Глава 31

* * *

Люди толкались на балконах, высовывались из окон, сбивались на улице в толпы, надеясь, что по отголоскам празднества они поймут, что происходит в амфитеатре. В грандиозном сооружении великолепная акустика. Горожане убедились в этом, когда на арене проходили репетиции.

«Зрительный зал» был забит под завязку. На лестницах, разрезающих трибуны на секции, теснились корреспонденты и журналисты. Переступая через ноги зрителей, между рядами ходили стражи, ещё раз напоминая о правилах поведения. Тысячи взглядов были направлены на дворец. На фоне перламутровой стены темнел малахитовый трон. Сбоку символа власти восседала мраморная моранда, взирая на флаг Грасс-дэ-мора, развевающийся над воротами.

Почётный караул распахнул двустворчатые двери дворца. Толпа вскочила. Под ликующие крики и громогласные аплодисменты высочайшие особы пересекли овальную террасу и расселись в дугообразных ложах. Справа от трона — хазир Ракшады и «Мир без насилия», слева — отвергнутый мир. Там же, слева, в конце дуги стояли стулья, отделённые от королевской ложи широким проходом.

Когда из дворца вышел Адэр — публика, доведённая до безумного восторга, и вовсе впала в экстаз сродни религиозной мистерии. Завопила, застучала каблуками по каменным плитам.

Адэр приблизился к лестнице в тысячу ступеней и, не дожидаясь тишины, произнёс:

— Встречайте людей, которые трудились день и ночь на благо Грасс-дэ-мора!

Герцог Кангушар и советники появились не из дворца, а из-за угла здания. Направляясь к стульям, Эйра окончательно успокоилась. Прежде чем выйти на террасу, члены Совета собрались в заброшенном замке. Мужи находились в возбуждённом состоянии, строили догадки, кого Адэр объявит наместником, и не обращали на Эйру внимания. Здесь, на террасе, приставать к ней уж точно никто не будет.

Пока советники рассаживались, Адэр озвучивал их имена и перечислял должности. Эйра опустилась на стул в конце ряда. Улыбнулась герцогу, занявшему место по соседству, и посмотрела на Адэра. Его голос летел над ареной и вырывался в город, откуда доносился шум не меньший, чем в амфитеатре.

Трой Дадье что-то сказал Могану и, пригибаясь, двинулся вдоль стены дворца. Защитник схватил его кресло, побежал следом. Как только Трой сел сбоку Эйры и тем самым замкнул ряд, королевскую ложу покинул Иштар.

Развернувшись, Адэр направился к трону. Взглянул на Эйру, зажатую между советником Могана и хазиром Ракшады. Замешкался на пару секунд. Даже на миг показалось, что сейчас он подойдёт и прикажет Иштару и Трою вернуться в свою ложу. Но, нет. Адэр опустился на сиденье из малахита и вскинул руку.

Публика затихла. Тут и там засверкали отблески от биноклей; люди, выплеснув эмоции, теперь рассматривали своего короля. Горделиво-вызывающая поза, чёрный мундир, золотые погоны. Казалось, Адэр пришёл не на праздничное представление, а на войну. Притом пришёл уже победителем.

С балкона дворца полилась музыка. Из ворот хлынули танцоры.

Трой придвинулся к Эйре:

— Как ты себя чувствуешь? — не получив ответа, произнёс: — Я волнуюсь о ребёнке.

— Притворюсь, что я поверила.

— У меня нет времени завоёвывать твоё доверие. — Трой придвинулся ещё ближе. — В Тезаре я разглядел в Адэре правителя, но я не видел в нём мужчину.

— Давайте посмотрим концерт.

— Он тебе мешает? — прозвучал голос Иштара.

Эйра покачала головой:

— Всё в порядке.

Появилось желание уйти. Если эти двое сцепятся, её снова обвинят во всех грехах. Посмотрела на Адэра. С её места был виден точёный профиль. Ладонь на голове моранды. Грудь неподвижна, словно Адэр не дышал.

Танцоров на арене сменили цирковые артисты. Затем пришла очередь певческих состязаний.

— Теперь я вижу в нём настоящего мужчину, — проговорил Трой.

Да когда же он успокоится?

Изогнувшись, Дадье едва не коснулся лбом виска Эйры:

— Мне жаль, что ты родилась без короны.

Эйра покосилась на Троя. Его взгляд был холодным, лицо безмолвным, но изнутри, из сухощавого тела, облачённого в дорогой костюм, исходило тепло.

Вдруг сцена опустела. Над амфитеатром зависла тишина. Публика заёрзала, закрутилась. И это весь концерт?

— Я правлю страной пять лет, но сегодня впервые занял место на этом троне, — произнёс Адэр. — Чужое место. Я временный правитель, некоронованный король. Я думаю об этом всякий раз, когда приезжаю в Лайдару и смотрю на флаги Грасс-дэ-мора. И сейчас смотрю на простыню над воротами, и задаюсь вопросом…

Умолкнув на полуслове, Адэр облокотился на подлокотник, подпёр подбородок кулаком. Зрители устремили взгляды на флаг, прикреплённый к флагштоку широкой стороной.

Герцог Кангушар наклонился вперёд, чтобы увидеть Эйру за могучей фигурой Иштара, и прошептал:

— Этих слов в его речи не было.

Адэр поднялся, подошёл к краю террасы:

— Почему вы считаете Зервана предателем, но с завидным упорством ждёте истинного короля, носителя крови Грассов?

Раздались крики: «Мы не ждём». — «Ветоны ждут». — «Ориенты». — «Климы тоже ждут». — «Адэр! Мы с вами!»

— Может, всё дело в пророчестве? — спросил он. — В вашей вере в чудеса и сказки?

Повернулся лицом к ложе «Мира без насилия»:

— Вы верите в пророчества?

Усмехнувшись, короли пожали плечами, как бы говоря: «Странный вопрос». И только Моган никак не отреагировал на обращение сына.

— В Грасс-дэ-море существует поверье, — продолжил Адэр, взирая на правителей. — Перед тем как принять венец власти, Зерван Грасс посетил Странника, таинственного пророка, которого никто не видел. Странник предсказал Зервану незавидную судьбу. «Ему вырвут сердце, ибо он любит; растопчут душу, ибо он верит; он умрёт для всех, ибо имя ему — Тот, Кто Предал. Он последний, ибо после него вековая бездна; он первый, ибо из бездны воскреснет его слава и гордость. Трижды возвеличенная и трижды отринувшая своё величие кровь от его крови потечёт по жилам с кровью трёх народов и с тремя именами взойдёт на престол в присутствии трёх святых свидетелей. Хранитель власти расстанется с венцом. Кольцо памяти на левой руке, кольцо сердца на правой руке, а руки правят миром в мире и славят день, когда родился он».

Адэр прошёлся по террасе, потирая подбородок. Посмотрел на ложу отвергнутых стран:

— Запутанное и непонятное пророчество. Не так ли?

Изогнув губы в улыбке, правители покачали головами.

Адэр одарил Эйру ласковым взглядом и вернулся к лестнице:

— Что вы знаете о Зерване?

— Он тот, кто предал, — прозвучал звонкий голос, и публика разразилась смехом.

— Кого? — спросил Адэр.

В ответ донеслось: «Народ». — «Страну».

— Где это написано? В пророчестве о его предательстве нет ни строчки.

Публика зашумела.

Адэр вскинул руку. Дождавшись тишины, проговорил:

— Несколько сотен лет династия летописцев вела записи о жизни и деяниях династии Грассов. Вы знаете, что библиотека, в которой хранилась история страны, сгорела. Личный летописец Зервана ослеп на пожаре, пытаясь спасти хоть какие-то документы. Но слепота не помешала ему перенести на бумагу свои воспоминания. Его дневник попал мне в руки. Слепец писал справа налево, накладывая тексты друг на друга. Писал в надежде, что его записи расшифрует тот, кому крайне необходимо знать правду. Таким человеком оказался я. Комиссия по установлению истины в составе представителей семнадцати национальностей четыре года расшифровывала записи слепого старика, который назвал себя первым Святым Свидетелем.

