Глава 32

* * *

Адэр поднялся с трона, приблизился к краю террасы:

— Хочу представить вам людей, благодаря которым вы смогли заглянуть в прошлое. — Указал на ложу советников. — Первый председатель комиссии по установлению истины, ветон, герцог Кангушар!

Раздались аплодисменты.

— Второй председатель комиссии, — продолжил Адэр, — профессор государственного университета, тез по национальности… — И назвал имя.

Под оглушительные рукоплескания профессор вышел на арену.

Донеслись крики:

— Наш преподаватель! Это наш преподаватель!

— Встречайте членов комиссии, — произнёс Адэр. — Главный старейшина ориентов Йола.

Морской народ принялся скандировать: «Йола! Йола!»

— Староста ветонского Совета Урбис, — перечислял Адэр. — Главный старейшина климов Валиан. Начальник государственной секретной службы, вард по национальности, Крикс Силар. Глава национального союза алянов…

Члены комиссии друг за другом спускались по лестницам и присоединялись к коллегам. Старейшина климов чувствовал себя не в своей тарелке и прятался за спинами мужей.

Трой наклонился к Эйре:

— В комиссии правильные люди. Умно. Очень умно.

Профессор отделился от группы и вскинул руки, призывая публику к тишине.

— Мы проделали огромную работу, — прозвучал взволнованный голос. — Но это только начало. Мы очень надеемся на вашу помощь. Может, у кого-то сохранились письма родственников или знакомых, дневники, записки. В истории важна любая мелочь. Возьмём, к примеру, страницу с номерами заключённых, которую упомянул второй свидетель. Эта страница есть. Первый свидетель, слепой летописец, использовал её, как закладку. А мы никак не могли понять, что означают цифры. И пока что не доказан факт подмены детей.

— Подмена была, — прозвучало с трибуны.

Члены комиссии дружно развернулись.

— Я здесь, — проговорил человек, взмахнув рукой, и поднялся. — Меня зовут Алфус. Я потомственный доктор. В Лайдаре, да и в окрестностях, многие меня знают. Мой прадед был тем самым вызывным доктором. Он вёл записи об интересных медицинских случаях и описал тот самый случай. Ночью в подземелье родился мальчик. А утром моему прадеду показали труп девочки. Я принесу вам тетрадь. Там всё написано.

— Вот! — воскликнул профессор. — Вот о чём я вас прошу! Пожалуйста! Просмотрите старые бумаги. Мы будем признательны за любую помощь.

Пока члены комиссии возвращались под бурные овации на свои места, Адэр пересёк террасу, склонился над Эйрой:

— Через это надо пройти.

— Через что? — спросила она, всматриваясь в требовательные глаза.

Адэр прошептал ей в ухо:

— Главное, не волнуйся. Думай о ребёнке. — И пошёл обратно.

Эйра подалась вперёд:

— Герцог Кангушар, что сейчас будет?

— Объявление наместника.

— Скажите, что это не я.

Вздёрнув брови, герцог пожал плечами:

— Меня в известность не поставили.

Приблизившись к лестнице, Адэр дождался тишины, набрал полную грудь воздуха и на выдохе произнёс:

— Третий Святой Свидетель! Я не слышал твою историю полностью. Теперь хочу услышать её от начала и до конца.

Зрители закрутились, озираясь.

— Третий Святой Свидетель! — повторил Адэр. — Народ ждёт.

Толпа заорала:

— Третий Святой Свидетель! Третий Святой Свидетель!

На рядах сбоку ворот началось движение. Люди поднимались и, кого-то пропустив, садились. В проходе между секциями возник седой человек. Публика умолкла, наблюдая, как он спускается по ступеням.

Старик замешкался возле ограждения. Защитник, повозившись с щеколдой, распахнул дверцу.

— Только не говори, что это ты, — прошептала Эйра.

— Ты его знаешь? — спросил Трой.

— Наверное, это я, — произнёс старик, ступив на арену.

Эйра облокотилась на колени и закрыла лицо ладонями.

— Кто это? — вновь спросил Трой.

— Не вижу, — ответил Кангушар озадаченным тоном.

— Старик, — подал голос Иштар.

Маркиз Ларе поправил на носу очки, прищурился:

— Смотритель замка.

Мун нерешительно затоптался на месте, глядя по сторонам.

— Подойди поближе и представься, — приказал Адэр.

Старик добрёл до центра арены:

— Я ориент. Меня зовут Мун.

— Говори третий Святой Свидетель, и пусть совесть народа будет тебе судьёй, — произнёс Адэр и занял место на троне.

— Я не готовился… — промолвил Мун. — Я не знал, что мне придётся рассказывать. Не знал, что я третий свидетель. До сегодняшнего дня не знал… С чего же начать?

— Сначала, — донеслось с трибун.

Усмехнувшись, Мун потёр лоб:

— Сначала… — Посмотрел на ложу советников. — Прости, дочка. Я никому не рассказывал, даже тебе. Видать, пришло время.

Эйра подняла голову. Поймав на себе взгляды советников, выпрямила спину, расправила плечи.

— Вы меня не знаете, — проговорил Мун. — Многие знают Йола. Этой мой старший брат. В этом году ему исполнилось сто тридцать. Все знают мастера Ахе. Это мой младший брат. Он родился в год коронации Зервана. Между братьями втиснулся я.

Публика зашушукалась.

Мун переступил с ноги на ногу:

— В ту пору мне было тринадцать. Сколько Йола и Ахе — считайте сами. На рассвете наш дядька подогнал фелюгу к берегу. Слева… да, слева от ветонского кряжа. Рассыпал рыбу по корзинам, дал нам тележку и отправил в Лайдару. Это было в день Лая. Помню, подножие горы было украшено бумажными цветами. Обычно его украшают живыми цветами, а тут вдруг бумажные.

С трибун донеслось:

— Было такое. Один единственный раз.

Мун кивнул:

— Зима была долгой и лютой. И весна была холодной.

— Всё верно, — подтвердили из зала.

Трой придвинулся к Эйре:

— Ветоны тоже долгожители?

За неё ответил герцог Кангушар, выглянув из-за фигуры Иштара:

— Историю своего города мы учим с пелёнок.

«Базар был бойкий, — продолжил Мун. — Распродались быстро. Мы с Ахе хотели посмотреть праздник. А Йола упёрся и в никакую. Дядька не ждал нас, и нам предстояло добираться до лагеря морского народа пешком, через лес и степь. Еле уговорили Йола пойти леденцов купить. Оставили тележку. Воровать всё равно нечего. Пошли в сладкий ряд. Купили леденцов. Взяли тележку. Через Ворота Славы и в лес.

