Глава 16

* * *

Тишину в исповедальне нарушал монотонный голос просителя. Сибла всматривался в моложавое лицо и не понимал, почему этот человек, на вид интеллигентный и образованный, хочет отдать Братству своего единственного шестнадцатилетнего сына.

— Как я понял, ваша семья живёт в достатке, — сказал Сибла и обратил взор на юношу. Тот выглядел растерянным и удручённым. Видимо, он тоже не понимал, почему отец принял такое решение.

Проситель торопливо заверил:

— Я обещаю оплачивать его содержание.

— У вас вызвали подозрение его друзья?

— Нет-нет, что вы! Я знаю всех его друзей, знаю их отцов.

— Не вижу причины оставлять вашего сына в нашем приюте, — проговорил Сибла твёрдым тоном. — Дайте мне причину, и я подумаю.

— Шестнадцать лет — трудный возраст. А я много работаю, часто езжу по стране, редко бываю дома. У меня нет времени формировать из него мужчину.

— Нет времени у мёртвых, у живых всегда есть время, — сказал Сибла и хотел выпроводить просителя с сыном, но, устремив взгляд на сцепленные пальцы мужчины, замешкался. Обгрызенные ногти — привычка или нервы?

Сибла попросил юношу выйти из исповедальни, дождался, когда закроются двери, и проговорил, придав голосу проникновенное звучание:

— Почему вы хотите от него избавиться? Только честно.

Проситель поднёс руку ко рту, явно желая закусить ноготь. Спохватившись, виновато улыбнулся:

— Дурная привычка. Ничего не могу с собой поделать.

— Я жду.

— Моя жена испытывает к нему нездоровое влечение.

— Жена? — опешил Сибла. — В смысле, его мать?

— Его мать умерла. Я снова женился и был счастлив, пока не заметил, как она смотрит на него. Я потеряю их обоих, если ничего не предприму.

— Вы решили пожертвовать сыном ради падшей женщины?

Проситель устремил на Сиблу блеклый взгляд и вновь виновато улыбнулся:

— Я хочу их спасти.

— Нельзя спасти тех, кто не жаждет спасения.

— Она ещё не согрешила.

— Мысли грешны в той же мере, что и поступки.

Проситель уставился в пол:

— Если она оступится, я переживу. Но если меня предаст мой собственный сын, мне незачем будет жить.

— Объяснитесь с ним.

— Вы считаете, что в моём случае разговоры лучше действий? — Посетитель покачал головой. — В нём уже вовсю бурлят половые гормоны. Вспомните себя в шестнадцать лет.

Сибла помнил ночные молитвы и ежедневные тренировки: длительные, изнуряющие. Яд, выработанный юношескими гормонами, покидал измученное тело вместе с потом. В свои шестнадцать Сибла не думал о женщинах — он хотел упасть и больше не подниматься. Хотел просто лежать, и неважно, где: под забором, в грязи, в сугробе. Сектанты знали, как предотвратить зарождение похоти в воспитанниках приюта.

— Она старше его на пять лет, — вновь заговорил прихожанин. — Перед тем как жениться, я должен был подумать о разнице в возрасте, но не подумал. Моя ошибка. Вы сказали, что ради женщины я решил пожертвовать сыном. Нет. Я выбрал его, поэтому он здесь.

Оформив документы, Сибла отвёл паренька в сад, где трудились Дин и ещё двое воспитанников. Вернувшись в дом молитвы, спустился в подвал, обошёл в дальнем помещении гору камней и заглянул в колодец. Вниз сбегали ржавые покорёженные скобы, вколоченные в стенку. Два Брата топтались возле железной двери: один пытался подобрать ключ, второй держал фонарик.

— Помочь? — крикнул Сибла.

— Здесь вдвоём не развернуться, — прозвучало в ответ.

— Может, снять с петель? — спросил Сибла.

— Не получится. Если только выбить вместе с коробкой.

— Не выбьем, — возразил второй сектант. — В стену штыри вмурованы.

— Сюда бы вора, — промолвил первый, гремя связкой ключей. — Он бы мигом открыл.

— Сибла! — прозвучал голос Людвина. — Есть разговор.

Сибла последовал за духовным отцом в зал, где проводились богослужения. После утренней проповеди Братья разбрелись по комнатам, слуги успели навести в зале порядок: пол и мраморные колонны влажно блестели; на зелёном ковре, устилающем возвышение, не было ни одной примятой ворсинки; в воздухе витал запах дезинфицирующих средств.

Опустившись на скамью, Людвин похлопал ладонью по лакированной доске:

— Присядь.

— Я постою.

Людвин сдружился с хозяйкой публичного дома. Два раза в неделю ходил к ней якобы на чай, возвращался потухший, сломленный. Сибла содрогался при мысли, что духовный наставник польстился на увядшие прелести старухи и пустился в блуд. Братья пытались вразумить Людвина, но он отмалчивался и ещё сильнее закрывался в себе, тем самым подтверждая опасения Сиблы.

— Я был в доме терпимости, — промолвил Людвин.

— Знаю.

— Твоя подруга…

— У меня нет подруг, — перебил Сибла и отошёл от скамьи на пару шагов, не в силах побороть брезгливое отвращение к человеку, которого совсем недавно считал своим соратником и вдохновителем.