Со всех сторон понеслось: «Святой свидетель?» — «Он писал о Зерване?» — «Он сказал, почему Зерван сбежал?» — «Зервана убили?»

— Сегодня его внук приподнимет завесу над тайной предательства и бегства Зервана, — сказал Адэр и, вытянув руку, указал на трибуны, расположенные на северной стороне амфитеатра. — Летописец Кебади! Свидетельствуй от лица первого Святого Свидетеля! И пусть совесть народов Грасс-дэ-мора будет тебе судьёй.

С нижнего ряда поднялся человек. Миновав калитку в ограждении, вышел на арену. Закрутился, осматривая «зал». А публика с недоверием рассматривала седого бородатого человека, одетого в серый балахон.

Порывшись в кармане, старик напялил очки на нос. Вытащил из-за пазухи сшитые листы. Вновь посмотрел по сторонам, словно выбирая, к кому обратиться. В итоге двинулся к центру арены, слегка подтягивая ногу.

Остановившись, произнёс, взирая на Адэра:

— Я никогда не произносил речи. Написал текст, но всё равно боюсь, что запутаюсь. Я даже написал своё имя, чтобы не забыть от волнения.

Адэр подбодрил старика жестом и занял место на троне.

Кебади затеребил листы:

— Это мой краткий конспект, основные события. Если рассказывать всё в деталях, мы не разойдёмся до утра. Хочу сказать огромное спасибо Его Светлости Трою Дадье. Он хранил тетрадь моего деда почти двадцать лет.

Трой наклонился к Эйре:

— О какой тетради он говорит?..

Она едва не рассмеялась. Хитрый ход. Публика, не видя исторического раритета, уже верит в его существование. Подперев рукой локоть, Трой прижал кулак к скуле и исподлобья уставился на старца. Видимо, вспомнил, как Адэр беспокоился о каком-то дневнике, вывезенном из Порубежья вместе с архивом.

— Меня зовут Кебади. Я последний летописец: в роду, в мире. Мой дед был другом и летописцем Зервана. Хочу предупредить, что в тетради моего деда нет имён. Точнее, всего одно имя — Зерван. Скажу ещё: мы не просто изучали записи, но и разыскивали документы, которые подтвердили бы слова моего деда.

Кто-то крикнул: «Читай быстрее!»

— Перед тем, как я начну свидетельствовать, хочу спросить. Вы знаете, что под этим дворцом есть подземелье?

Зал выдохнул: «Да».

— Знаете, что в подземелье находилась тюрьма для предателей, изменников родины и шпионов?

«Да!»

— В тюрьме было два выхода. Один вёл в подвал дворца, второй на окраину города. Этот ход разрушился во время землетрясения. — Летописец обратился к другой части амфитеатра. — Что такое «Корона мира»?

«Памятник». — «Земной шар с короной». — «Корону украли».

Кебади кивнул:

— Обворованная «Корона мира» до сих пор находится в заброшенном парке. Надо напоминать, что когда-то моруны жили в городе Смарагде?

«Нет!»

— Беспристрастно поведаю вам историю моего деда, первого Святого Свидетеля, — проговорил Кебади и, поправив на носу очки, уставился в исписанный лист. — Зерван унаследовал от отца слабое сердце. Отвлекусь.

Публика, уже навострившая уши, рассмеялась.

Кебади улыбнулся, покачивая головой:

— Смешно, да… смешно… Итак, маленькая ремарка. Сердечная болезнь преследовала всех мужчин династии Грассов. Короли надеялись, что их наследники, хоть один женится на моруне. Кровь морун очищает кровь ребёнка от всех наследственных болезней. Дети морун практически не болеют, как и сами моруны. Но за пять веков у Грассов и морун так и не сложилось.

Эйра почувствовала на себе взгляды. Сердце заколотилось. Какие ещё тайны выболтает Кебади? С укором посмотрела на Адэра: мог бы и предупредить, что в центре внимания будут моруны. Уловила в лице искреннее удивление. Адэр не знал… Значит, старец несёт отсебятину.

— Это правда? — прошептал Трой.

Эйра хотела уже подняться, как Кебади промолвил:

— Этой ремарки нет записях моего деда. Это я сказал, чтобы вы выслушали Святого Свидетеля и смогли сделать правильные выводы. Более не буду выходить за рамки текста.

— Твоя кровь на вес золота, — прошептал Иштар, наклонившись к Эйре. — Только глянь, как смотрят на тебя шакалы.

Она стиснула зубы. Ей не дали прочесть полную расшифровку текста. Из слов старика уже понятно, что история свидетеля коснётся морун.

— Больше не отвлекаюсь, — произнёс Кебади и уткнулся в записи.

«Каждое лето король Грасс-дэ-мора отправлял сына в замок, подальше от городской суеты и нагретых мостовых. В саду, который разбили специально для маленького отпрыска, Зерван познакомился с дочерью садовника. Поверхностное знакомство переросло в дружбу. Детская дружба переросла в первую любовь.

Плохое самочувствие отца вынуждает Зервана разрываться между дворцом и замком. В двадцать пять лет Зерван становится королём.

Он едет к любимой и признаётся ей в своих чувствах. Услышав ответное признание, умоляет девушку подождать, пока он завоюет любовь страны. Он надеется, что счастливый народ и богатые дворяне не воспротивятся их неравному браку. Она заверяет его, что готова ждать, сколько угодно.

Зерван продолжает навещать возлюбленную. Они вместе строят планы, мечтают о будущем страны… о своём будущем. И эти мечты Зерван воплощает в жизнь. Строит заводы, больницы, школы. За заслуги одаривает простой люд дворянским званием, вводит новые привилегии для титулованных дворян.

На пятом году своего правления Зерван заказывает знаменитому мастеру два обручальных кольца. На своё тридцатилетие делает возлюбленной предложение и везёт её в Смарагд. Верховная жрица отказывается сочетать их тайным браком, но после долгих и настойчивых уговоров сдаётся. Зерван и его возлюбленная приносят клятву любви у священного огня морун.

Через два года, на седьмом году правления, Зерван сообщает советникам о своём желании узаконить брак с дочерью садовника. Он хочет детей, хочет настоящую семью, а не тайную. Против него восстают все: и те, кто унаследовал титулы, и те, кто получил их совсем недавно».

Герцог Кангушар встал с кресла и поднял над головой руку, держа двумя пальцами кольцо с изумрудами:

— Это обручальное кольцо Зервана. Такое же было у его супруги. Независимая международная палата провела экспертизу. В заключении сказано, что кольцо изготовлено сто пятнадцать лет назад ювелирным мастером, известным под именем Тивуд, что в переводе с ветонского означает «молния». Этот мастер жил в Смарагде и погиб, когда город ушёл под воду. Изумрудам приблизительно сто пятнадцать лет. Такие камни добывали только в Смарагде. Это кольцо можно увидеть на портретах Зервана, выставленных в нижнем замке дворцового комплекса. Даты написания картин значатся на изнанке холстов.

Амфитеатр утонул в криках: «Он бросил страну из-за плебейки?» — «Хорош король, нечего сказать». — «Он тот, кто предал!»

Возмущённо потрясая листами, Кебади закрутился вокруг себя, будто выискивая кого-то на трибунах:

— Тихо! Тихо, говорю!

Зрители понизили тон, загудели как пчёлы в улье.

— Я вас не вижу, — произнёс Кебади. — Ну и ладно. Раз история моего деда без имён, то и я не стану называть имена. Догадайтесь сами, о ком я говорю.