Идём, по дороге сухие ветки собираем и на тележку бросаем. Еле до темноты успели дойти до пустоши. В лесу ночевать страшно, и костры палить нельзя. А в степи огонь подожжёшь, и никакой зверь не страшен.

Остановились. Слышу, пищит что-то. Точно колесо тележки. А тележка-то стоит. Мы хворост скинули, шасть по корзинам. Думали, котёнок. Корзины-то рыбой пахнут. Откидываем крышку, а там дитя в одеяльце.

Куда бежать? Дитё голодное. Наверное, целый день пищало, а нам всё колёса скрипят. До города далеко и через лес. До лагеря ориентов пять часов ходьбы. Дитю даже водички нет. Мы леденцов наелись, всю воду из бидончика выпили. Короче, бросили тележку и побежали.

Ахе, бедненький, споткнулся, ногу подвернул. Йола его тащит. Бегуны никакие. А я бежал и бежал. Я никогда в жизни так быстро не бегал. Не помню, как по склону на заднице съехал. А ведь съехал. Задницу вместе со штанами стесал. Помню только, что дитя у меня забрали и говорят: «Мёртвенький».

Я спрятался в лодке, накрылся парусиной, ладошки к заднице прижал. Печёт, будто кипятком ошпарили. И слёзы глотаю. Ориентам плакать никак нельзя. Слёзы солёные, как море. Выплеснешь из себя море, и Бог отвернётся.

Слышу, по лодке стучат. Выглядываю. Жена старейшины. Говорит: «Мальчик живой, только слабенький. Не проживёт долго». И колечко на шнурке мне протягивает. На шейке младенца, говорит, было. Возьми на память. А какая же это память? Это не память, это камень.

Он выжил. Не знаю как, но выжил. Наверное, меня пожалел.

Через месяц собрались старейшины. Решили отнести дитя в ближнее селение и сдать в охранительный участок. Ориенты не любят чужаков. Не потому, что мы плохие. Нас мало, а чужаки нашу кровь разбавляют.

Я схватил ребёнка, прижал к себе. Говорю: «Заберёте Лая…» Я его Лаем назвал, как вершину горы. Значит, говорю: «Заберёте Лая, я тоже уйду». Главный старейшина глянул на меня и говорит: «Ладно, пусть окрепнет немного».

Он жил с нами двенадцать лет. Принёсли заморыша, а он вытянулся выше ровесников. Волосы русые, кожа светлая, глаза зелёные. Плохой рыбак и пловец никудышный. В море укачивает. Мы, значит, рыбу ловить, а он сразу в степь, цветы нюхать да травы собирать. Клим, одним словом. Наш знахарь многому у него научился. Мы-то по травам не сильно понимали.

Иногда он белел, губы синие. Он траву заварит и пьёт. Говорил, что сердце слабое. Спрашиваю: «Откуда знаешь?» А он мне: «Земля подсказала». Как она ему подсказала?

А как-то у него начался жар. Думали, на солнце перегрелся. Боль климов не валит, а слабость валит. Я решил его переодеть, стянул с него штаны, а у него в ягодице заноза загноилась. Видимо, загнал в лодке. Я бы ходить не смог, а он хоть бы хны».

Мун потряс головой:

— Что-то я не то рассказываю… Подождите…

— Мы тебя не торопим, — произнёс Адэр.

Старик немного постоял, взирая в пустоту. Посмотрел на трибуны:

— На чём я остановился?

— Заноза, — подсказали слушатели.

«Да, заноза… — кивнул Мун. — Как-то Йола подозвал меня… Тогда мой старший брат уже был старейшиной. Подозвал и говорит: «Лай скоро на девочек станет заглядываться. Отведи его к климам».

Я не спал всю ночь. Понимал, что Йола прав. Лаю тринадцатый пошёл, почти мужчина. Да только он тоже мой брат, пусть и сводный. Ворочаюсь, сердце рвётся. А Лай лежит тихонько. В пещере темно, а у него глаза блестят, будто воды набрались. Спрашиваю: «Почему не спишь?». А он мне: «Я стал взрослым?» «Да, — говорю. — Ты вырос». А он мне: «Не бросай меня».

Собрали мы котомку и пошли. На горизонте появилось селение. Надо было идти вперёд, а меня как что-то развернуло. Говорю: «Идём в Лайдару». Сам думаю, всё-таки он там родился. Мать обязательно узнает своего сына, если случайно увидит на улице.

До Лайдары три дня пути. Лагерь ориентов тогда в другом месте стоял. Добрались мы до ветонского леса. Я лес плохо знаю. Ориентировался по солнцу и звёздам. А Лай идёт и к каждому дереву жмётся. «Здесь такая красота, — говорит. — Почему мы раньше не ушли?» Клим, одним словом.

Наткнулись в лесу на посёлок. Когда собаки залаяли, аж на душе радостно стало. Попросились переночевать. Добрый человек на сеновал пустил. Утром хозяйка молока принесла, поинтересовалась, куда идём. А потом и говорит: «Зерван сбежал, в Лайдаре скоро коронация нового короля, в город пускают по пропускам».

У нас не было пропуска, и документов не было. У ориентов один документ — несмываемый загар. У всех других народов были документы. А у нас документы никто не спрашивал. Мы ходили-то на рынок да обратно. Это мой брат Ахе завёл документ. А всё потому, что захотел стать мастером по ювелирным делам и уехал учиться в Ларжетай. Ориент-ювелир… Тогда над ним все смеялись, сейчас гордятся.

Мы с Лаем решили переждать. Добрый человек предложил нам пожить у него, пока не закончатся празднества. Потом докатились слухи об убийстве наследника и пожаре. Лайдару закрыли.

Нам бы уйти. К климам, или в другое место, только бы подальше от этого лесам. А меня словно переклинило. В Лайдару и всё тут. Там его мама.

Я решил пересидеть в посёлке. Чтобы не быть доброму человеку обузой, задумал рыбачить на озёрах. А чтобы Лай без дела не болтался, надумал отдать его в школу. Это мне хозяйка подсказала.

Учитель отправил нас в охранительный участок, документы на Лая сделать. А в участке страж посмотрел на меня и говорит: «Давай другой год рождения поставим». Тогда-то я и узнал об исчезновении мальчиков-климов.

Я согласился. Написали, что он родился на год раньше. Спросили фамилию Лая. Какая фамилия? У ориентов нет фамилий. Но Лай не ориент, он клим, должна быть фамилия. И я сказал: «Мун. Лай Мун».

Школа маленькая, два учителя. Лаю двенадцать с половиной, а сел за парту с семилеткой. А через четыре года получил свидетельство вместе с одногодками. Он был очень способным.

