк вешалки. Провела пальцами по пуговицам плаща:

— Можно я вас раздену?

Сибла отступил на шаг и упёрся ногами в стул:

— Я слышал, что зарезали проститутку.

Найрис вздёрнула брови:

— Вы думали: это я? Вы обо мне волновались?

— Хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Боже… как приятно…

Сибла вытянулся:

— Не поминай Бога в этих стенах!

— Не буду, не буду, — затрясла головой Найрис и замерла. — Вам противно.

Сибла оглядел сиденье стула. Вроде бы чистое. Сел:

— Почему ты стала шлюхой?

— Моя мать говорила: «Спи со всеми мужчинами, и однажды ты найдёшь своего мужчину», — промолвила Найрис, продолжая стоять перед Сиблой.

— Твоя мать нашла? — спросил он, стараясь не смотреть на округлый таз и стройные бёдра, на грудь, на бретельки сорочки, сползшие с покатых плеч. Не хотел смотреть. Но смотрел.

— Она любила плохих парней, они любили её.

— Любила… — повторил Сибла. — Почему в прошедшем времени?

— Её задушили. Из ревности.

— Как можно ревновать шлюху?

Найрис прижала ладони к животу, ткань на груди натянулась.

— В жизни всякое бывает.

— Зачем вы портите мужчин?

Найрис распахнула глаза:

— Вы девственник?

Сибла силился отвести взгляд от бесстыдных губ:

— Это имеет значение?

— Мужчинам это надо.

Опустив голову, Сибла прикрыл глаза ладонью. В нём говорила не похоть. В ушах наперебой звучали голоса наставников: «Женщина — порождение ада». — «Только дьявол мог создать столь соблазнительное тело». — «Раздвигая ноги, она забирает вашу душу…» Перед внутренним взором возникли Избранные Братья, шагающие через дворик к дому матери.

Вдруг увидел себя на краю пропасти и даже ощутил жар, исходящий из преисподней. Сердце сжалось от страха.

Слегка наклонившись, Найрис заглянула Сибле в лицо:

— А вы попробуйте и без этого уже не сможете. Вы всегда будете хотеть женщину. Не верите? Проверьте. — Уселась ему на ноги, разведя бёдра. Обвила его шею руками. — Жизнь коротка, а могила глубока. Отбросьте сомнения, отдайтесь зову плоти и сделайте это. Сделайте сейчас же!

Не рассчитав силу, Сибла столкнул Найрис с коленей.

Она упала на пол и чудом не ударилась затылком о кровать. Приподнявшись на локтях, сдунула с лица прядку волос:

— Вам понравится жёсткий секс. Я вижу.

— Как ты до такого докатилась?

— Хотите отстегать меня ремнём? Попробуйте. Вам понравится.

— Ты грызла изголовье кровати, когда тебя стегали ремнём? Царапала стены, когда над тобой издевались? Что с тобой делали?

Найрис подползла к Сибле и запустила руку ему под плащ:

— Только начните и сами поймёте, что можно делать с женщиной.

Почувствовав, как её ладонь легла на выпуклость паха, Сибла вскочил, опрокинув стул. Схватил с козырька вешалки свёрток и рванул к двери.

— Не уходите! — взмолилась Найрис.

— Гори в аду! — выкрикнул Сибла и выскочил из комнаты.

Гулкое эхо шагов разлеталось по спящим улицам и переулкам. Глупая луна прыгала по крышам. Белые волки заметались по вольерам, услышав скрип калитки, и успокоились, почуяв родственную душу.

Сибла тщательно помылся, надел чистую одежду. Глядя в зеркало, прикоснулся пальцами к фиолетовой шишке на лбу — он всё-таки налетел на перекладину. Утро встретил в исповедальне, стоя на коленях перед статуэткой шестирукого святого. Сектанты несколько раз заглядывали в комнату, но прерывать молитву не решались. Наверное, думали, что он совершил страшный грех: убил, ограбил или переспал с чужой женщиной.