Снял очки, закрыл глаза:

— Виконт! Ваш предок был плотником. Маркиз! В вашем роду есть повариха. Граф! Ваш предок был стеклодувом. Граф! Ваш предок был учителем. — Посмотрел по сторонам. — Я могу говорить долго, у меня хорошая память, я ведь последний летописец. В далёкие времена все были равны в происхождении, как до сих пор равны перед Богом. Предки королей были воинами, конюхами, водовозами…

Публика разразилась смехом.

— Да-да, — произнёс Кебади. — Вы думали, что первый король родился с короной на голове? Что значит «благородный»? Творящий благо во имя рода. Что значит «знатный»? Прославившийся своими делами. Тот, кого знают все. Что значит «высокородный»? Высокого рода, великого рода. Таких людей выделяли, брали с них пример и шли за ними. Раньше было тяжело, раньше титулы не продавались. Приходилось славить себя делами, творить добро во имя рода. Если кто-то со мной не согласен, швырните в меня ботинком.

Выдержав долгую паузу, нацепил очки на нос:

— Я могу свидетельствовать далее?

Амфитеатр утонул в криках: «Да!» — «Продолжай!»

«Против Зервана восстали советники. Его мать, вдовствующая королева, попросила сына отложить вопрос о женитьбе и пообещала лично переговорить с влиятельными людьми, чтобы заручиться их поддержкой. Она встречалась с кем-то в загородном доме. Потом отправилась в гости к своему старому другу, старшему советнику Партикурама. Там в то время проходил ежегодный танцевальный праздник.

Через неделю Зервана поднимают среди ночи и вручают письмо, доставленное гонцом. На старшего советника Партикурама совершено покушение. Под арестом сотня грасситов и вдовствующая королева.

Спустя несколько дней Зерван прибывает в Партикурам с членами Совета и отрядом защитников. Во дворце его ждут правители пяти государств. Ему сообщают, что вдовствующая королева призналась в попытке убийства. Королева в темнице, грасситов ожидает смертная казнь, чисто для устрашения, а Грасс-дэ-мор стоит на пороге войны с пятью государствами».

Зрители закричали: «Королева всё подстроила». — «Зерван пешка». — «Грасситов-то за что арестовали?» — «Ни за что. Для устрашения». — «Король Партикурама повёл себя низко».

— Короне нанесли оскорбление, король просто обязан потребовать сатисфакции. — произнёс Адэр и посмотрел на ложу «Мира без насилия». — Лекьюр Дисан, я уверен, что ваш предок руководствовался высшими государственными соображениями. Ведь так и было на самом деле?

Лекьюр, не выказывая чувств, коротко кивнул.

Адэр повернулся к другой ложе. По тому, как герцог Кангушар уловил его многозначительный взгляд, по тому, как соединил ладони и приставил ко лбу, Эйра поняла, что у комиссии по установлению истины не было документальных подтверждений этой части записей слепого летописца.

Адэр откинулся на спинку трона:

— Продолжай, Кебади.

Старик перевернул страницу, поправил очки:

— Продолжаю.

«Зервану разрешили повидаться с вдовствующей королевой. Она рассказала ему, что пришла к советнику и попросила его, как старого верного друга, найти тикурского дворянина, который согласился бы за хорошее вознаграждение признать дочь садовника своей дочерью. Старый друг тут же потребовал вознаграждение для себя и стал склонять гостью к близости. Королева схватила бронзовый подсвечник и ударила советника по голове.

Зервану позволили выслушать старшего советника. Тот сказал, что вдовствующая королева попросила подыскать плебейке благородного «отца», но, получив отказ, испугалась, что он расскажет всем о порочащей её честь просьбе, и решила убрать свидетеля.

Дело усугубляла именно просьба королевы. Короли пяти стран считали, что человек, способный на подлог, способен и на клевету, и на убийство.

Дочь короля Партикурама пригласила Зервана в парк, на вечерний променад. Он принимает приглашение, надеясь склонить принцессу на свою сторону и с её помощью вызволить королеву из темницы. Около полуночи они расстаются. Вскоре во дворце поднимается переполох. Король Партикурама требует Зервана к себе. Принцесса в слезах, причёска растрёпана, платье разорвано, на ногах синяки и ссадины. Зервана обвиняют в попытке изнасилования. Утром правители пяти стран объявляют Грасс-дэ-мору войну и составляют документ для оглашения перед народами Краеугольных Земель.

Король Партикурама ставит Зервана перед выбором: либо женитьба на тикурской принцессе, либо казнь сотни грасситов и начало военных действий. Вдовствующая королева, соответственно, будет приговорена к тюремному заключению».

Кебади снял очки, потёр глаза:

— Если бы вам сказали, что мать-королева хотела совершить подлог, пыталась убить человека, а ваш король насильник… вы бы отдали свою жизнь за такого короля? Пошли бы воевать, зная, что армия противника превосходит вашу армию в пять раз? Вы бы отправили сына на верную смерть за человека, опозорившего своё высочайшее происхождение?

— Где была его советчица? — донеслось с трибуны.

— Её не было в Лайдаре, когда уезжал Зерван.

— Может, это моруны всё подстроили?

Кебади надел очки:

— Продолжаю.

«Советники, приехавшие с Зерваном, убедили его не доводить дело до грандиозного скандала и войны.

Церемония бракосочетания была скромной и быстрой. Зерван подписал брачный контракт, не вникая в его содержание. Да это и не важно, ведь контракт подготовили надёжные люди: советники и личный секретарь. Снял кольцо, символизирующее тайный брак. Отказался надеть другое кольцо. По указке святого отца поцеловал невесту.

Когда молодожёны вышли из храма, повалил снег, заживо хороня под собой последние летние дни. В тронном зале дворца тикурского короля устроили скромную вечеринку с застольем. За окнами снег, за столом счастливая невеста, довольные короли и советники, хмурая вдовствующая королева и Зерван…

Он ни к чему не притрагивался за свадебным столом, не отвечал на поздравления. Закончив танец с невестой, сослался на недомогание и ушёл в опочивальню. Без сердца. Сердце ему вырвали.

Утром торжественная процессия двинулась в Грасс-дэ-мор. Дороги размыло, колёса карет застревали в грязи, лошади не могли вытащить копыта из месива. Через неделю процессия насилу добралась до страны, почерневшей от траурных флагов. В день брачной церемонии, точнее, ночью, город Смарагд ушёл под воду за несколько минут. Погибло более сотни тысяч человек: моруны, их дети, мужья. Верховная жрица в то время была в Ларжетае, поэтому выжила. Ей, можно было бы сказать, повезло, если бы не дальнейшая её судьба и мученическая смерть на костре.

Принцесса разрыдалась, когда Зерван сказал ей, что пышное торжество, о котором она мечтала, отменяется из-за траура. Не доезжая до Лайдары, тикурские гости повернули в обратный путь».

Над амфитеатром зазвучали голоса: «Это точно моруны». — «Даже свой город уничтожили». — «Они уничтожили Зервана».

Трой взял Эйру за руку:

— Не слушай их. Думай о ребёнке. Тебе нельзя волноваться.

Кебади закрутился на месте:

— Кто здесь такой умный? Смарагд ушёл под воду в день бракосочетания Зервана. Как моруны узнали, что он женился? Телефонов тогда не было. Автомобили — редкость редчайшая. И ездили они со скоростью бегущего человека. В наше время от границы Грасс-дэ-мора до столицы Партикурама два дня езды. А сто тринадцать лет назад? Чему вас в школе учили?

В полной тишине уткнулся в записи:

— Продолжаю.