После школы мне бы увести его из леса. Но у нас тихо было, а люди слухи приносили, что везде на ведьм охотятся. Лайдару лихорадит. Народ на народ идёт. Мы опять решили переждать.

Лай огороды копал, плотником работал, потом стражем. И тут ему предлагают работать помощником лесника. Он согласился. Собрал котомку, сложил старенькие книжки. Он любил читать, особенно стихи…

Я отправил его в дом лесничего, сам остался. Я бы ушёл с Лаем, но меня не позвали. Мне больше некуда было идти. Я бросил свой народ. Предал, получается. А Лай рядом. Дом лесника в нескольких часах ходьбы.

Сначала Лай приходил ко мне через день. Переночует, порадует мою душеньку и на рассвете уходит. Потом стал приходить всё реже и реже. А однажды пришёл и позвал с собой, чтобы я посмотрел, как он живёт.

Два двора. В одном доме жил лесник с семьёй. В другом доме жила семья сына лесника. Лай ютился в летней кухне. В посёлке, где я жил, обиталище лесника называли «Кочка на топях». Так оно и было. С одной стороны обычные болота, с другой стороны торфяные болота. Место жуткое, а Лаю нравилось.

Лесник и его большое семейство были ветонами. Удивительный народ. Поклоняются горам и благословляют всё, что к горам примыкает. За лесом ухаживают не хуже, чем климы за полями.

Когда семейство лесника собралось за одним столом, я понял, почему Лай стал редко меня навещать. У лесника были ещё две дочки. Младшенькая, Кера, стала первой и единственной любовью Лая.

Я думал, ветоны будут противиться. Лай всё-таки клим. Ан нет. Говорят, новая кровь — это хорошо. Мы с лесничим проговорили всю ночь, посидели, покумекали и решили, что Лай сначала должен дом построить.

Мы построили дом. Чуток подальше от домов лесника и его сына. Лай так захотел. Сколотили стол, стулья, лежанки. Устроили маленькую свадьбу. Лай надел Кере на пальчик колечко. То самое, которое у него на шнурке висело. Я хотел уйти восвояси. Они предложили пожить с ними. Я остался. А через год мы уже ребёночка ждали.

И тут ночью собака залаяла. Потом взвыла, и тишина. А потом со стороны дома лесника рёв коровы, крики, мужицкий хохот. Лай топорик из-под лавки достал. Пойду, посмотрю, говорит. Кера в слёзы. Я ей, цыть! — говорю. Сам трясусь весь. Девка на сносях, а тут такая оказия.

И минуты не прошло… Окошко распахнулось. Лай в окошко кричит: «Уводи её, Мун! Уводи!» Ничего не понятно. Понятно только, что беда пришла.

Я схватил Керу, тащу к двери. А она упирается. Без мужа, говорит, не пойду. А там уже и жена лесника заголосила. Кера и вовсе на коленки упала. «Дура! — кричу. — Мальца хочешь потерять? Лай тебе никогда не простит!»

Бежим мы по лесу. Темно, ни зги не видно. Крики далеко слышно, корова ревёт. Кера только и стонет: «Мамочка, Лай, папочка…» Дыхание переведёт и по-новой: «Мамочка, Лай…» А потом: «Мун! У меня ноги мокрые». Я по подолу лап-лап… Ё-маё, воды отошли. Не добежит девонька до посёлка. И где посёлок? Ни луны, ни звёзд на небе. И одну боязно бросить, чтобы за помощью сбегать.

Я её в кусты. А она: «Мун! Я рожаю». Какое рожаю? Я ведь думал, у нас время есть. Наши девки с первыми родами долго мучаются. Думал, сейчас с бандитами разделаются… Ветоны сильные, деревья руками валят. Думал, Лай им подсобит и сразу к нам.

Смотрю по сторонам, слушаю. Вроде бы тихо. А Кера: «Дай чем-то рот заткнуть. Рожаю!» А под руками ничего нет. И ветку не сломаешь. А вдруг бандиты где-то рядом, вдруг треск услышат.

Кера закусила запястье. Я скинул рубаху. В рубаху принял дитя. Кера лежит, ребёночка к себе прижимает. Я сижу, не знаю, что делать. А у самого сердце рвётся. Здесь жёнушка его, сыночек. А он где? Вылез из кустов. Туда, сюда. Тихо. Думаю, если бы всё хорошо было, Лай бы нас уже позвал.

Дождались мы рассвета. Я к Кере, а под ней хвоя как трясина. Ржавая, липкая, промокла насквозь. Кера белая как снег. Не дышит, а свистит. Я упал перед ней на колени, за руку взял. Рука как ледышка. Говорю: «Родненькая моя, что же мне с тобою делать?» А она: «Пусть сыночек сосёт, пока не усну. Колечко сними. Сыночку на память».

Мун надолго умолк. Наконец вздохнул, посмотрел на трибуны: «Наш язык бедный. Нет ни одного слова, которым я мог бы сказать, что я чувствовал. Нет таких слов…

Не буду говорить, что с ними сделали. Я Лая поискал, не нашёл. Из марли сóсок накрутил, из погреба кувшин молока достал. Взял дитя и пошагал в посёлок. А там говорят: «Да, была тут дикая свора. Мы их прогнали».

Нас, видимо, бандиты по пути прихватили.

Мужики взяли вилы, топоры, пошли на «Кочку». Я не смог.

Кормящая мамка забрала у меня дитя. Я сел на крылечко, сижу. Как жить дальше, не знаю. Мамка вышла, рядом села. Говорит: «Оставь малютку. Зачем он тебе? Я выкормлю, выхожу. Где четверо, там пятый не помеха». Я посмотрел на неё и говорю: «Это сын мой, как же я кровиночку свою оставлю?» А она: «Не бреши. В нём от ориента ничего нету». Тут ещё одна баба подсела. Говорит: «Живи у нас. Мы подсобим». А я не могу. Я ненавижу лес. Ненавижу это лес! Я весь мир ненавижу!..

Мужики вернулись через два дня. Лая нашли на островке среди болот. Он туда бандитов заманил. Все потопли или выжил кто — не знаю. Мужики сказали, что батогами потыкали, тел много. Только через несколько дней я смог на могилки сходить. Стоят там ещё дома или сгнило всё?»

— Дома сгнили, — прозвучало с трибуны. — Камни могильные на месте.

— Девять могил, — сказал Мун.

— Девять, — подтвердил кто-то из зала.

— Первый камень к топям. Там покоится мой брат Лай, сын Зервана. Теперь будете знать. Зерван под «Короной мира», его сын Лай на «Кочке». — Мун вскинул голову. — А не хочу больше рассказывать. Не хочу! Вам это не надо.