— В тебе ненависти и злости больше, чем любви.

— Ты позоришь Братство, — не сдержался Сибла.

— Чем позорю?

— Связью с падшей женщиной.

Взгляд Людвина был долгим, жгучим.

— Я исповедую проституток.

— Да ты с ума сошёл! — Возглас Сиблы ударился в высокий потолок и гулким эхом разнёсся по залу.

— Я знал, что вы не одобрите моё решение, и не хотел говорить, чем занимаюсь. Я знал, что от вас не стоит ожидать помощи и поддержки.

— Людвин! Опомнись! Это мерзко!

На балкон второго этажа высыпали Братья.

Людвин поднялся со скамьи:

— Вы называете себя посланцами Бога. И глядя на вас, я понимаю, что быть посланцем — худшее наказание на свете. Вы жили в раю, и вдруг оказались в аду. Вам кажется, что хороших людей нет, вокруг одни подонки. А всё потому, что вы не узрели божьего замысла. Я узрел, а вы — нет. Испытания нам посланы, чтобы мы познали жизнь во всей её глубине, во всех её проявлениях. Но вы, посланцы, продолжаете прикладывать к людям шаблонное лекало без всякого понимания, вы меряете земную жизнь неземными мерками.

Братья затоптались на балконе, как недовольное стадо, но не издали ни звука.

— Есть вы, посланцы Бога, и есть я, обычный человек, — проговорил Людвин, повысив тон. — То, что посланцу кажется карой, мне, обычному человеку, является великим даром. Чем глубже я погружаюсь в мир человеческих страданий и мучений, тем выше взвивается моя вера. Я свято верю, что все люди достойны спасения. Все до одного. Пока человек жив, у него есть шанс раскаяться, искупить грехи и увидеть свет. Я верю, что даже в настоящем аду есть те, кого можно спасти. — Людвин расправил плечи. Вскинув голову, обвёл Братьев взглядом. — Вы посланцы. Я обычный человек. Вы грезите раем. Я безропотно иду туда, куда направляет меня Всевышний. Похоже, нам не по пути.

Духовный отец пересёк зал и двинулся вверх по лестнице. Взирая ему в спину, Сибла испытывал угрызения совести. Людвин был прав. Необходимость мириться с окружающим адом иссушала души сектантов, ненависть и злость разъедали сердца, вера в собственные силы таяла. Братья поговаривали о побеге из Рашора. Пару месяцев назад об этом же мечтал Сибла, но теперь понимал, что не сможет бросить несчастных детей, не сможет плюнуть на семьи рабочих, которые противостоят злу как могут, не сможет оставить тех, кто оступился и пытается выбраться из трясины. Этих людей поглотит преисподняя, если Братство Белых Волков сдастся.

В тяжёлое время Бог смотрит на людей и выбирает одного человека, который вдохновит остальных и сделает невозможное. Человека, который принесёт надежду туда, где царит безнадёжность. И этот человек — не Людвин. Духовный отец говорит правильные речи, он вдохновитель, но ему не хватает сил вести людей за собой. Братству нужна Малика. Но почему именно она?

Перед внутренним взором Сиблы промелькнули картины из прошлого: как он даёт моруне ботинки, чтобы она ступила в загаженный туалет; как выковыривает из мешка соль, делает крепкий соляной раствор, промывает раны на ладонях узницы; как снимает плащ и прикрывает обнажённое тело Малики перед тем, как выпустить её на площадь перед Обителью. Она единственная, кто не просил Сиблу устроить ей побег, не умолял о пощаде. Единственная, кто шёл, а не полз по дороге покаяния. Она вскрыла нарывы в душе Праведного Отца, уничтожила Праведное Братство. Она борец. В ней таится необъяснимая сила, способная изменить, разрушить, очистить, возвысить.

Сибла посмотрел на Братьев, заполонивших балкон. Безмолвные овцы. Им не удалось превратиться в Белых Волков. Братству нужна Малика.

Комната Людвина находилась в конце коридора и выходила окнами на общественную баню. Сектанты посадили сбоку дома молитвы тополя; пройдёт несколько лет, прежде чем деревья дотянуться до второго этажа и закроют густыми кронами серые каменные стены бани и замазанные белой краской стёкла.

Сибла тихонько постучал кулаком по подоконнику, посмотрел через плечо на Людвина. Духовный отец делал вид, что не замечает незваного гостя: облокотившись на стол, закрывал лицо ладонями и надсадно вздыхал.

— Мы думали, что ты спишь с проституткой, — промолвил Сибла. — Прости.

— Ты не можешь поехать к правителю с пустыми руками. — Отведя ладони от лица, Людвин вытащил из ящика картонную папку для бумаг и положил на стол. — Но можешь поехать с этим.

Присев к столу, Сибла достал из папки исписанные листы:

— Что это?

— Информация, полученная от шлюх. В постели бандиты болтливы. Хотят выглядеть перед дамами героями, хвастаются своими подвигами.

— Мы не можем раскрывать тайну исповеди.

— Не можем. Но что такое «исповедь»? Это покаяние в своих грехах. Здесь нет ни слова о грехах проституток. Здесь чужие грехи.

Сибла провёл пальцем по крайнему столбику: Нос, Штырь, Борода…

— Это клички?

— У них нет имён.