«Зерван первым делом поехал в замок, желая объясниться с тайной женой. Он не терял надежды найти выход и развестись с принцессой. В замке ему сообщили, что буквально вчера дочь садовника сбежала, а её отец с горя повесился в саду. Зерван направил на поиски любимой лучших сыщиков.

С погодой творилось непонятное. В конце лета началась зима. Снегопады сменялись густыми туманами. Вечерело в середине дня, рассветало ближе к полудню. Ветоны по просьбе морун возвели на холмах каменные вышки, под крышами установили чаны. Селяне рубили дрова, а моруны, их мужья и дети жгли в чанах костры, чтобы заблудившийся путник в темноте, в тумане, в снегопад, отыскал дорогу. Через тринадцать лет люди об этом забудут и обвинят морун в колдовстве, обвинят в жертвоприношениях».

— Это правда, — донеслось с трибуны. — Мой прадед чуть не погиб в поле. Его спас такой костёр.

— Моя бабка рассказывала, как они с отцом потерялись, — прозвучало с другой стороны амфитеатра. — Была сильная метель. Они блукали несколько часов, отморозили руки, щёки. Потом увидели огонь.

— Я тоже слышал от деда о вышках.

— А мой прадед вышку строил. Но он не ветон. С ним по соседству жила семья моруны. Он помогал её мужу.

Поджав губы, Кебади покачал головой. Вздохнув, перевернул страницу:

— Продолжаю.

«Принцесса всем подряд жаловалась на Зервана. Мол, муж редко приходит в её спальню, а если приходит, то не прикасается к ней и спит на кушетке. По Лайдаре поползли слухи о его половом бессилии, заговорили о смене династии.

А Зерван, невзирая на участившиеся сердечные приступы, претворял свои планы в жизнь ради и во имя своей возлюбленной. Он надеялся, что сыщики разыщут его тайную жену, и слепо верил, что дворяне наконец-то примут её как равную.

С тикурской принцессой началось твориться неладное. Истерики, слёзы, навязчивые идеи. Гормональный сбой, нервный срыв, как только не называли врачи её болезнь. Просили Зервана возлечь с супругой, которая нуждалась в мужском внимании. Напоминали, что короне нужен наследник. А Зерван продолжал творить благие дела и ждать отчёты сыщиков.

Состояние принцессы ухудшилось. Король Партикурама привёз своих врачей. Встретившись с дочерью, он вдруг воспылал желанием женить своего сына, наследного принца, на советчице Зервана. Одержимый своей идеей, ходил за моруной по пятам. Когда она отказала ему в грубой форме, король переключился на морун, проживающих в Лайдаре. Зерван попросил его уехать. Тикурская принцесса устроила скандал, а ночью выбросилась из окна».

Кебади снял очки, прижал пальцы к глазам.

Послышались робкие голоса: «Может, наследный принц чем-то болел?» — «Точно! У морун целебная кровь». — «Их кровь очищает кровь детей, а не мужей». — «Слушайте! А может, у принца была наследственная болезнь?»

Эйра наклонилась вперёд, но в ложе, расположенной за троном, не смогла увидеть Лекьюра Дисана.

— Продолжаю, — проговорил Кебади, водрузив очки на нос.

«Король Партикурама сначала обвинил в смерти принцессы Зервана. Потом стал поливать грязью морун. Он обвинял их в изменении погоды, в болезни дочери, в заклятиях и проклятиях, которые довели несчастную принцессу до самоубийства. Это продолжалось до тех пор, пока у Зервана не появился некий компрометирующий документ на короля. Документ содержал настолько порочащую информацию, что король Партикурама тотчас прекращает выступления против морун и, более того, приносит им свои извинения».

Кебади заскользил взглядом по трибунам:

— А теперь, мои умные господа и дамы, подумайте. Почему король Партикурама был зол на морун? Куда делся этот документ после исчезновения Зервана? Почему подожгли архив страны?

Прозвучали голоса:

— Что было в документе?

— Это закрытая информация, — ответил Кебади.

— Но вы знаете?

— Да.

Герцог Кангушар не выдержал напряжения. Покинув своё место, встал за стулом Эйры и, склонившись, произнёс:

— Эту часть мы переписали в последнюю минуту. На совещании Лекьюр во всём признался. И морун мы решили не втягивать. Вам и так досталось. Да и белых пятен много.

— Ты привёз медицинские карты? — спросила Эйра у Иштара.

— У меня их нет.

— Как нет?

— Нет, и никогда не было. Я их даже не видел. Мне про них рассказывал Шотююн, брат моего прадеда. А потом я прикинул: документы сдаются в архив, архив страны вдруг сгорел. Значит, истории болезней не нашли и решили, что проще всё сжечь.

— Как ты умудрился столько лет шантажировать Лекьюра?

Иштар пожал плечами:

— Как-то умудрился.

— Всё-всё, — прошептал герцог. — Слушайте дальше.

Кебади перевернул страницу, посмотрел поверх очков на притихшие трибуны:

— Я могу продолжать?

«Продолжай», — полетело со всех сторон.

«Зерван не переставал трудиться на благо страны. Он хотел, чтобы его тайная жена им гордилась. Сыщики рыскали по городам и посёлкам, но их поиски не приносили результата.

В Грасс-дэ-море появился серийный убийца. Или извращенец. Стали пропадать мальчики-климы. Потом всплыла информация, что все мальчики одного года рождения. Через пять лет в исчезновении детей обвинят морун. Не при Зерване, после него. Зерван никогда бы не дал морун в обиду.

Последний год правления Зервана был особо тяжёлым. Во многих традициях считается, что здоровье короля отражается на плодородии земли, на погоде, на самочувствии подданных. Зерван жил на пределе физических сил, которые черпал из своей надежды найти любимую женщину. Надежда гасла, угасал Зерван. Вместе с ним страдала земля. Ливни, землетрясения, засуха. Начался мор. Люди вымирали семьями. Умерла вдовствующая королева.

В одну из ужасных ночей Зерван сидел в кабинете и, перекладывая листы из стопки в стопку, искал сообщения сыщиков. Уже несколько недель он не получал известий о поисках возлюбленной. Среди документов обнаружил бумагу, на ней одна фраза: «В подземной тюрьме скончалась заключённая номер…» Под номером имя.

Зерван вскочил. Бросил бумагу на пол. Поднял.

Через полчаса он шёл по мертвецкой, еле волоча ноги и с трудом удерживая керосиновую лампу. Вглядываясь каждому трупу в лицо, он все шёл и шёл вдоль полок. Остановился. Приблизил лампу к лицу покойницы. Отпрянул. Долгое время стоял, боясь пошевелиться. Вновь поднёс лампу. Истощённая женщина. Седые клоки волос. Лохмотья еле прикрывают тело. Умиротворение на лике, словно женщина прилегла отдохнуть и сейчас видит прекрасный сон.

Это не ошибка. Это она… Губы её, её родинка на виске в виде звёздочки…

Зерван лег рядом с покойницей, обнял холодное тело.

Тринадцать лет он каждую ночь молил её о прощении. Молился за её здоровье, желал ей счастья, ревновал её при мысли, что она с другим. Тринадцать лет искал её во всех странах. А она здесь, всегда была рядом. Спала рядом, дышала рядом. Она не покидала его.

Выйдя из мертвецкой, Зерван прошёл в тюремный архив и затребовал личное дело узницы. Верхний лист: свидетельство о смерти новорожденной дочери. Зерван посмотрел на дату, прикинул в уме. Когда он оправился в Партикурам вызволять вдовствующую королеву, его жена была на втором месяце беременности.

Второй и нижний лист. Приказ о взятии под стражу и пожизненном заточении в подземелье. Дата — день его свадьбы. Подпись — его.

Души нет. Растоптана душа, ибо он верил».

В широком балахоне, в очках с большими стёклами, Кебади походил на птицу. Ветер, развевая полы балахона, только усиливал это сходство.