Развернулся и пошагал через арену.

— Мун! — крикнул Адэр.

Старик обернулся:

— Ладно с Лаем такое случилось. Тут никто не виноват. Хотя… почему не виноват? Виноват! Ещё как виноват! Кто в страну искупленцев завёз? Кто по городам и селениям их пустил? А потом загнал это зверьё в ветонский лес. Кто это сделал?

Шагнул влево, шагнул вправо:

— Ладно, Лай на пути им встретился. А других… почему у меня других забрали?

— Расскажи, Мун, — попросил Адэр.

— Вы мне душу рвёте.

— Мун… пожалуйста.

Старик запустил пятерню в волосы, вернулся в центр сцены: «Я назвал сына Даром. Так и запишите: внука Зервана звали Дар Мун. Полуклим-полуветон. Мы жили с ним в Ларжетае, подальше от ветонских лесов. Мой брат Ахе тянул нас, как мог…

Зачем кому-то знать, как мы растили Дара? Где он учился, куда пошёл работать. Это никому не интересно. Вам интересно, кого он взял в жёны. Ориентку. Ахе часто навещали ориенты. Это меня они не признавали. А к Ахе приходили. Так Дар и познакомился с Ишмой. У нас она с отцом гостила, а потом сказала отцу: «Я остаюсь».

Ишма помогала Ахе камни обрабатывать. Пальчики тонкие, ловкие. Колечко Дара с пальчика слетало, и мы хранили его в шкатулке.

У них родился сын. Назвали Яром. Тут зима пришла. Яр был совсем крошкой, а молодым хочется погулять. Говорю: «Идите, погуляйте. С Яром дед посидит». То есть, я. Они собрались и пошли…

Трагедия на Тандре… Этот заголовок в газете до сих пор стоит у меня перед глазами».

Мун посмотрел по сторонам:

— Кто тут из Ларжетая?

— Мы. Я, — донеслось с трибун.

Мун устремил взгляд на Адэра: «Это случилось пятьдесят два года назад. Перед новым годом. С тех пор на реке Тандре не устраивают новогодние гуляния. Та зима, видимо, была слишком тёплой. Хотя мороз стоял, руки к железу примерзали. Или народу слишком много собралось. Лёд провалился. Под воду ушли двадцать два человека. Спаслись двадцать. Погибли двое. И знаете, кто эти двое? Ишма и Дар. Ориентка и полуветон!

В газетах писали, что двое смельчаков, женщина и мужчина, спасли людей, а сами не смогли выбраться из полыньи.

Конечно, не смогли! Они замёрзли, устали. Очевидцы рассказывали, что мужчина уже не двигался, а женщине никак не удавалось вытащить его на лёд. Она и снизу его. И вылезала на лёд, тащила. И никто им не помог!

В газете написали: «Вечная память героям!»

Я пришёл в газету. Говорю: «Героев звали Ишма и Дар. Надо бы указать, чтобы люди знали, за чьи души молиться». А мне отвечают: «Старик, это уже не так важно. Их не вернёшь».

Мун закрутился на месте:

— Вы даже имена своих героев не хотите знать. Зачем вам моя история?

— Рассказывай, пожалуйста, — закричала публика.

Мун кивнул: «Теперь будете знать. Зерван под «Короной мира», его сын Лай на «Кочке», внук Зервана Дар на дне Тандры…

Я забрал Яра, пришёл к ориентам. «Принимайте, — говорю. — Не могу я больше жить в лесах и городах». Яр черноволосый, как ветон. Глаза зелёные, как у клима. Смугленький, как ориент. Ну и что, что в нём три крови. В нём же последняя кровь наша!

Ориенты приняли.

А как-то климы позвали нас на помощь, пообещали расплатиться мукой. Они поля водорослями удобряют, третий или четвёртый год берега стояли пустыми, волной водоросли не выносило. Добровольцы собрались и отправились к климам. И мы с Яром. Ему тогда исполнилось двадцать два. Точнее, он не был добровольцем, его заставили. Он выносливый, сильный. С мешком на любой склон, как по лестнице, взбирался. Бегал быстрее всех. Только я бегать ему запрещал. У него, как и у отца, сердце иногда барахлило.

Поле, на которое мы должны были водоросли сносить, находилось аккурат возле долины Печали. Работаем мы, значит, день, два, три. И тут идёт она. Волосы до пояса, глаза-угольки, платье алое. В руке корзинка. Мы как раз отдохнуть присели. Сидим, дышать боимся. Нас за сто лет застращали, чего только о морунах не наслушались.

И вот идёт она. Обошла нас сторонкой. Воротилась. «Кушать хотите?» — спрашивает. И перед нами корзинку ставит. А в корзинке груши. Мы помялись, помялись. По груше взяли. А сами есть боимся. Она рассмеялась и пошла. А Яр за ней. Провожу, говорит…

Через год мы с Яром перебрались за долину Печали. Как нас выпроводили ориенты — рассказывать не стану. Они знают, а вам знать не надо.

Я сначала думал: куда мы пришли? Всё другое: люди, природа. А потом не мог надышаться счастьем.

Яр ждал рождения дочки. Вздумалось ему жене подарок сделать. Колечко ведь не подарок. Оно уже на пальце».

Мун закрутился вокруг себя:

— Есть тут кто-то из Зурбуна?

— Есть, — донеслось с разных трибун.

— Помните, что произошло в городе двадцать восемь лет назад? Конечно, помните. Только не признается никто.

Повернувшись лицом к Адэру, Мун продолжил: «Я говорил вам, что мы пошли к ориентам, чтобы взять жемчуга, и по дороге завернули в Зурбун. Это не так. У меня были две жемчужины. За одну мы купили у климов лошадь и телегу. Поехали в одно селение, в другое. Нищета. А кто-то нам говорит: «Езжайте в Зурбун. Город богатый. Там тезы живут. Их Тезар снабжает». Мы и поехали.

Добрались до Зурбуна через два дня, ночью. Остановились в заезжем доме. Пошли в общий зал, перекусить. А там деток мужикам продают. В прямом смысле слова. Яр, не долго думая, на сцену, и давай детей оттуда стаскивать. Кричит: «Что же вы творите? Люди добрые! Что же вы делаете?»

Люди добрые выволокли его на улицу и давай бить. Меня отшвыривают, как щепку. Я бегаю под домами, кричу. А люди добрые из окон смотрят. Схватил одного за локоть: «Заступись, добрый человек». А добрый человек меня по морде.