— Значит, они хвастаются перед шлюхами, а шлюхи передают тебе, чем они прославились.

— Передают… — Лювин хмыкнул. — К ним подход нужен, правильные слова нужны.

— О Хлысте упоминали?

— Нет.

Сибла потряс бумагами:

— От этой информации мало проку.

— Не скажи. — Людвин указал себе за спину. — Там куча нераскрытых преступлений. А мы им виновных на блюдечке. Это разве не помощь? Мне кажется, правитель и особенно Крикс будут довольны.

Сибла покачал головой:

— А если бандиты догадаются, что шлюхи сливают информацию? А если заявятся сюда? Представляешь, что будет?

— Представляю. Мы наконец-то встретимся с Хлыстом. — Людвин забрал бумаги. — Сжечь? Скажи, и я сожгу.

— Надо предупредить Братьев, — сказал Сибла, немного подумав. — Будь осторожен, Людвин.

— Нам мешает наша осторожность, — промолвил духовный отец, складывая листы в папку. — Хлыст не проявит себя, пока не увидит в нас угрозу.

— Ты предлагаешь лезть на рожон?

— Таких, как Хлыст, беспокоят сильные люди. А мы слабы и нерешительны. Мы слишком медленно прибираем власть к рукам. Вместо того чтобы заявить о себе в полный голос, мы произносим двусмысленные проповеди. Люди истолковывают их по-своему. Они не так умны, как нам хотелось бы.

Сибла поднялся со стула, направился к двери. Помедлив на пороге, обернулся:

— Найрис не моя подруга.

Людвин пожал плечами:

— Тогда ты спокойно выслушаешь то, что я скажу. Или ты не хочешь о ней слышать?

В душе Сиблы появился неприятный холодок.

— Говори.

— Помнишь первый публичный дом, в котором тебя чуть не обобрали? Его называют «Дом Юбок». Единственное в городе заведение, где нельзя калечить проституток.

Сибла вытянулся:

— Где она?

— В больнице для бедняков. Но не знаю, где именно: в палате или в морге.

— Она сама выбрала такую жизнь, — сказал Сибла, вышел из комнаты и, подавившись глотком воздуха, привалился плечом к дверному косяку.

* * *

Дежурная медсестра не нашла в списках больных имя Найрис. Сибла прикинул в уме, что убьёт полдня, обходя трёхэтажное здание, заглядывая в каждую палату. И отправился туда, куда человек, не желающий расставаться с надеждой, пошёл бы в последнюю очередь — в морг.

Сибла надеялся, что Найрис мертва. Её смерть вытравила бы в нём опасный зародыш порочной тяги, охладила бы кровь и привела бы чувства в состояние спокойного равновесия.

В морге её тоже не было. Людвин, скорее всего, сгустил краски. Сибла потоптался во внутреннем дворике, рассматривая бедняков в залатанных больничных халатах. Устремил взгляд на одноэтажные здания за покосившейся оградой. Дворник, сгребающий в кучу осенние листья, объяснил, что в одном здании принимают роды, в другом держат психов, в третьем лежат проститутки.

Сибла постеснялся сказать дежурной сестре, кто такая Найрис. Думал, что она лежит среди обычных пациенток. Теперь оказался перед выбором: проявить стойкость духа и отправиться домой либо поддаться слабости и в присутствии падших женщин проявить сочувствие к шлюхе. Посмотрел в небо, ожидая подсказки свыше. Сердце боролось с разумом, Бог молчал.

Сибла решил отделаться разговором с врачом, но того не оказалось на месте. Единственная медсестра была занята. Щупленькая санитарка довела Сиблу до палаты и, взявшись за дверную ручку, обратила к нему горбоносое лицо:

— Это вы её так?

— Нет. Я её друг, — соврал он. Друзья не бросают, он бросил.

В вытянутой комнате в два ряда теснились койки. Пробираясь боком по узкому проходу, Сибла украдкой поглядывал на женщин: избитых, изуродованных. Взор скользил по рукам и ногам, закованным в гипсовые повязки. Пятнадцать женщин в одной палате из десяти, мимо которых он прошёл.

Найрис лежала под окном. Солнечный свет падал на белое лицо и плотно сжатые мертвенно-белые губы. Под закрытыми глазами синие круги. Поверх одеяла безжизненные руки. Капельница с кровью. Из-под одеяла выпирают пальцы ног. Значит, ничего не сломано.

Миловидная девица, сидевшая на краешке матраса, качнулась взад-вперёд, намереваясь встать.

Сибла положил ладонь ей на плечо:

— Сиди.

— Спасибо, — непонятно за что поблагодарила девица. Глядя на Найрис, тихо промолвила: — Она потеряла много крови.

Нахлынувшая слабость вынудила Сиблу схватиться за металлическую спинку кровати.

— Что с ней?

— Её порвали.

— В смысле?

— В неё воткнули ножку стула, — ответила девица. — Операция длилась два часа. Врач сказал, что у неё не будет детей.

Сибла стиснул зубы. После знакомства с Найрис он потерял покой. Принимал исповеди и думал, сочинял проповеди и думал, читал с воспитанниками Святое Писание и думал — всё время думал о ней. Мыслям в голове стало тесно, и они перекочевали в сновидения. Он видел комнату, залитую солнцем. На окнах занавески с бахромой, на столе букетик полевых цветов. Стоя коленями на стуле, ребёнок обводил пальчиком своё отражение в зеркале. «Папа, ты похож на меня». Сибла слышал свой смех, слышал голос Найрис: «Мальчики, мойте руки. Завтрак готов».