— Как он мог подписать приказ и не видеть, что подписывает? — прозвучало с трибуны.

— Он подписывал брачный контракт, — произнёс Кебади, — и не видел, что подписывает.

— Приказ подложили в контракт? — прозвучало с другой стороны.

— Наверное.

Адэр провёл ладонью по лбу:

— Брачный контракт короля занимает порядка сорока листов. Король ставит подпись на каждой странице. Во времена Зервана — возможно, листов было меньше. Двадцать, десять, тридцать — какая разница? Их много. И когда перед тобой стоят люди и ждут начала церемонии, тут уже не до чтения бумаг. И… ты доверяешь людям. Один составляет контракт, второй исправляет, третий вносит дополнения, четвёртый перепечатывает, пятый перечитывает. Это не один человек… Ты им доверяешь.

Эйра поймала на себе взгляд Иштара. Невольно прижала пальцы к виску.

— Твоя родинка, — прошептал он.

— Совпадение.

Кебади посмотрел в пасмурное, не по-летнему низкое небо. Уткнулся в записи:

— Я заканчиваю.

«Зерван берёт с собой двух верных охранителей и с ними отправляется в мертвецкую. Охранители привязывают к нему его возлюбленную. Он не хочет, чтобы кто-то знал о ней, не хочет, чтобы чьи-то руки прикасались к ней. Это его ноша, которая пушинка по сравнению с чувством вины и тяжестью горя.

Охранители надевают на него плащ и выводят из подземелья на окраину Лайдары. Ночью, при свете луны, они находят в парке «Корону мира». Пока охранители копают могилу, Зерван кончиком ножа делает на мраморном шаре надпись: «Покойся с миром». Садится на землю, прижимает к себе любимую женщину и делает последний вздох.

Охранители недолго думали. Зерван хотел покоиться с миром и хотел покоиться со своей возлюбленной. Если сообщить о его смерти, их разъединят. Её закопают в общей могиле с преступниками. Его провезут по Лайдаре и закроют в фамильном склепе. Им не дали быть вместе при жизни, пусть они будут вместе после смерти».

Кебади уронил руки вдоль тела, ссутулился:

— Не задавайте вопросов. Не надо. Пусть ваша совесть судит Зервана. А вы молчите. В тетради моего деда написано намного больше, чем я поведал, но информация ещё не проверена. Комиссия по установлению истины будет вам признательна, если вы обнаружите какие-то документы и пришлёте.

Публика молча наблюдала, как старик идёт к трибуне, входит в калитку в ограждении и садится на своё место.

От праздничного настроения не осталось и следа.

* * *

Ещё час назад в амфитеатре сидело сборище отдельных личностей с различными интересами, с разным образом мышления. Между королями и простым людом зияла пропасть. Между горожанами и сельскими жителями пролегал ров. Сейчас люди испытывали одинаковые эмоции, их чувства и мысли двигались в одном направлении. Толпа приобрела душу.

Адэр не произносил ни слова, давал людям время понять, осознать и отложить в памяти эпизоды жизни человека, которого винили во всех бедах и несчастьях, чьё имя сто лет произносили, презрительно кривя губы.

Эйра повернулась к Трою и проговорила еле слышно:

— Зервана в Партикураме ждали не пять королей.

— А сколько?

— По крайней мере один из них точно не был королём.

— И кто же?

— Ваш прадед.

— Домыслы, — сказал Трой и, отклонившись, скрестил руки на груди.

Поднявшись с трона, Адэр подошёл к краю террасы:

— Династия Грассов закончила своё существование. Дочь Зервана умерла, едва родившись. Единственный наследник Зервана, внучатый племянник, умер за несколько часов до коронации.

Душа толпы развалилась на части.

«Его убили». — «Советчица задушила ребёнка подушкой». — «Кто это видел?» — «Советчица призналась». — «Она сказала, что моруны сжигали на кострах детей климов». — «Ложь!» — «Её признание читали на площадях». — «Под пытками всё скажешь». — «Советчица — убийца!»

Защитники рассеялись по лестницам, взяли в оцепление трибуны, и лишь грозный вид служителей порядка удерживал людей от потасовки.

— Балаган простонародья, — произнёс Трой. — С меня достаточно.

Упираясь руками в подлокотники, встал.

— У меня есть документ! — закричал кто-то.

Эйра попыталась разглядеть человека, чей голос был знаком. Но отсюда, с террасы, выделить кого-то из пёстрой толпы не представлялось возможным.

— Замолчите все! — прозвучал всё тот же голос.

Эйра перевела взгляд на Адэра. На выдохе он посмотрел в низкое небо, будто выражая благодарность Богу. Он знал о каком-то документе. Возможно, просил человека выступить, но тот отказался разглашать тайну.

— Ты кто такой? — раздалось с нижних рядов.

— Меня зовут Людвин. Я духовный отец Братства Белых Волков.

От радости Эйра чуть не подпрыгнула на стуле. Нашла! Белое пятно!

Кто-то проорал:

— Слава Волкам!

Толпа подхватила.

После событий в Рашоре о членах Братства писали в газетах, как о героях, которые два года противостояли самой опасной бандитской группировке. В тех же газетах до сих пор появляются хвалебные очерки о детских приютах, находящихся под эгидой Белых Волков.

— Бывшая секта Праведного отца, — промолвил Трой, опускаясь в кресло. — Название другое, суть та же.

— Вы же хотели уйти, — сказала Эйра, всматриваясь в фигуру духовного отца, сливающуюся с белым фоном. Прежде Людвин не одевался, как Братья.

— Посмотрю, чем закончится эта клоунада.

Толпа скандировала: «Слава Волкам!» Адэр терпеливо ждал. Это был звёздный час людей, которые сомневались, сдавались, сгибались, но в итоге выпрямились и нашли свою дорогу. Пусть насладятся этим часом в полной мере.

Ликование толпы пошло на убыль.

— Я нарушаю тайну исповеди, — проговорил Людвин и уже в тишине продолжил: — Да пусть простит меня душа, отмоленная святыми отцами и попавшая в рай. Я надеюсь, что сейчас она смотрит с небес и радуется, что я решился раскрыть её тайну, чтобы восторжествовала истина.

Из прорехи между облаками вырвался луч солнца, улёгся размытым овалом на арене. Толпа загудела.

— Чудеса, да и только, — пробормотал Трой.

— Болезни королей держатся в секрете, — произнёс Людвин. — Король — это правитель, приравненный к Богу. Негоже обсуждать народам его здоровье. Но сегодня уже прозвучало, что у мужчин рода Грассов было слабое сердце. Племянник Зервана не исключение. Ребёнок не мог поверить, что его дядя бросил страну. Он считал, что дядю убили. Ребёнок переживал о предстоящей коронации. Переживал так сильно, что накануне церемонии слёг. Ночью его сердце остановилось. Утром объявили, что советчица задушила мальчика подушкой. Человек, который был рядом с наследником в его последние часы жизни, испугался, что его уберут как ненужного свидетеля, и сбежал из Лайдары. Сменил имя и всё равно жил в страхе. И только перед ликом смерти описал в исповеди ужасные события.

— Хочу добавить, — произнёс герцог Кангушар, поднявшись. — О фальсификации фактов знал не только человек, о котором говорит духовный отец. Комиссия по установлению истины получила анкету поселенца, вырванную из гостевой книги. Эту страницу одна семья хранила как реликвию. Согласно записям советчица провела ночь перед коронацией в заезжем доме в пригороде Лайдары и выехала в пять утра. По моим расчётам, она проехала через Ворота Славы не ранее семи часов утра. Возможно, она ехала в карете, а не в открытой коляске, и поэтому на въезде в город её никто не видел. Но! В Лайдару пропускали по приглашениям и пропускам. Её должны были видеть защитники, которые проверяли документы. И именно в тот день без вести пропали трое защитников, стоявших на пропускном пункте. Это совпадение?