Очнулся в подворотне. На площади перед заезжим домом крови море. Я к хозяину. Твоего внука, говорит, стражи забрали. Я в охранительный участок. Он в морге, говорят. Я в морг, а мне его не отдают. У меня документа нету.

Отдал я жемчужину. За жемчужину труп внука купил. Побежал за телегой, а коня нету. Украли коня. Я впрягся в телегу…

В полдень добрался до селения. Названия не помню. На огороде мужик работает. Спрашивает: «Что везёшь?» Внука, говорю, везу. Убили, говорю, внука. А мужик: «Лёд нужен». А где лёд взять? Лето. А он мне: «Постой, у меня в погребе лягушки-холодушки живут». Приносит два ведра льда. Пока я Яра обкладывал, да брезентом накрывал, мужик коня привёл. «Поехали, — говорит. — Конь мне и самому нужен. Потом заберу».

Мун забегал глазами по трибунам:

— Если ты здесь, добрый человек… Если ты жив… Низкий поклон тебе до самой земли. — И согнулся пополам.

Выпрямив спину, повернулся лицом к Адэру: «Мы мчали как окаянные. В селениях лёд просили. Доехали до долины Печали. Дальше только пешком. Добрый человек не рискнул со мной идти. Да я и не звал. Взвалил Яра на плечи и пошёл…

Она, жена его, стояла посреди долины. Вся в чёрном. Седая…

Вдвоём дотянули Яра до дома. В ту же ночь родилась его дочка».

Мун вновь закрутился, озираясь:

— Теперь будете знать. Зерван под «Короной мира», его сын Лай на «Кочке», внук Зервана Дар на дне Тандры, правнук Зервана Яр за долиной Печали. И не надо меня судить. Я сам себе судья. Пусть ваша совесть судит вас.

И пошагал через арену.

Со всех сторон полетели крики: «Дочка жива?» — «Как её зовут?» — «Скажи имя!» Амфитеатр утонул в диком оре: «Имя! Имя!»

* * *

Трой придвинулся к Эйре и что-то проговорил. Она пожала плечами. В ушах звучал скрипучий голос, перед внутренним взором стояло лицо человека, который трижды умирал и трижды воскресал, который посвятил себя служению, ничего не прося взамен.

До слуха долетело: «Как я раньше не догадался?» — «Это она?»

Старший советник Орэс Лаел поднялся со стула. Дойдя до конца ложи, наклонился к Эйре:

— Почему ты нам раньше не сказала?

Она вскинула голову:

— Зачем?

Лаел стушевался. Пробормотав извинения, вернулся на место.

Правители отвергнутых стран рассматривали разгорячённую публику, ожидая, что сейчас кто-то крикнет: «Вот она! Вот наследница Зервана».

Короли держав «Мира без насилия» бросали на Могана обеспокоенные взгляды. Он и сам знал, что Адэр затеял опасную игру. Разве можно заявлять во всеуслышание: «Я занимаю чужой трон»? А потом ещё и приводить доказательства.

В ложе, выгнутой дугой, Эйра была видна как на ладони. Моган не сводил с неё глаз, пока говорил так называемый третий свидетель. Это из-за неё Адэр поднял вековой ил, силясь восстановить в правах того, кто сам от них отказался. И если в ней есть хоть крупица чести, она отречётся от престола ещё раз и исчезнет из жизни Адэра, как и обещала.

Моган переключил внимание на сына. Импозантная фигура, облачённая в чёрное, сливалась с тёмно-зелёным малахитом. Волосы покорной волной спадали на неподвижные плечи. Грудь не выдавала ни вздоха, ни выдоха. Ладони будто вросли в подлокотники. Лицо белое, мраморное. И лишь горящие глаза подсказывали, что на троне не статуя, а живой человек.

В амфитеатре стоял неимоверный шум. С одной стороны кричали: «Святой Мун!» С другой стороны доносилось: «Судить Дисанов!» Кто-то продолжал требовать имя наследницы Зервана.

— Замять дело не получится, — проговорил король Бойварда. — Надо создать комиссию по расследованию геноцида морун.

— А если обнаружится, что в этом деле замешаны ваши предки? — отозвался король Залтаны. — Что будете делать?

— Посмотрите, сколько здесь репортёров! — воскликнула королева Маншера. — Уже завтра утром мир будет рыдать над рассказами свидетелей.

— Судьба одиннадцати королей висит на волоске, — подал голос король Бен-Фамар. — Добавьте к ним соучастников Дисанов, и Краеугольные Земли рухнут.

— Если в этом замешан мой предок — я отвечу перед народом, — сказал Толан IV. — Хуже, если в заговоре замешана династия Карро. Единственный среди нас порядочный человек — это Адэр.

— Порядочный человек не выносит сор из избы, — заметил король Хатали и обратился к Лекьюру: — Вы назовёте имена участников этого ужасного безобразия?

— Я бы назвал, но не хочу облегчать вам задачу, — ответил король Партикурама и поднялся.

Покинув ложу, пошёл вдоль стены дворца, сопровождаемый криками толпы: «Судить Дисанов!» Войдя в холл, столкнулся с начальником секретной службы.

— Присядьте, Ваше Величество, — проговорил Крикс, указывая на каменную скамью с выщербленными краями.

— Я хочу покинуть город.

— При всём уважении, но выйти из дворцового комплекса вы можете только через арену. Вас проводить?

Лекьюр посмотрел на своих охранителей, посмотрел на стражей. Разместившись на скамье, обхватил подбородок ладонью.

Защитники на всякий случай подпёрли спинами ворота, чтобы народ не сорвал створы с петель и не хлынул с улиц в амфитеатр.

— Хранитель власти расстаётся с венцом, — произнёс Адэр, взирая на флаг Грасс-дэ-мора. После паузы повторил во всю мощь голосовых связок: — Хранитель власти расстаётся с венцом!

Публика затихла.

Герцог Кангушар двинулся через террасу, чеканя шаг. Подойдя к мраморной моранде, надавил большими пальцами на выпуклые глаза. После щелчка перед лапами зверя приподнялся край гранитной плиты.

Кангушар встал на колени, сдвинул плиту в сторону и вытащил из углубления ящик из потемневшего дерева. Адэр приблизился к коленопреклонённому герцогу. Откинув крышку, достал золотую корону, инкрустированную жемчугом и изумрудами, и поднял над головой.

Глядя на венец власти, толпа вновь зашлась в крике: «Имя!»

Адэр возложил корону на трон, подошёл к лестнице:

— Вы сами скажете имя. — Указал на трибуны, расположенные на северной стороне амфитеатра. — Кто впервые за двадцать лет привёз в резервацию климов друзей и родственников?

Климы вскочили:

— Малика!