Из главного зала долетел голос Людвина. Сибла поднялся, отряхнул штаны, поправил полы плаща и пошёл на проповедь.

На скамьях не было свободных мест. Люди сидели на полу между рядами, теснились на подоконниках. Сибла примкнул к Братьям, столпившимся между мраморных колонн, и устремил взгляд на Людвина, стоявшего на возвышении за трибуной. То, что говорил духовный наставник, не доходило до Сиблы. Он увяз в мыслях, как в топком болоте.

— У тебя щёки красные, — прошептал Дин. — И на лбу шишка.

Вынырнув из размышлений, Сибла посмотрел на воспитанника. Белая рубашка и чёрные брюки чуток великоваты. На вырост.

— С кем подрался? — спросил Дин и, приподнявшись на носках, ткнул пальцем Сибле в лоб.

Скривившись от боли, Сибла отклонился назад:

— Я не дрался.

— Значит, тебе врезали.

— Налетел в темноте на двери.

Дин хмыкнул:

— Значит, напился.

Людвин начал восхвалять хозяина города. Намёки: «Вы не видите его и не слышите, но он видит и слышит вас. Думает, как сделать вашу жизнь лучше», — понимали только сектанты. Людвин говорил о Братстве Белых Волков, готовил горожан к замене бандита настоящим хозяином.

— Тебе нельзя здесь находиться. Эта проповедь для взрослых. — Сибла взъерошил жёсткие волосы на голове Дина. — Уходи.

— У тебя рука горячая. Ты заболел?

— Иди, погуляй в саду, — сказал Сибла и проследил за воспитанником, пока тот не скрылся за парадной дверью.

После проповеди прихожане наполнили доверху коробки для пожертвований и покинули дом молитвы. Несколько человек захотели исповедаться, однако Братья почему-то попросили их прийти в другой раз. Сиблу это не насторожило. Он побрёл к лестнице, ведущей на второй этаж. Единственным желанием было улечься в постель и проспать до конца жизни.

— Сибла!

Ступив на первую ступеньку, он оглянулся на Братьев.

— Расскажи, что тебя мучает, — попросил белокурый сектант.

Вздохнув, Сибла вернулся в зал. Сел на скамью. Братья расселись вокруг него, повернувшись спинами к внешнему миру.

— Я хочу открыть детский приют, — проговорил Сибла, облокотившись на колени и поникнув головой.

— Мы уже согласились.

— Приют для всех детей, для маленьких и подростков, для мальчиков и девочек. Только не здесь. Я поговорю с правителем. Попрошу дать дом подальше отсюда. Чтобы была настоящая школа, нормальные люди.

— Нам разорваться? — усмехнулся брюнет.

— Да! — вскипел Сибла и обвёл Братьев взглядом. — Если потребуется, мы разорвёмся. Я лично вгрызусь дьяволу в горло, но никого ему не отдам.

— Где был ночью? — спросил кто-то.

— Гулял. Думал.

Людвин положил ладонь Сибле на колено:

— Человек, задумавший великое дело, не имеет права лгать.

Сибла покачал головой и поведал Братьям о ночных похождениях. Сектанты заговорили, перебивая друг друга: «Ты всё правильно сделал». — «Этот город прогнил насквозь». — «Боже, накажи грешников, расчисти нам дорогу…»

И лишь Людвин молчал. Убрал руку с колена Сиблы. Посидел, взирая в пол. Поднялся и промолвил: «Братья…» Они проследили за его взглядом.

Возле колонны стояла стройная девушка в цветастом платье. На шляпке букетик полевых цветов. В побелевших кулачках сумочка. В ходе жарких обсуждений никто не заметил, как незваная гостья вошла в зал. Но по её виду было понятно, что она стоит здесь давно.

— Найрис… — прошептал Сибла еле слышно.