С трибуны донёсся голос:

— Пропал дядька моего деда. Его родным сказали, что он сменился и пошёл домой. Больше никто его не видел.

Герцог Кангушар развёл руки, как бы говоря: «Что ещё тут добавить?» И занял своё место.

«Ни черта себе заговор!» — «Это же надо было всё продумать». — «Тут не один думал, а сотни». — «С племянником понятно, ну а мальчики-климы?» — «Почему одного года рождения?» — «Нам кто-нибудь скажет?»

— Скажет, — произнёс Адэр. — Второй Святой Свидетель!

Люди на рядах вставали волной, повторяя «Святой Свидетель» и пытаясь рассмотреть человека, спускающегося по лестнице.

Эйра наклонилась, чтобы увидеть за Иштаром герцога Кангушара:

— Кто это?

— Сюрприз, — ответил он и добавил ворчливо: — Хотел взять бинокль, закрутился и забыл.

— А я даже не подумал, — отозвался маркиз Ларе, сидевший по соседству с герцогом.

Человек, облачённый в простенький костюм горожанина, ступил на арену и двинулся к центру, сжимая в руке бумаги.

— Лилиан?! — опешила Эйра.

— Ну у тебя и зрение, — хмыкнул Иштар.

Остановившись, Лилиан трижды поклонился: Адэру и обеим ложам. Закрутил головой, осматривая трибуны:

— Меня зовут Лилиан. В Ларжетае есть гостиница «Дэмор». Может, слышали?

Амфитеатр грохнул: «Да!»

— Я хозяин гостиницы. — Лилиан набрал полную грудь воздуха и, сделав паузу, изрёк: — Мой родственник изменник родины.

Публика зашумела.

— Все думают, что он изменник родины, — крикнул Лилиан с надрывом. — Но это не так! Его убрали, как ненужного свидетеля. Моя семья сто лет хранила документы. Мы знали, что он не изменник, но боялись говорить.

— Почему боялись? — прозвучало из «зала».

— Сейчас поймёте. — Лилиан затеребил бумаги. — Я прочёл в газетах, что комиссия ищет истину. И подумал: а почему нет? Почему не сейчас? Сколько можно молчать? Но я не думал, что мой родственник второй свидетель. И когда мне сказали, что он свидетель, я не поверил. А теперь послушал Первого Свидетеля и понял, что да, мой родственник Второй Свидетель.

— Лилиан! — произнёс Адэр. — Свидетельствуй от лица второго Святого Свидетеля! Пусть совесть народов Грасс-дэ-мора будет тебе судьёй.

И занял место на троне.

Лилиан прокашлялся в кулак:

— Я не писал конспект. — Потряс бумагами. — Это копии писем. Оригиналы отдавали на экспертизу. Всё честно.

— Читай! — крикнул кто-то нетерпеливый.

— Да, сейчас, сейчас, — закивал Лилиан. — Немного объясню. Мой родственник… Родной брат моей прабабки жил в Лайдаре и работал надсмотрщиком в тюрьме для предателей.

Вскинув руку, указал на дворец:

— Там, в подземелье. А моя прабабка, его сестра, жила в пригороде Ларжетая. Брат писал письма своей сестре. В них нет имён.

— Да читай уже!

— Свидетельствую от имени второго Святого Свидетеля, — сказал Лилиан и уткнулся в страницу.

«Чувствую себя дерьмом и трусом. Месяц не сплю. И жене не могу сказать. Разволнуется, молоко пропадёт. Рассуди, а? Успокой мою совесть.

К нам привезли узницу. Из наших, из климов. Молоденькая. Как ты. У нас всякие находятся, но климка впервые. Привезли как раз на моё дежурство. Пока её оформлял, думал, она прямо в приёмнике помрёт. Белая, аж жуть. И ничего не понимает. Я еле в лаз её впихнул. Закрываю решётку, а она меня за руку хвать. Я здесь по ошибке, говорит. А я ей: король не ошибается. Она удивилась так, будто приказ не зачитывали. Спрашивает: меня обвинил король? А я: он самый.

Она забилась в уголок. Больше забиваться некуда. Одиночка два на три, до потолка полтора метра. Тюфяк с соломой, нужник. Один угол свободный. Она забилась в этот угол и всю ночь проплакала. Первую ночь здесь все плачут. Потом понимают, что не встать им в полный рост до конца жизни, не выпрямиться.

И почему-то полюбился я ей. Как прихожу на дежурство, сутки через три, так она зовёт. Не сразу. Дожидается ночи, когда все разойдутся и останемся только мы с напарником. Ночью здесь больше никто и не нужен. Сбежать невозможно. Ночью двое дежурят, ещё двое постовых входы охраняют.

Так вот, дожидается она, когда в камерах стоны и ругательства утихнут. Руку промеж прутьев протягивает и пальцами к себе. А пальцы тонкие, длинные, ей бы на роялях играть. Я приседаю перед решёткой на корточки, а она про него расспрашивает. Говорю, нету его, не приехал. А когда сказал, что он жену привёз, она снова всю ночь проплакала. А в следующее дежурство меня подзывает и говорит: «Сообщи ему, что я здесь». «Да кто ты такая?» — спрашиваю. А она, жена, говорит.

Я пригрозил, что врача позову, а тот в психушку отправит. Она и перестала просить. Но о нём каждый раз расспрашивала.

А тут через полгода или чуть больше слышу, пищит что-то и пищит. Думал, крыса. Добавил керосина в лампу. Ночь, темно. Заглядываю в лаз, а у неё ребёнок в подоле, и сама вся в крови. Мы-то в камеры не заползаем. Баланду подаём в кормушку. И никто ж не знал, что девка брюхатая. И никто перед заключением не осмотрел. Торопились, наверное. Без вещей доставили, в одной ночной рубашке, босиком. На улице лето было, но мороз ударил. Видать, вытащили её из постели и прямиком сюда. Я уж потом старое одеяло ей принёс, башмаки жены. Окочурилась бы девка, у нас здесь даже в жару ледник. От начальника тюрьмы мне за это, правда, влетело, но ничего, перебухтел.

И вот заглядываю я в камеру, а она меня хвать за руку. И держит крепко-крепко. Смотрит мне в глаза, а у самой в глазах ужас. «Спаси ребёночка, — говорит. — Убьют его, убьют». А я говорю: «Да кто ж его убьёт? Его в приют отправят. Найдут новую мамку». А сам напарнику знак делаю: дуй за врачом. У нас своего врача нет. Вызывной врач. Обычно зовём, когда кто-то умирает или с ума сходит.

Она одной рукой младенца к себе прижимает, второй рукой меня держит, не выпускает. И дрожь такая, что я сам затрясся. «А тот убьёт, кто меня сюда запрятал, — говорит. — Кто женил его на другой». Думаю, с ума сошла девка, а сам на ребёночка смотрю. У меня ведь у самого такой махонький. Не дождусь, когда ты приедешь, посмотришь.

Спрашиваю: «Кто родился?» «Мальчик». Сынок, значит. И у меня сынок. Мой в пелёнках, а этот в грязном подоле.

Тут врач пришёл. Попросил ребёночка к решётке поднести. Она поднесла. Врач лампой присветил. Говорит: «Здоров. Утром приду, бумагу выпишу. Дайте ей тряпку ребёнка замотать». Как будто у нас не тюрьма, а ткацкая мастерская. Я ему: «А узница как? Не посмотришь? Ведь только родила». Он на меня посмотрел горестно: «Не могу. Мне в камеру нельзя, а ей из камеры нельзя».