Адэр указал на юг:

— Кто открыл двери в резервацию ветонов?

— Малика!

Была бы над театром крыша, она бы взлетела в небо, настолько громогласными были крики ветонских защитников.

Адэр вытянул руку вперёд:

— Кто примирил ориентов с побережья Грасс-дэ-мора и ориентов с острова Ориенталь?

— Малика! Эйра! — закричал морской народ.

— Кто боролся за права прислуги? — продолжал спрашивать Адэр. — Кто руководил строительством адэрского моста?

Толпа орала: «Эйра!»

— Кто стал шабирой Ракшады?

Шум перекрыли голоса ракшадских воинов:

— Эльямин!

Адэр жестом призвал публику к тишине:

— Это вы знаете. Но мало кто знает, что я узаконил культ ребёнка после того, как Эйра забрала детей из публичного дома. Это произошло в Зурбуне. В том самом Зурбуне, где убили её отца, а спустя три года убили её мать. Мало кто знает, что я принял закон о сектах и религиозных объединениях после того, как Эйра попала к сектантам в плен и разоблачила их предводителя. Мало кто знает, что Эйра вывела из Рашора банду Хлыста и тем самым оградила горожан от поножовщины на улицах.

— Это правда! — прозвучал зычный голос. — Я, Эш Сати, тому свидетель!

— Только Белые Волки знают, кто стал их вдохновителем, — проговорил Адэр.

Вскочив, сектанты гаркнули:

— Эйра!

— Почти никто не знает, что три года назад только благодаря Эйре вы не умерли зимой от голода.

— Это правда, — подтвердил Толан IV, поднявшись. — Эйре удалось заключить с моим сыном договор на поставку продовольствия. Кроме этого, она убедила нас построить в вашей стране город развлечений. С её подачи мы создали тысячи рабочих мест. — Повернулся к ложе советников. — Если мой род принял участие в геноциде древнего народа, я… постараюсь искупить вину предков. В любом случае Росьяр окажет морунам всестороннюю поддержку и любую помощь.

Из зала донёсся крик:

— В пророчестве говорится: «Трижды возвеличенная и трижды отринувшая своё величие». От чего она отказалась?

Адэр охватил амфитеатр взглядом:

— Вы сами это скажете. — Направил указательный палец в небо. — Первое.

— Она отказалась от сана верховной жрицы морун, — прозвучал голос жрицы Наиль.

Адэр разогнул средний палец:

— Второе.

Иштар встал, развернул плечи. Ветер распахнул полы бронзового плаща, открыв взору кожаные штаны и сапоги из шкуры серого льва.

— Она отказалась от трона Ракшады.

Амфитеатр зашумел как море.

Адэр заложил руки за спину и перехватил ладонью запястье:

— Третье.

Он надеялся, что Моган промолчит. Надеялся, что промолчит Трой. Выдержав паузу, уже открыл рот, чтобы сказать: «Эйра отказалась от кресла старшего советника», как сбоку раздался голос Великого:

— Она отреклась от престола Грасс-дэ-мора.

«Нет!» — понеслось над трибунами. Адэр опустил голову, стиснул за спиной кулак.

Трой Дадье прижал к лицу растопыренную пятерню:

— Зачем он сказал?.. Зачем он сказал?..

Адэр поднял голову, заговорил с надрывом:

— Малика Эльямин Эйра Латаль Грасс — моя жена перед Богом. И теперь… моя душа… моё сердце… моя любовь не может взойти на престол, который принадлежит ей по праву. Она не может занять место рядом со мной на троне Тезара. Моя жена вынуждена уйти за долину Печали и править маленьким государством Дэмор. Да! Полуостров Ярул отныне независимое суверенное государство Дэмор. Эйра Латаль отныне избранная королева. Избранная, хотя она королева по крови.

Заскользил взглядом по рядам:

— Кто разыскивал детей морун и, рискуя своей жизнью, относил их за долину Печали? Кого ослепили за благие дела? Кто она, эта святая?

— Прабабка Эйры, — крикнули моруны.

— Кто погиб в горах, вытаскивая людей из-под снежного завала? — вновь спросил Адэр.

— Прадед Эйры.

— Кто погиб, спасая людей во время пожара на мельнице?

— Бабка и дед Эйры.

— Предки Эйры по линии отца — герои. Предки по линии матери — герои. Кровь героев и боль многострадального народа… — Адэр посмотрел на Эйру, — …боль, которая скопилась в этом хрупком теле, сделали кровь моей жены священной. Но моему миру не нужна священная кровь, ему нужна королевская кровь.

Повернулся к залу:

— Эйра Латаль избранная королева. Избранная сёстрами, не нами. Её признали страны Лунной Тверди. Не мы. Её брат, хазир Иштар Гарпи, протянул руку помощи через тысячи миль. А те, кто был с ней рядом, те, чьи предки растоптали династию Грассов, разорвали Грасс-дэ-мор, устроили геноцид морун… Те, кто должен был ползать в её ногах и вымаливать прощение, называли её ведьмой, самозванкой, дворняжкой, чернью. Сейчас я обязан проводить свою душу, своё сердце… проводить свою жену до ворот, усадить в машину и больше никогда её не видеть, ибо мой долг требует отказаться от любви и взять в супруги женщину традиционных королевских кровей. Эйра пожертвовала всем ради меня. Всё, что есть в этом мире, она оставила мне. Она оставила всё… кроме себя.

Из последних сил Адэр принял величественную позу, посмотрел в небо, затянутое облаками. Окинул взглядом притихший амфитеатр:

— Вам нужен король без души и без сердца?

«Нет!» — «Адэр! Не отпускай её». — «Адэр! Мы любим тебя». — «Эйра! Останься!»

— Сейчас он вернёт тебе трон, — проговорил Трой Дадье, придвинувшись к Эйре.

Толпа принялась скандировать:

— Адэр! Эйра! Адэр! Эйра!

Город за стенами амфитеатра взорвался криками. Между вершинами заметалось громогласное эхо.

Трой подался всем телом вперёд:

— Сейчас он отречётся от трона Грасс-дэ-мора.

Эйра вцепилась ему в рукав:

— Остановите его…

Адэр повернулся лицом на север:

— Я отрекаюсь от престола Тезара.

Толпа завопила:

— Да, Адэр! Да!

Трой откинулся на спинку кресла, закрыл лицо руками. Советники вскочили. Правители отвергнутых стран вытаращили глаза. Короли держав «Мира без насилия» уставились на Могана, а он не мог сделать вдох.

Адэр повернулся лицом на юг:

— Я отрекаюсь от престола Тезара.

— Остановите его… — прохрипела Эйра и попыталась встать.