— Вы думаете, что можно адом испугать человека, который родился в аду? — прозвучал дрожащий голос. — Который всю жизнь был в аду, и сейчас там же. Я не покидала рай, не предавала Бога. Он не вывел меня на перекрёсток дорог и не сказал: «Можешь пойти прямо, направо или налево, выбирай». Он сам сбросил меня в ад. Почему вы осуждаете меня, а не его?

По ресницах Найрис зависли слезинки.

— Меня нельзя осуждать. Я не умею жить по-другому, мне не позволили жить по-другому. Но когда я умру, сам Бог попросит у меня прощения. Он отнесёт меня в рай и отдаст мне всё, что забрал. А вот вы… Я не знаю, где вы окажетесь. — Найрис посмотрела на Сиблу. — Лучше бы вы меня убили. — И вышла из здания.

— Кто должен следить за входом в дом молитвы? — прорычал Сибла и, вскочив, стиснул кулаки. — Кто должен следить за входом в дом молитвы?

— Успокойся и сядь, — промолвил Людвин.

— Кто?!

— Сядь! — приказал Людвин жёстким тоном. При внешней безобидности он оказался не так уж и прост.

Сибла опустился на скамью, обхватил голову руками, боясь, что оглохнет от стука сердца.

— То, как мы поступаем с человеком в самый мрачный период его жизни, показывает нашу человечность, — промолвил Людвин, продолжая стоять. — Ты приблизил к себе ребёнка-убийцу. Ты хочешь защитить не тихих и покорных детишек, а детей, попавших в беду. И пусть это только начало, и пусть нам трудно осознать наше предназначение и принять его, мы пойдём за тобой. Потому что в тебе человечности больше, чем в любом из нас.

— Это правда, Сибла, — прозвучали голоса.

— Сейчас ты страдаешь от того, что встретил взрослого человека с искалеченной судьбой, — вновь заговорил Людвин. — Человека, который тебе не безразличен. Ты жалеешь, что это не маленькая девочка, которую можно забрать у матери-шлюхи и указать ей светлый путь. Её путь: тяжёлый, больной, грязный. Но это тоже путь. Измазаться в грязи легко — отмыться трудно.

— Это верно, — закивали Братья.

— Если мы перестанем сочувствовать, перестанем поддерживать и помогать, если мы начнём судить — те крохи человечности, которые мы удерживаем в себе с таким трудом, исчезнут. И неизвестно, где мы, божьи посланники, окажемся завтра. Не судите. Никогда не судите. Для этого есть Бог. — Людвин провёл рукой по лицу. — Рашор заразил нас. Езжай в замок, Сибла. Попроси моруну приехать к нам. Нам необходимо излечиться. Привези её. Пожалуйста.

— Рискованно, — возразил Сибла. — Если Хлыст увидит Малику, он поймёт, на кого мы работаем. И правитель… Он ни за что не отпустит её в Рашор.

— Она его любовница? — хмыкнул рыжеволосый сектант.

Братья зашушукались.

Людвин погрозил кулаком:

— Ещё одно плохое слово о моруне, и я не посмотрю, кто передо мной.

Такой злости в его жесте Братья не ожидали. Переглянувшись, умолкли.

— Старуха говорила о туннеле, — нарушил молчание белобрысый сектант. — Моруна может пройти под городом. Её никто не увидит.

Зазвучали голоса: «В подвале нет дверей». — «Есть колодец». — «Он завален камнями». — «К стенке прикреплена лестница». — «А если завален весь туннель?» — «Надо узнать о Ведьмином парке».

Людвин окинул зал взглядом:

— Где наш воспитанник?

— В саду, — откликнулся Сибла.

— Займитесь им кто-нибудь. Остальные за работу. Камни складывайте в подвале, чтобы никто не знал, чем мы занимаемся. Я к старухе. — Людвин зачерпнул из ящичка для пожертвований горстку моров и двинулся к выходу из дома молитвы.