Я и сам знаю, что нельзя. Но тут ситуация такая… При мне ещё никто не рожал. И в основном мужики сидят, а тут девонька.

Я говорю: «Никто не узнает». А врач: «Ваш начальник зверь, а у меня трое деток». И к девоньке наклонился: «Место вышло?» А она ребёночка прижимает и глаз с меня не сводит.

Вздохнул врач и пошёл восвояси. А девонька опять за своё. Убьют, говорит, ребёночка. Он законный наследник престола. Кровь невинного дитя на твоих руках будет.

Я думал час. Хожу и думаю. А мой напарник за мной ходит. Молодой, сопливый. Ходит и трындит на ухо: «Я бы взял. А куда нести? Жены нет. Квартира съёмная. Жалко мальца. А вдруг и правда король? А у тебя баба кормящая».

Я говорю: «Раньше надо было думать. Теперь поздно. Соседи в камерах знают. Врач знает». А напарник мне: «Да я сейчас тебе с десяток трупиков куплю». Сгребли с карманов мелочь, он и побежал. Нету его, нету. Приходит. Приносит трупик в ворохе простыни. Ему-то хорошо. Постовому сказал, что за тряпкой для младенца пошёл. И тряпку принёс. А мне что делать?

Покрутились мы малехонько, подождали, пока узники разоспятся. Лампу притушили. Ей в кормушку труп, а мне ребёночка. Малюсенький, худенький. Скелетик, обтянутый кожицей. Мой сыночек таким не был.

Девонька меня подзывает и кулак между прутьев просовывает. «Возьми, — говорит. — Это тебе за труды. Люби его крепко». И мне на ладонь колечко. Смотрю на кольцо и думаю: «Вот же болван!» Я писал уже, что она в одной рубашке поступила. А я и не стал её обыскивать. Прятать-то негде. Ни трусов, ни носков. Девка молодая, красивая. В полуобмороке. Представил, как я её лапаю, и не стал.

Короче, я ребёночка, как цыплёнка, за пазуху заткнул, колечко в карман спрятал. Постовому сказал: «Схожу за сменной одеждой. Её рубашка в крови, завоняется. Продыху не будет».

Прибежал домой, поднял жену. Говорю, мол, так и так, вышел воздухом подышать, а тут младенец на скамейке. Говорю: хочешь, оставим. Оформим найдёныша. Хочешь, в приют отнесу. Жена сразу охи-ахи. Сразу к груди его приложила. А я спрятал колечко, схватил старое платье и бегом назад.

Утром сдали дежурство. Не успели переодеться, кричат: «Оба к начальнику тюрьмы!» Стоим мы с напарником в кабинете, а сердце в паху стучит. Этот олух, сопляк, купил труп и не глянул. А мы не глядя труп узнице. А она не глядя на тюфяк положила и всю ночь прорыдала. А утром пришёл врач. А в документе графа: особые приметы. Ну он и захотел мальчика дотошно осмотреть. Осмотрел. А вместо писюна щёлка. Чёрт! Щёлка! Ну как так? Родился мальчик, а умерла девочка. Тут и постовой пришёл. Тот, который на выходе дежурил. Говорит, оба выходили, оба приходили.

И мой напарник делает шаг вперёд…

Ты не представляешь, что я чувствовал. Не представляешь. Напарника на допрос повели, меня часок промурыжили, потом отпустили. Прибегаю домой, и не знаю, что делать. Думаю, сдаст сейчас меня напарник. И меня, и жену, и сыночка моего ненаглядного, всех загребут. И не отмажешься, когда в люльке их двое.

Достал колечко. Дорогое, хотя в камнях я не разбираюсь. Камни красивые, зелёные. Может, изумруд, не знаю. Продел в колечко шнурок, надел ребёночку на шею. Пусть продаст кто-то другой, малышу что-то купит. Взял ребёночка и, пока жена на кухне крутилась, выбежал из дома. А оставить негде. Кругом толпы, хоть и утро раннее. Праздник Лая, будь он неладный. Я только к чьему-то крылечку, обязательно кто-то идёт. И собаки бегают. Чёртовы дворняжки. Съедят же, думаю, съедят, а у него и плакать-то силёнок нету.

И тут мне показалось, что шагает за мной кто-то. Я на рынок. Людей валом, стражей, защитников толпы. Не меня ли ищут? Струсил я. Струсил. Знай, твой брат ссыкло! Пятый десяток, а в заднице до сих пор бздо играет.

Подбежал к тележке. На тележке корзинки с крышками и рыбой воняет. Трусь возле тележки, по сторонам зыркаю. А потом раз, и ребёночка в корзину. Говнюк я бесхребетный.

Пришёл домой, жена в истерике. Кулаками меня бьёт: «Куда ребёночка дел?» Говорю: «Понёс зарегистрировать, а его забрали. Сказали, мамка нашлась». Жена успокоилась. Даже обрадовалась. А я от окна к окну. Всё жду, когда же за мной придут. День жду, два жду, три жду.

Ладно, думаю, сейчас приду на дежурство, и там меня сграбастают. Прихожу, а у меня новый напарник. Спрашиваю: «Где старый?» «Уволился», — отвечают. Я после дежурства к нему. Квартира закрыта. Хозяин говорит: «Пять дней его не видел. Ещё неделю подожду и сдам квартиру».

Вот уж месяц прошёл, от напарника ни слуху ни духу. И только сегодня я понял: он себя за ребёночка отдал, а я ребёночка профукал».

Лилиан замешкался, перекладывая страницы.

С рядов донеслось: «У Зервана был сын?» — «Как же узнать, куда он делся?» — «Никак. Сто лет прошло».

— Продолжаю, — произнёс Лилиан.

«Я не знаю, как мы живём. Жена целыми днями по лесу бродит, сынишку ищет. А я не могу. Пять лет прошло. Сил нет надеяться. Не мы одни. Не мы первые. И похоже, не мы последние. Сегодня листовку принесли. Вам разносили, нет? Пишут, что все мальчики родились в один год. Может, бред, но я думаю, что это сына узницы разыскивают. Думаю, она была права, когда говорила, что её ребёночка убьют. Теперь убивают наших детей. И рассказать некому. Расскажу — жена одна останется. И ведь не успокоятся, пока всех не истребят.

Не верю, что это по приказу из дворца делается. Не может наш благодетель свой же народ травить. Что-то подсказывает мне, что в этом замешан начальник тюрьмы, этот зверь лютый. Началось-то всё с моего напарника. Теперь хоть бери верёвку и в петлю лезь, да жену жалко».

Молния прорезала душный воздух. Облака, нанизанные на вершины Лай и Дара, набухли, посерели. Ветер донёс запах прибитой дождём пыли.

Лилиан глянул в небо. Переложил лист.

— Это что получается? — прозвучал чей-то голос. — Твой родственник клим?

— Да, — кивнул Лилиан. — И я клим. Наполовину. Моя мать из Бойварда.

Со всех сторон полетело: «А детей-то не моруны воровали». — «Знать бы кто это затеял». — «Да тут и так ясно, по чьей указке». — «А вы всё на морун свалили». — «Придурки». — «А какого чёрта они со своим проклятием влезли? Климы побесились бы и успокоились». — «Ты сука!» — «Если бы мой народ вырезали как скотину, я бы проклял всех на свете».

— Следующее, чем займётся комиссия по установлению истины, будет история про морун, — проговорил Адэр. — Кто, как и под чьим руководством истребил за семь лет древний народ. А насчёт проклятия… Благодаря проклятию выжили три сотни. Триста человек из пятисот тысяч.