Иштар схватил её за локоть и вынудил остаться на месте.

Не в силах сдерживать дрожь, она затряслась:

— Остановите его, Трой! Остановите!

— Прекрати истерику, шабира! — прикрикнул Иштар. — Веди себя как королева!

Адэр повернулся лицом на восток:

— Я отрекаюсь от престола Тезара.

Амфитеатр превратился в бушующий океан. Люди забирались ногами на скамейки, скандировали: «Адэр! Эйра!» Смеялись и рыдали. Тезы, приехавшие на праздник, чтобы потом сопроводить Адэра на родину, сидели, согнувшись и обхватив головы руками.

Адэр повернулся лицом на запад, туда, где гаснет солнце, туда, где обрывается свет и где, по поверьям многих народов, проходит граница между прошлым и будущим. Окинул взглядом дворец Зервана, устремил взор на отца:

— Я отрекаюсь от престола Тезара.

Моган с трудом сделал вдох, с трудом вытолкнул воздух из лёгких. Он якорь. Отнюдь не символ прочности и надёжности. Он якорь-помеха. Адэр только что обрубил канаты.

— Этого не было в плане, — пробормотал Кангушар, пробившись к Эйре через толпу советников. — Этого не было, клянусь… этого не было…

Она сидела с прямой спиной, вцепившись в сиденье стула.

Адэр вскинул руку, призывая публику к тишине:

— Коронация королевы Дэмора состоится в ночь Желаний. В Дэмор можно проехать через княжество Викуна. Церемонию проведёт брат королевы, представитель Лунной Тверди, хазир Ракшады, легендарный бэцель Иштар.

Сквозь гул пробился голос Троя:

— Это триумф.

Эйра собралась силами, вернула взгляду чёткость, а разуму ясность. Повернулась к соратнику Великого:

— Меня возненавидит весь свет.

— О вас будут слагать легенды. Это триумф. — Поднявшись, Трой поклонился. — Ваше Величество, позвольте мне вернуться в свой ад. — И шаткой походкой направился к королевской ложе.

Страж торопливо поставил кресло за спиной Могана. Усевшись, Трой сжал плечо старого друга, великого правителя, отца, пытающегося осознать свою ошибку и свою потерю.

Адэр пересёк террасу, приблизился к Эйре:

— На сегодня всё.

Она поднялась. Бегая глазами по его бледному лицу, прошептала:

— Что вы наделали?

— Это только начало, — сказал он и взял её на руки.

— Отпустите. Я пойду сама.

— Обними меня за шею, — попросил Адэр и направился к лестнице.

Толпа хлынула в проходы. Люди запрыгали со скамьи на скамью. Дворяне и простолюдины смешались. Защитники и стражи оцепили арену. К ним присоединились ракшадские воины.

— Проводите короля и королеву с почтением, — прогремел голос герцога Кангушара.

Океан затих. В наступившей тишине кто-то запел гимн Грасс-дэ-мора. Народ подхватил. Сквозь многоголосное пение пробился гимн Тезара. И уже через минуту со всех сторон полетели гимны стран Краеугольных Земель.

Адэр спускался по лестнице, прижимая Эйру к себе. Чувствовал её безудержное волнение и слышал стук трёх сердец.

* * *

Ветонский лес тонул в сумерках. Между деревьями клубился туман. Эйра смотрела в окно автомобиля, машинально поглаживая картонную коробку, лежащую на коленях. От стволов рябило в глазах. Мысли цеплялись за ветви, запутывались в тёмных кронах и оставались далеко позади.

Дорога пошла вверх, в сердцевину угрюмого неба. Достигнув пика подъёма, автомобиль затормозил. Заглушив двигатель, Зульц покинул салон.

Вздрогнув от хлопка дверцы, Эйра посмотрела вперёд. На границе ветонских земель лес резко обрывался. Туман, вырвавшись на волю, стелился над скошенными полями. Вдали темнело пятно, прореженное освещёнными окнами — посёлок.

Эйра повернулась к Адэру. В полумраке он казался старше своих лет. Усталость и нервы. Они проехали несколько часов и не сказали друг другу ни слова! Она молчала, пытаясь разобраться в своих чувствах. Не испытывала ни радости, ни огорчения. Внутри, как выжженная степь. Но почему молчал он? Сожалел о содеянном или давал ей время прийти в себя?

Эйра потёрла лоб:

— Я, наверное, должна что-то сказать… Я плохо соображаю. Простите.

— Загляни в коробку, — попросил Адэр.

В коробку? Ах, да… на коленях коробка с небольшими отверстиями в стенках. Откуда она взялась? Эйра открыла крышку. В соломе стояли груши. Именно стояли, хвостиками кверху.

Отложив коробку, взяла Адэра за руку и прильнула к ней губами.

— Ну что ты… — проговорил он. — Иди ко мне.

Обнял Эйру за плечи одной рукой, второй заправил прядь ей за ухо:

— Мне надо вернуться в Лайдару. Я приеду к тебе на коронацию.

Эйра еле сдержала стон. Две недели без него. Как их пережить?

Адэр коснулся губами её губ:

— Если бы я мог вернуться на день назад, я бы поступил так же. Теперь я по-настоящему свободен и почти счастлив. После твоей коронации хочу совершить обряд бракосочетания, как это принято у морун, у священного огня. Обряд проводят только в храме?

— Нет, — ответила Эйра, всматриваясь в мерцающие глаза. — Встреча с Богом важнее места встречи.

— Значит, осталось выбрать место встречи.

Эйра провела пальцами по щеке Адэра. Если бы она могла снять с него усталость, отдать ему остатки своих сил.

Он прищурился:

— Ты же не передумала выходить за меня замуж?

— Не могу дождаться, когда вы будете принадлежать мне полностью.

— Я уже принадлежу тебе полностью.

Эйра обвила шею Адэра руками:

— Мы встретимся с Богом в Смарагде.

— Приливная волна снесла все постройки. Сейчас там голый берег, белый песок. Надо возвести какую-то конструкцию.

— Ничего не надо. — Эйра потерлась щекой о щёку Адэра. — Вы переименуете Грасс-дэ-мор?

Он улыбнулся:

— Обязательно.

— Название придумали?

— Давно.

Эйра вдруг поняла, что её мучило всю дорогу. Как когда-то сказал Трой Дадье: «Грасс-дэ-мор можно переименовать, а от обещания не приближаться к монарху Тезара можно освободить». Адэр мог это сделать сразу же после собственной коронации. Что вынудило его отречься от престола? Противостояние с отцом? Страх перед бунтом тезарских дворян? Нежелание терять время? Внутренний голос прошептал: есть другая причина.