Сон не сбудется. Бог обрушил на них свой гнев.

— Деньги нужны? — спросил Сибла.

— Хозяйка за всё заплатила. — Девица подтянула рукав, сползший с плеча. — Она ещё старый долг не отработала. Теперь будет работать на хозяйку до конца жизни. А так хотела уйти.

— Кто с ней это сделал?

— Гвоздь.

— Где мне его найти?

— Не надо его искать, — прошептала девица, озираясь. — Это плохой человек. Очень плохой.

Низко наклонившись, Сибла заглянул в перепуганное личико:

— Где?

Вернувшись в дом молитвы, Сибла позвал к себе в комнату семерых Братьев, с которыми был близко знаком. Долго уговаривать их не пришлось. Вечером, вместо того чтобы слушать проповедь, сектанты отправились в трактир с удивительно тёплым названием «Пенаты».

Трактирный прислужник не хотел их пускать, ссылаясь на отсутствие свободных мест, но кулак, поднесённый к его носу, возымел действие. Войдя в зал, Сибла подождал, пока глаза привыкнут к полумраку. Спросил у лакея, за каким столиком сидит Гвоздь, и двинулся в указанном направлении.

Братья окружили столик и повернулись к нему спиной. Откинув полы плащей, сжали рукоятки ножей, без слов предупреждая посетителей, что в их дела лучше не вмешиваться.

— Кто из вас Гвоздь? — спросил Сибла.

Крепкий мужчина средних лет окинул Сиблу взглядом. Подмигнул приятелям, с которыми ужинал. Отложил вилку и скрестил руки на груди:

— Ну я. А ты кто такой?

Взирая в самодовольное лицо, Сибла ощутил, как злость, испепеляющая душу, перетекла в мышцы:

— Этой ночью ты покалечил шлюху.

— И что? — промолвил Гвоздь.

Насмешливый голос раскалённой иглой вонзился в нервы.

— Её зовут Найрис.

— Мне плевать, как её зовут.

— Сейчас ты поднимешь свой зад со стула, пойдёшь в публичный дом и погасишь все долги Найрис перед хозяйкой.

— А не пошёл бы ты.

В глазах Гвоздя сквозила вера в свою неприкосновенность, и эта вера его подвела. Сибла положил ладонь ему на затылок и молниеносным движением вжал лицом в тарелку. Гвоздь дёрнулся. Сибла стиснул в пальцах волосы на его затылке, потянул голову вверх, перенёс вес своего тела в свою руку и с возросшей силой впечатал лицом в стол. Столовые приборы подпрыгнули, бутылка опрокинулась, вино смешалось с кровью, заструилось по скатерти.

Дружки вскочили. Решив, что они бросятся приятелю на помощь, Сибла выхватил из чехла нож. А дружки принялись отряхивать штаны.

— Гвоздь, который торчит, забивают, — проговорил Сибла, взирая в лицо, испачканное кровью и подливой. — Если до полуночи не погасишь все долги Найрис, я забью тебя и скормлю своим волкам.

— И на тебя найдётся управа, — произнёс Гвоздь и, скомкав в кулаке накрахмаленную салфетку, стал вытирать щёки.

Сибла хлопнул его по спине:

— В этом городе одна управа. Это я. — И направился к выходу.

Завидев сектантов, прохожие переходили на другую сторону улицы. Сибла посматривал на Братьев, пытаясь понять, что изменилось. Ещё полчаса назад из толпы их выделяла только одежда. На них оглядывались, но им не уступали дорогу. Сейчас Братья идут так, как когда-то шагали по Авраасу: уверенно, гордо.

— Я думал, будет бойня, — проговорил один.

— Город прогнил насквозь, — сказал второй. — Даже за своих не заступаются.

— Теперь начнётся, — заметил третий. В его голосе звучал не страх, а вызов.

Сибла впервые за день вздохнул полной грудью. Над Братством сгустились тучи, но он не раскаивался в своём поступке. Не наказать зло — значит, помочь злу. И чаще всего зло нельзя наказать словами.

* * *

Утром дом молитвы облетела долгожданная новость: удалось подобрать ключ к замку. Сектанты, убившие в колодце несколько дней, не решились открыть двери и увидеть, что за ними находится. Представ перед Сиблой, они не смогли объяснить, что их остановило. Лица бледные, руки-ноги трясутся, в глазах страх. Немного придя в себя, признались, что там, внизу, услышав щелчок замка, они испытали странное чувство: их нутро сковало льдом, спазм сжал горло, на голове зашевелились волосы.

До начала утренней проповеди оставалось полчаса. Братья собрались в подвале. Под их настороженными взглядами Сибла скинул плащ и спустился по скобам в колодец. Помедлил, рассматривая двери. Прижался к ним ухом. Кто знает, может, подземный ход облюбовали дикие звери. Поборов нерешительность, с усилием сдвинул железную плиту с места. Из туннеля пахнуло плесенью и холодом. Сибла сделал несколько шагов вперёд. Темнота сжала его со всех сторон, словно пытаясь задушить. От мёртвой тишины заложило уши.