Адэр поднялся с трона, приблизился к краю террасы:

— В этом зале двести пятьдесят тысяч зрителей. Встаньте! Посмотрите! Добавьте ещё один такой зал. Вот сколько погибло морун, их детей и мужей. А теперь представьте землю, политую не дождями, а залитую кровью, засеянную не семенами, а костями. И вы хотели, чтобы такая земля цвела и плодоносила? Будь у меня сила слова, как у покойной жрицы, я бы приходил на каждый суд и проклинал. Я бы проклинал за каждого искалеченного ребёнка, за каждую изнасилованную женщину, за каждого убитого грассита. Потому что это мой народ. Вы — мой народ!

Опустился на малахитовое сиденье:

— Продолжай, Лилиан.

— Это последнее письмо, — сказал Лилиан и уткнулся в исписанный лист.

«Сегодня она впервые не спросила о нём. Я прошёлся перед решёткой. Потопал сапогами, постучал дубинкой по прутьям. Заглянул в лаз.

Она умерла. Я сам закрыл ей глаза, сам вытащил из одиночки, сам отнёс в мертвецкую, а когда вышел… стало тошно, хоть волком вой. И я подумал, что я могу для неё сделать? Я должен что-то сделать, пока её тело здесь, а душа летает рядом.

Она каждый день спрашивала о нём, и когда я говорил, что он в порядке, улыбалась, хотя он обрёк её на страдания. Она заслужила, чтобы он пришёл хотя бы посмотреть, кто она. Чтобы простил её за предательство или измену. Не знаю, что она совершила. Не верю я в её измену.

Видела бы ты, как светились её глаза, когда я говорил, что он здоров. Когда, сидя на корточках, я рассказывал шёпотом всё, что читал о нём в газетах. Видела бы ты, сколько в этих глазах было любви и гордости. Тринадцать лет она смотрела с любовью и гордостью, слушая про него.

Я обманывал её двенадцать лет. Говорил, что воспитываю её сына. А как-то сказал, что он вылитый отец. Она испугалась, затряслась, как в лихорадке. Я рассмеялся. Сказал, что я пошутил. Сказал, что её сын похож на неё… И всякий раз я просовывал руку промеж прутьев, а она целовала. Это она просила. Я сперва противился, даже злился, а потом понял. Она в этом нуждается. Она благодарила меня, как отца её ребёнка.

Тринадцать лет я был единственным человеком, кто говорил с ней.

Мне плохо. Словно умерла моя дочь. Я ведь бежал на работу из-за неё. Под рубахой проносил хлеб. Пронёс бы пироги, но по запаху догадаются. И яблоки бы пронёс, и мясо. Но в спёртом воздухе любой запах стоит сутками. И пахнет только баландой. И хлеб приносил чёрствый, чтобы не пах. Теперь некому носить.

Я написал записку, мол, в подземелье умерла узница. Заплатил его служанке, моей хорошей знакомой, чтобы она подсунула ему записку. Я даже придумал, что скажу ему, когда он придёт. А он всё не шёл.

Утром у меня заканчивалось дежурство, и я боялся, что я уйду, а он придёт без меня. На всякий случай вызвался добровольцем на вынос трупов. Утром начнётся выгрузка, а пока их выносят, я буду ждать. Трупов за три дня скопилось много. К нам последний год привозили всякую шваль: воров, убийц. В местной тюрьме не хватает тюремщиков. Мор выкосил полгорода. И к нам привозят всех. У нас много помещений, они спят на полу вповалку.

Он пришёл. Ночью. Я сперва его не узнал. Потом дал ему керосиновую лампу и ближе увидел, что это он, просто очень-очень уставший. Я хотел провести по мертвецкой, указать, где она лежит. Я ведь до последнего не верил, что они знакомы. Он оттолкнул меня и пошёл вперёд. А потом… потом он лёг рядом с ней. И мы вышли. У меня в голове была каша.

Потом он приказал отвести его в архив. Мой напарник дал ему её личное дело, а там две бумажки: приказ о заключении и свидетельство о смерти девочки.

Я смотрел на него. Видел, как он стареет на глазах, и понимал, что должен сказать ему правду, но мы были не одни. Охранители, стражи. Я спросил: можно с вами поговорить? Он не услышал. Я пошёл за ним до выхода из подземелья. Я шёл и спрашивал… Не знаю, сколько раз я спрашивал: можно с вами поговорить? Он не слышал, а потом напарник оттащил меня в сторону.

Он вернулся. Наверное, скоро. Не знаю, я не смотрел на часы. В мертвецкую меня не пустили. Там он был с двумя охранителями и своим летописцем. Вышел в плаще, широком, до пола. И меня опять к нему не пустили. И я решил, что напишу ему записку.

Утром подогнали подводы. Приятели начали вытаскивать трупы, все подряд, а я побежал к ней. Хотел вынести её сам. Чтобы в телеге не забросали трупами, не переломали ей кости. И в яму хотел положить её сверху, чтобы потом выкопать и перезахоронить. Я виноват перед ней, и чувство вины гложет меня сильнее, чем горе.

Её не было. Он забрал её. Забрал! Ты не представляешь, что я почувствовал. Я чуть не умер от горя. Почему я не поверил ей и не написал ему тринадцать лет назад?! Я ведь мог спасти их сына, законного наследника короны, а я бросил его, и даже не знаю, жив ли он. Вряд ли. Слишком много исчезло мальчиков.

Пока мы выносили трупы, совсем рассвело. Но я не поехал хоронить, потому что вернулся летописец. Я решил, что вот он, удобный случай передать записку. Пока я отпросился у начальника подводы, пока бегал в поисках клочка бумаги и карандаша, летописец ушёл. А потом из архива донеслись ругательства. Я спрятался в нишу, чтобы меня не заметили. Все были заняты кормёжкой узников, а моё дежурство закончилось, и меня никто не искал.

Дежурный по архиву рассказывал начальнику тюрьмы, что летописец хотел забрать личное дело одной узницы, но дежурный не дал. Тогда летописец попросил посмотреть тюремный журнал, а потом, после его ухода обнаружилось, что он вырвал оттуда страницу. Зачем ему страница с номерами заключённых? Теперь и обвинить его нельзя. Не пойман — не вор. И страницу надо восстанавливать.

И вдруг я понял. С документами что-то не так. Зачем летописец хотел забрать дело? Похоже, приказ о заключении климки — подлог. Хотя я сотни раз сличал подписи. Не подлог, не подлог!

Тогда он тем более должен знать правду. Я не смогу жить с тайной. Такой груз не для меня.

Я написал в записке: «Я говорил с ней тринадцать лет». Он должен сразу понять. Написал своё имя, хотя не хотел. Но как… как он меня разыщет? Записку отдал знакомой служанке. Теперь жду, когда он меня позовёт».

Публика молчала, наблюдая, как Лилиан смотрит в лист, покачивая головой. Эйра направила взгляд на Адэра. Понял ли он, вспомнит ли этот листочек с номерами узников? Листочек, сложенный ширмочкой и используемый слепым летописцем в качестве закладки. Эта закладка была в его заветной тетради. Единственное доказательство, что тайная жена Зервана была узницей. Доказательство, которое невозможно доказать, потому как тюремный архив тоже подожгли. Вместе с заключёнными.

— Это последнее письмо, — проговорил Лилиан. — Последнее в его жизни. Вскоре к моей прабабке нагрянули работники секретной службы. Сказали, что её брата с женой арестовали за измену родине. Перевернули дом кверху дном. Продержали месяц в изоляторе, всё допрашивали. Потом выпустили. А через три месяца пришло уведомление, что брата с женой казнили, и она может забрать их тела. Она похоронила их. Нет могильного камня. Нет надгробия. И я… я прошу вас… Нет, я хочу, чтобы моего родственника судила ваша совесть. И если совесть скажет, что он не изменник, напишите мне. Гостиница «Дэмор». Лилиан Мирит.

В полной тишине поклонился трижды: Адэру и двум ложам. И неровной походкой пошагал через арену.