— Не хмурься, — проговорил Адэр и прижал палец к переносице Эйры. — Мун и твои люди скоро тебя догонят. В княжестве Викуна к тебе присоединятся Макидор и церемониймейстер.

В её доме ни ремонта, ни мебели, ни должных условий. Макидор будет в неописуемом «восторге», когда узнает, что ему придётся шить наряд для церемонии при свете керосиновой лампы.

— И врачи, — добавил Адэр. — Я еле выдержал три месяца пряток. Каждую минуту думал: хоть бы с ребёнком ничего не случилось. Пообещай, что не будешь противиться их указаниям.

— Обещаю.

Стоит ли ему говорить, что она чувствует ребёнка отчётливее, чем саму себя? Слышит его сердце, знает, когда он спит, а когда бодрствует. Даже ощущает его настроение. Сейчас малышка ворочается, противится разлуке родителей.

Адэр слегка отклонился, посмотрел в заднее стекло:

— А вот и Иштар. — Обхватил лицо Эйры ладонями. — До встречи, моя королева.

Поцеловал её и покинул салон автомобиля. Она прикрыла рот рукой, пытаясь как можно дольше сохранить тепло и вкус его губ.

Переговорив с Иштаром, Адэр размашисто пошагал вдоль вереницы машин охраны. Не успел Зульц провернуть ключ в замке зажигания, как Иштар открыл дверцу, занёс ногу через порожек.

— Стой! — произнесла Эйра на шайдире. — Рядом со мной только одно место, для мужа.

Иштар с наигранным видом округлил глаза:

— Я твой брат.

— Я буду рада принимать тебя в своём доме, как брата и как гостя, но ехать со мной в одной машине не надо.

— Я сяду спереди.

— Ракшады не забираются в паланкин к чужим жёнам.

Иштар изогнул губы:

— Спасибо, что напомнила. — И захлопнул дверцу.

Зульц посмотрел на отражение Эйры в зеркале заднего вида:

— Когда они научатся хорошим манерам? — Пропустив вперёд две машины, нажал на газ. — Хотел спросить: вы не собираетесь менять водителя?

— Хочешь вернуться домой?

— Нет. Хочу перевезти семью в Грасс-дэ-мор.4f7b7c

— Перевози, — сказала Эйра.

Достала из коробки грушу и, опустив затылок на подголовник, закрыла глаза.

* * *

Лайдара забыла о сне. Из амфитеатра публика перекочевала на площади и в скверы, к ней присоединились те, кому не повезло воочию увидеть Святых Свидетелей. В заброшенном парке царило сущее столпотворение. Люди выстаивали очереди, чтобы возложить цветы к «Короне Мира» или воткнуть в землю горящие свечи.

По приказу Адэра почтовые конторы работали всю ночь — из большинства гостиниц было невозможно позвонить в другие страны. Закрывшись в переговорных будках, журналисты диктовали по телефону статьи и очерки, которые утром появятся на первых полосах газет.

Не спал Тезар. В квартирах, в особняках и замках то и дело раздавались звонки. Тезы выходили на улицы, украшенные по случаю предстоящей коронации. Обмениваясь новостями, всматривались в предрассветные сумерки, ожидая появления разносчиков утренней почты. К полудню не было ни одного человека, кто бы не говорил о Зерване, морунах, Эйре и Адэре.

Страна, с лёгкостью отпустившая наследника престола на чужбину, отказывалась мириться с потерей. В течение пяти лет Адэр — любимец хулителей и воспевателей — был самой обсуждаемой личностью. На него ровнялись молодые дворяне и косилось старое поколение. Но все — все! — его ждали.

Моган впервые за последние несколько лет ехал в одной машине с Троем Дадье. Так и не добившись встречи с Адэром, они покинули Лайдару глубокой ночью и ближе к вечеру пересекли границу Тезара. Города и селения пестрили плакатами: «Верните нам Адэра!», «Дисанов под суд!», «Священной крови — да!», «Кто, если не Адэр?» Стражи оцепили улицы, опасаясь, что толпа перекроет дорогу.

На рассвете правительственный кортеж пополз по Градмиру. Казалось, в столицу съехались люди со всех уголков страны. Вместо цветов — транспаранты, вместо улыбок — хмурые лица, вместо восторженных криков — недовольный гул.

Автомобили покатили по набережной. Моган и Трой устремили взгляды на адэрский мост. Лучи восходящего солнца, пронзая алмазный мрамор, на выходе преломлялись и создавали иллюзию золотистого водопада, ниспадающего в реку. Открытие моста должно было состояться в день коронации. Однако горожане и гости города снесли штакетник, заполонили удивительное сооружение и, потрясая плакатами, словно парили над волшебным потоком.

— Мои помощники написали вам речь, — проговорил Трой. — Сегодня же сделаете заявление, и люди успокоятся.

— Им нужен Адэр.

— Их необходимо отвлечь от Адэра. Объявите о создании комиссии по расследованию геноцида морун, исключите Партикурам из «Мира без насилия», признайте Дэмор независимым государством, а Эйру законной королевой, пообещайте оказать морунам помощь, как это сделал Толан IV. Теперь, если он заявит прилюдно, что в его роду есть шизофреники, народ его не отпустит. Очень умный ход.

Моган откинулся на спинку кресла:

— Они не нуждались в Адэре тридцать лет, а теперь он им нужен!

— Дерево познаётся плодами, человек познаётся делами. — Трой посмотрел на балюстраду, обвязанную белыми шёлковыми лентами. Люди придумали, как выразить свою скорбь. Переключил внимание на Могана. — А вам… он нужен?

— Отвернись, — приказал Великий и прикрыл лицо рукой.

Трой повернул голову к боковому окну. Люди, стражи, фонарные столбы в лентах…

— Я возьму месяц отдыха.

— Трой… не сейчас.

— Сейчас, — проговорил соратник холодным тоном. — Всё, что я советовал вам, вы игнорировали. Запасы моих советов истощились.

Немного помолчав, Моган спросил:

— Чем займёшься?

— Приведу дела в порядок, потом поеду на коронацию Эйры.

— Как представитель Тезара?

— Нет. Как частное лицо. Можно мне выйти?

— Поступай, как считаешь нужным, — сказал Моган и приказал водителю остановиться.

На следующий день во дворец поступило сообщение, что по приезду на родину Лекьюр Дисан перенёс апоплексический удар. Не удивительно. В газетах писали, что Партикурам встретил своего короля безлюдными улицами, закрытыми ставнями и развороченными мостовыми. Советники и государственные служащие одновременно подали прошение об отставке. Через неделю Могану доложили о смерти короля Партикурама и смене правящей династии.