Выбравшись из колодца, Сибла расстелил на полу карту. Хозяйка дома терпимости утверждала, что туннель ведёт в Ведьмин парк. От дома молитвы до леса с пугающим названием девять миль. Быстрым шагом можно дойти за два часа. Через четыре часа он вернётся. Навестит старуху, узнает, погасил ли Гвоздь долги. Вечером проведает Найрис, а утром отправится в Мадраби. И пусть Братьям не удалось узнать, кто заправляет городом, — правитель обязан прекратить бесчинства.

Пойти с Сиблой по туннелю вызвались трое Братьев. Переоделись, взяли фонари, воду, моток верёвки. Помолившись, спустились в колодец.

Свет фонарей прыгал по низким щербатым сводам и прогнившим балкам. Под ногами хлюпала вода. По узкому подземному проходу сектанты двигались цепью, слегка приседая и пригибая голову. Было то жарко, то холодно. Путники снимали куртки и вновь надевали. С непривычки гудели ноги, ныла шея. Приходилось делать остановки.

Сибла посмотрел на часы. Стрелки дёргались туда-сюда, как в конвульсиях.

— Сколько времени?

— Часы стоят, — прозвучало в ответ.

— Ради Бога, пустите меня вперёд, — взмолился Брат, идущий сзади. — Мне в спину кто-то дышит.

Сектанты вжались в стены, пропуская его. Сибла пошёл вторым. Вскоре из хвоста цепи вновь послышалась мольба. И Сибла пошёл третьим. Спустя какое-то время он оказался последним. В спину и правда кто-то дышал, взглядом буравил затылок. Сибла резко обернулся. Свет фонаря прорезал темноту.

— Стойте!

Братья присели на корточки, приложились к горлышкам бутылок.

— Мы идём целый день, — промолвил Сибла, пытаясь уловить во мгле подозрительное движение. — Или мне это кажется?

— Мы идём целую вечность, — сказал белобрысый сектант, вытирая рукавом лицо. — Думаю, пора возвращаться.

— Я — за, — откликнулся скуластый Брат.

— Возвращаемся, — отозвался сектант с квадратным лицом.

Братья поднялись и двинулись вперёд.

— Не в ту сторону, — произнёс Сибла. — Я шёл последним. Теперь идите за мной.

Его спутники замерли.

— Ты шёл первым, — возразил белобрысый.

— Последним! — не сдавался Сибла.

Сектанты обменялись озадаченными взглядами.

— Ты что-то путаешь. Ты шёл первым.

— Да что с вами?! — воскликнул Сибла и втянул голову в шею, услышав, как его голос прозвучал в глубине туннеля троекратным эхом.

Затрещали балки, сверху посыпалась земля. Сибла направил свет на каменный округлый потолок: откуда земле взяться? Провёл ладонью по волосам: ни песка, ни земли. Передёрнув плечами, сказал безоговорочным тоном:

— Идите за мной.

Его спутники порой менялись местами, но он продолжал шагать в голове цепи, тараня лучом фонаря беспросветную мглу. Запах сырости сменился запахом опасности. Потолочный свод снизился. Сибла не помнил, чтобы им приходилось идти, сгибаясь в пояснице. И списывал свою забывчивость на усталость.

Дверь возникла неожиданно. Железная, покрытая чешуйками ржавчины. Странным показалось то, что она была заперта изнутри на задвижку, хотя Брат, спустившийся в колодец последним, клялся, что оставил двери открытыми.

Сибла сдвинул засов, взялся за дверную ручку и потянул на себя. Расширив глаза, прошептал:

— Нас заперли.

Засунув фонарь в карман куртки, заколотил кулаками по плите:

— Откройте!

От мысли, что это проделки Хлыста или его дружков, сдавило дыхание. Бандиты захватили дом молитвы. Вот она месть за вчерашнее безрассудство.

— Дай-ка я, — проговорил белобрысый Брат, пробравшись к Сибле. Вцепившись в ручку, дёрнул что есть силы. — Вроде бы сорвал с места.

Упёрся ногой в коробку, потянул. Двери с тягучим воем открылись, впустив в туннель поток тёплого, свежего воздуха. Сибла зажмурился от яркого света, а когда поднял веки, не поверил своим глазам. Он шёл первым, потом последним. Затем сектанты повернулись, и он всё время возглавлял цепь. Он был уверен, что ведёт людей к колодцу. Как они очутились в лесу, в овраге?

Путники вышли из туннеля, посмотрели на высокие склоны, соединённые провисшим мостиком: почерневшие доски, обмотанные верёвкой; верёвочные перила. Выбравшись из оврага, уставились на странный лес: перевитые стволы, уродливые ветви, бурая листва, серая хвоя. Небо, подёрнутое мглистой дымкой.

Пытаясь сориентироваться, Братья забирались на самые высокие деревья, но они оказывались самыми низкими. Решили перейти по мостику на другую сторону оврага. Мост под ногами завизжал, заголосил, разрывая ушные перепонки. Не дойдя до середины, сектанты вернулись.

У белобрысого Брата началась рвота, у скуластого пошла носом кровь. Сиблу морозило, его сознание куда-то уплывало. Откуда-то появились вороны, чёрные, как беспросветная ночь. Покружив над оврагом, расселись на верёвочных перилах. Вперили в людей немигающие взгляды. Порыв ветра вздыбил блестящие перья и превратил птиц в демонов.

Сибла не помнил, как вместе с Братьями съехал по склону, как брёл, спотыкаясь и шатаясь, по туннелю. Не помнил, как его вытащили из колодца, помыли и уложили в постель. Он три дня провалялся в горячке, бредя и никого не узнавая. Очнувшись, решил, что всему виной воздух, застоявшийся под землёй, пропитанный запахом гниения балок и затхлой воды.

Скуластый и белобрысый Братья пришли в себя раньше Сиблы. Отравление ядовитыми парами, как ни странно, не коснулось четвёртого сектанта. Это он волочил остальных, когда они уже не могли не идти, не ползти.

Окончательно оправившись, Сибла привёл себя в порядок и прошёл в зал.

— Ты куда? — спросил Людвин, раскладывая на трибуне листы с текстом предстоящей проповеди.

— В больницу.

— Не ходи.

Сибла обернулся:

— Найрис выписали?

— Ей перерезали горло. Её подружку, которая дежурила в палате, повесили в туалете. А мне закрыли доступ в публичный дом.

— Это хорошо, — промолвил Сибла и, усевшись на скамью, уронил руки на колени. — Это хорошо.

Людвин спустился с возвышения, сел рядом:

— Если бы ты поделился со мной, я бы тебя отговорил, и ты не наломал бы дров. Эти ублюдки забирают всё, что нам дорого.

— Это хорошо, — повторил Сибла и, поднявшись, покинул дом молитвы.

* * *

Врач написал на листочке имена проституток, чьё состояние здоровья вызывало у него серьёзные опасения. Подчеркнул пару имён:

— Эти точно на ладан дышат. — И вручил список Сибле.

Санитарка дала ему табурет и новую простыню. Завела в палату, указала на холмик, прикрытый клетчатым одеялом:

— Поговорите с ней первой. Ей недолго осталось.

Сибла двинулся по узкому проходу между коек. Женщины смотрели на него с ужасом, словно он, облачённый в белоснежный плащ, явился пред ними чёрным ангелом. Это была другая палата, не та, в которой лежала Найрис; шлюхи, по идее, не могли знать, что он виновен в её смерти. Видимо, плохие вести разнеслись по больнице как вопли среди ночной тишины.

Сибла поставил табурет возле кровати. Усевшись, наклонился вперёд, отвернул край одеяла и посмотрел в синюшное лицо:

— Ты меня слышишь?

Девушка подняла воспалённые веки; взгляд мутный, отстранённый.

— Можешь говорить?

Она с трудом разомкнула слипшиеся губы и выдохнула:

— Да.

— Исповедуйся. Излей душу.

— Зачем?

— Я единственный, кто может тебя спасти. — Сибла снял перчатки, прикоснулся к отёчной щеке девушки и ощутил кончиками пальцев, как липкая, натянутая кожа покрылась мелкими мурашками. — Ты стоишь перед вратами ада. Я хочу отвести тебя к калитке рая, хочу вложить твою руку в ладонь Всевышнего. Позволь мне это сделать.

— Спаси, — прозвучал слабый голос.

Сибла разложил простыню, хрустящую, не знавшую стирки. Накрыв себя и страдалицу тканью, отгородился от внешнего мира. Дневной свет потускнел, под надбровными дугами пролегли тени. В сумрачных впадинах лихорадочно заблестели глаза.

Сибла сжал горячую руку девушки; ладони слились.

— Покайся в грехах. Расскажи всё, как на духу. Обрати осуждение Всевышнего в Его благословение.

Она шептала еле слышно, давясь словами и обдавая лицо Сиблы запахом боли. Он не хотел её клеймить позором, не хотел ей сочувствовать, но клеймил и сочувствовал одновременно. Внутренняя борьба накалилась до предела, и участливое отношение к шлюхе взяло верх. Людвин прав: нельзя земную жизнь мерить неземными мерками.

Сибла подбадривал девушку вопросами и кивками, после каждого признания произносил: «Отпускаю». Её голос слабел, воздух с трудом вырывался из лёгких, между словами зависали долгие паузы.

Не закончив фразу, она закрыла глаза:

— Я боюсь.

— Не бойся. Бог уже рядом.

На её губах появилась вялая улыбка, рука обмякла, черты лица сгладились. Холод смерти принялся выдавливать из тела тепло жизни. Сибла выпустил остывающие пальцы, скинул простыню. Поцеловал покойницу в лоб и одеялом накрыл её с головой. Услышав всхлип, посмотрел через плечо. Санитарка стояла у двери, прижимая к глазам уголок косынки.

Выйдя в больничный парк, Сибла прислонился спиной к клёну, устремил взгляд в небо, испещрённое резными ярко-жёлтыми листьями. Где-то там душа мученицы совершает последний путь. В сердце заворочалась вина перед Найрис. Он не дождался, когда она очнётся. Не выслушал исповедь, не отпустил ей грехи. Оставалось надеяться, что это сделал Людвин в одно из своих посещений дома терпимости. Иначе блудница с глазами ребёнка сейчас испытывает муки, которые неведомы живым.

Сибла вернулся в палату, выслушал исповедь ещё одной проститутки и понял, что сегодня больше ни с кем не сможет говорить. Раскаяния в грехах заняли не так много времени, но заполнили его душу до краёв, вытеснили шаблонное лекало, как сказал бы Людвин. Замена ошибочных мыслей и представлений иным мировоззрением была слишком тяжёлой и забрала много сил.

Шагая вдоль ограды, Сибла задыхался от боли в сердце, с трудом сдерживал стоны, но продолжал печатать шаг, взирая в небо. Надеюсь, ты там… Он будет ходить в больницу каждый день, чтобы упасть вместе с порочными женщинами, вместе с ними встать и вместе с ними очиститься. А сейчас он пополнит список Людвина новыми кличками и чужими грехами.

Невзрачный автомобиль прижался к тротуару. Из него выскочили двое молодчиков, преградили Сибле дорогу и молча указали на распахнутую дверцу.

Посмотрев на пешеходов, торопливо перешедших на другую сторону улицы, Сибла забрался на заднее сиденье. Молодчики уселись по бокам, дали знак водителю. Автомобиль сделал резкий разворот.

Навалившись плечом на соседа, Сибла заметил, как тот вытащил из кармана чёрный мешок. Сибла не успел и глазом моргнуть, как мешок оказался у него на голове, шею стянула верёвка. Сердечную боль как рукой сняло. Сиблу бесцеремонно ощупали. Откинув полу плаща, достали нож из чехла на бедре, проверили голенища сапог. Снисходительно похлопали по колену.

Автомобиль беспрестанно сворачивал вправо, влево, пытаясь сбить пленника с толку и замести следы. Спустя какое-то время затормозил. Сиблу вытащили из салона, взяли под локти и повели, предупреждая о порожках и ступенях. Сквозь мешок просачивались запахи извести, краски. Пахнуло подгоревшими пирожками и уплывшим молоком. Ноздри уловили знакомый душок плесени. Откуда-то сверху послышался раскатистый смех. Наступила тишина, нарушаемая шагами: его и похитителей.

Наконец с головы сдёрнули мешок. Подвальное помещение. Лампочка на проводе. На глиняных стенах грязно-жёлтые разводы. В углу с потолка свисает цепь. Сибла посмотрел себе под ноги, сместился с бурого пятна на земляном полу. Он не хотел думать, зачем здесь цепь и откуда взялось пятно. Уставился на двери, закрывающие смежную комнату, догадываясь, что за ними кто-то есть.

Тревожно взвизгнули петли, через порог переступил… Хлыст. Сибла никогда прежде его не видел. Но как же точно обрисовал Крикс бандита: седые волосы-пакли; низкий лоб как кривой карниз; один глаз закрыт повязкой; пальцы, изуродованные подагрой. Дьявол во плоти.

Из-за спины Хлыста появился Гвоздь. Поставил посреди комнаты стул. Отойдя в сторону, изогнул губы в ухмылке.

Усевшись на деревянное сиденье, Хлыст вжал кулак в бок, второй рукой упёрся в колено и уставился на Сиблу, словно ожидая, когда тот заговорит. Молчание затянулось.

Сибла оглянулся на молодчиков.

— Боишься? — прозвучал надорванный голос.

Сибла посмотрел на Хлыста:

— Нет.

— Я вижу твою душонку в уголках твоих глаз, человечишко.

— Они шумно дышат и мешают мне вести беседу с Богом.

Хлыст перекатил голову от одного плеча к другому:

— Откуда ты взялся?

Взирая в единственный глаз, Сибла не мог понять, какого он цвета. Просто тёмный глаз, в котором чувствовалась грозная сила и жизненная мудрость.

— Жил в Авраасе. Пятнадцать лет был Праведным Братом. Следил за порядком, наказывал грешников. Потом наш Отец покончил с собой, секту признали вне закона. Два года бродил по стране в поисках пристанища. Нашёл его в Рашоре. Создал Братство Белых Волков. Меня зовут Сибла. Я предводитель. А ты кто такой?

— Какая тебе разница?

— Никакой. Просто при первой встрече принято знакомиться. Вот я и спросил.

Покосившись на Гвоздя, Хлыст хмыкнул:

— Думаешь, будет вторая встреча?

— Мне всё равно, — сказал Сибла, ощущая странную пустоту в груди.

— Не хочешь спросить, почему ты здесь?

— Нет.

— Вот уж малолетки пошли: ничего не боятся. — Хлыст с довольным видом издал утробный звук. Вновь перекатил голову от плеча к плечу. — Почему выбрал именно Рашор?

— Хороший вопрос. — Сибла скользнул взглядом по полу. Бурые пятна — это кровь. После его ответа появится ещё одно пятно. Плевать. — Рашору нужны волки, чтобы отпугивать тех, кто хуже волков.

Хлыст расхохотался во всю мощь изношенных лёгких. Крикс говорил, что бандит почти год провёл на асбестовой фабрике. И не сдох. Точно дьявол!

Сибла смотрел на прыгающий кадык: вот бы вгрызться в горло зубами, но молодчики не дадут и шагу ступить. Он не отомстит за Найрис; его смерть будет напрасной. Испугавшись, что выдаст себя выражением лица, перевёл взгляд на Гвоздя. Опухший нос перекошен. Вокруг носа синева.

— В следующий раз я сломаю тебе челюсть, — прошипел Сибла. — Потом сверну шею.

— Гадюк я давлю голыми руками, — сказал Гвоздь.

— Я волк.

— За что ты на него взъелся? — поинтересовался Хлыст, оборвав смех.

— Он убил шлюху.

— Ты защитник шлюх?

— Нет, — сказал Сибла. — Но не люблю, когда убивают просто так.

— Знаешь, почему людям нравится насилие? От него на душе сладко.

— Ты думаешь о своих людях, но не думаешь о себе. Твоим людям на тебя насрать, а ты до сих пор не понял.

— Не нарывайся, — набычился Хлыст.

— Сколько приносит шлюха за ночь? — спросил Сибла. — Пять моров? Десять? Кажется, немного. А за месяц, за год? Теперь умножь на сто проституток, которые лежат в больнице.

— Не считай чужие деньги, — отозвался Гвоздь.

— Я считаю убытки, — огрызнулся Сибла и обратился к Хлысту. — Ты главарь и должен знать, что без закона и порядка нельзя создать группировку. Закон ты придумал, а до порядка, похоже, руки не дошли.

Хлыст пожевал нижнюю губу:

— Думаешь, я главарь?

— Я вижу это в уголке твоего глаза, — вяло улыбнулся Сибла.

— Ты назвал себя единственной управой в городе.

— Назвал.

— Смелое заявление.

— Не привык слышать правду? — произнёс Сибла, чувствуя усталость. Поскорее бы всё закончилось.

— Правда — опасная вещь.

— Думаешь, я боюсь умереть? Убей меня. И никто не придёт на могилу. Я — волк. Никем не дорожу, и мной никто не дорожит. Я открыто хожу по улице. Я ничего не боюсь. А ты прячешься…

Хлыст свёл густые брови:

— Хочешь сказать, что я трус?

— …ты прячешься и не видишь, что творится в городе.

Хлыст поднялся. Прошёлся вдоль стен, хромая и шаркая ногами. Остановившись перед Сиблой, приблизился лицом к его лицу:

— Чего ты хочешь?

Сибла из последних сил расправил плечи, посмотрел сверху вниз:

— Порядка. И пока его нет, я буду отпугивать тех, кто хуже волков.

— А как же ваши заповеди? Или тебя они не касаются?

— Бог любящий и потому карающий. Я всех люблю и потому караю.

Отступив на пару шагов, Хлыст потёр подбородок и вышел за двери. Подхватив стул, Гвоздь кинулся следом. Молодчики надели мешок Сибле на голову, взяли его под руки и повели, предупреждая о порожках и ступеньках.

Оказавшись в доме молитвы, Сибла заперся в исповедальне и всю ночь простоял на коленях, взирая на шестирукого святого. Услышав колокольчик, оповещающий о начале утренней проповеди, направился к себе в комнату. Через пятнадцать минут спустился в зал и смешался с Братьями, занявшими места между колонн.

— Откуда взялся дьявол? — говорил Людвин, стоя за трибуной и скользя взглядом по огромной толпе прихожан. — Не Бог ли его создал? Ведь Бог создатель. Бог всемогущ. Он может уничтожить всё, во что вдохнул жизнь. А я вам скажу, что дьявола создал не Бог, а мы, люди. Своими порочными мыслями, желаниями и поступками. И чтобы его уничтожить…

Устремив взор на входные двери, духовный отец умолк на полуслове. Люди закрутили головами. Братья расступились и пропустили к Сибле группу мужчин, среди которых был Гвоздь. Посмотрели на незваных гостей, на Сиблу. Затолкали руки под полы плащей, намереваясь вытащить ножи при первом же непонятном движении бандитов.

Гвоздь протянул Сибле упругую плётку из свитых ремней:

— Хозяин назначил тебя смотрящим по городу.

Сибла взял хлыст. Просунув руку в петлю на рукоятке, проговорил:

— Оголи спину.

Затравленно зыркая по сторонам, Гвоздь снял кофту.

— На колени, — приказал Сибла и, стиснув рукоятку, почувствовал ладонью каждый ремешок, выступающий из замысловатого плетения.

Плётка с оглушительным щелчком разрезала воздух и обвила согнутую спину. Брызги крови окрасили плащи Братьев. Гвоздь застонал.

— Кто я? — спросил Сибла.

— Смотрящий, — прозвучал надсадный голос.

— Неправильный ответ.

Плётка щёлкнула и вновь вспорола кожу.

— Кто я?

— Сибла, — простонал Гвоздь.

— Неправильный ответ, — сказал Сибла и с наслаждением нанёс ещё один удар хлыстом. — Кто я?

— Господин, — взвыл Гвоздь, уткнувшись лбом в пол.

— Неправильный ответ. — Сибла взмахнул плёткой.

Брызги крови сорвались с ремней, оросили его лицо и лица Братьев. Хлыст врезался в окровавленную спину.

— Кто я?

— Волк! — завопил Гвоздь и, повалившись набок, скрутился в калачик.

Сибла сложил плётку пополам, сжал тёплые липкие ремни в кулаке и повернулся к трибуне:

— Продолжайте, духовный отец.

— Если росток добра пустит в каждом из нас корни — дьявол впадёт в спячку, ад застынет, — полетел по залу голос Людвина. — Мы ждём от Бога чуда, а Он ждёт, когда мы сотворим чудо сами.