Глава 5

* * *

Дорога бежала по срезанной вершине холма. Столица и пригород, расположенные в низине, были видны как на ладони. Ларжетай уступал размерами столице Тезара, он был меньше столиц всех стран, где побывал Адэр. Эта компактность придавала городу особый колорит, делала узнаваемым, как убористый почерк, который ни с каким другим не перепутаешь.

Вечернее солнце плескалось в куполах храмов и отбрасывало золотистые блики на белокаменные дома. Башни, словно красные свечи, упирались в небо. Зеленели крыши, похожие на плиты малахита. Филигранной вязью чернели кованые ограды. Картина умиротворяющая, если бы не сутолока на западной дороге: толпы людей, машины, лошади, прицепы и повозки, гружённые наспех собранным скарбом. Скорее всего, горожане покинули город ночью или ранним утром. Далеко уйти не решились, а сейчас не решались вернуться.

Адэр не видел над столицей огня или дыма, о пожаре подсказывал стойкий запах обугленных досок, расплавленного пластика и обгоревшей краски. Если возвращению горожан мешала гарь, то это было более чем странно. Любой человек, беспокоясь о своём доме, поспешил бы проверить, всё ли с ним в порядке. Тем более что большая часть вещей осталась без присмотра.

Адэр пригляделся. Небо над северной частью города едва заметно меняло цвет, было мутным, словно затянутым плёнкой. Дымят руины храма…

— Я плохо знаю повадки вашего Парня, — проговорил Файк, личный шофёр Адэра, — но нам, похоже, туда нельзя.

Вытянувшись, Адэр посмотрел поверх подголовника переднего кресла. Пять минут назад зверь исчез из поля зрения, а теперь возвышался на развилке, загораживая проезд на западную дорогу.

— Ты доверяешь его чутью? — спросил Адэр.

Мимо окон проехала машина охраны. Мигнув задними фарами, покатила к следующему спуску с холма.

— Ваши охранители доверяют, — сказал Файк и нажал на педаль газа.

— Уже не волнуешься? — обратился Адэр к Эйре.

— Нет. Видно, что пожар не тронул пригород. Можно я поеду с вами? К детям Анатана заскочим на обратной дороге.

— Мы заночуем у маркиза.

— Я пойду ночевать в гостиницу.

— А кто приготовит мне ужин?

— Я не походная кухня, — сказала Эйра и, поджав губы, отвернулась к окну. Наверное, догадалась, почему он взял её с собой и почему в одной из машин охраны едут её охранители.

За неполный месяц Адэр успел понять, что Ракшада не отучила Эйру от дурной привычки везде совать свой нос. Она бы всё равно отправилась в Ларжетай, а потом бы сказала, что переживала о детях, и в очередной раз извинилась за непослушание. Психологи утверждают, что многим людям проще просить прощения, чем спрашивать разрешения. Эйра входила в их число.

Адэр потёр подбородок. А может, причина кроется в том, что он часто и надолго оставлял её одну? Она привыкла быть независимой, и любое посягательство на свободу вынуждает её бунтовать.

От раздумий отвлекла неожиданная остановка на подъезде к пригороду. К головной машине эскорта подбежали местные стражи. Переговорив с охранителями, оттащили мешки с дороги и, выпрямив спины, вытянули руки по швам. Адэр нахмурился. Подступы к Ларжетаю перекрыты…

Поколесив по предместью столицы, Файк затормозил перед высокими железными воротами и заглушил двигатель. Помогая Эйре выбраться из салона, Адэр краем глаза заметил, как Парень вбежал в ворота, приоткрытые охранником. Теперь можно не переживать.

Решив перестраховаться, кивком подозвал к себе ракшада:

— Как тебя зовут?

— Талаш.

Адэр взглядом указал на Драго и Лугу; те вытаскивали из багажника сумки.

— Они подчиняются Малике, а ты подчиняешься Иштару. Не забывай об этом.

Ничего не ответив, Талаш устремился во двор особняка.

Через полчаса автомобиль правителя и эскорт охраны покатил по безлюдным улицам столицы. За закрытыми окнами колыхались занавески, но люди боялись их раздвинуть и посмотреть, кто пожаловал в город. В подворотнях, возле особняков, на перекрёстках стояли стражи порядка.

— Ещё одна витрина разбита, — проговорил охранитель, сидя на переднем сиденье. — Уже пятая.

Адэр не любил сидеть сзади, кроме случаев, когда рядом находилась Эйра. Однако командир сопровождения настоял, чтобы правитель занял прежнее место.

— А вот здесь им удалось остановить пожар, — констатировал охранитель, взяв на себя роль гида.

Легко объяснять и рассуждать, когда вокруг дома, покрытые копотью, и обугленные деревья, пустые глазницы окон и дверных проёмов, на дороге месиво из жидкой грязи, стёкол и каменной крошки. Ручьи омывали чёрной водой бордюры и тащили щепки, листья и ветки. И везде люди в оранжевой форме и белых касках.

Головную машину охраны вновь остановили. Переговорив с местными стражами, командир сопровождения подбежал к автомобилю правителя и открыл дверцу.

— Здесь мы не проедем. Вверх по улице рухнуло деревянное здание. Говорят, ночью был шквальный ветер, поэтому огонь перекинулся на дома. Файк, сдавай назад. Подъедем к храму с южной стороны.

Вскоре автомобиль медленно поехал к центру площади, давя шинами грязь, камни и щепы. Наконец затормозил перед лестницей, ведущей к изваянию многорукого человека. Открыв дверцу, Адэр с порожка прыгнул на ступени и поднялся к статуе святого.

На краю площади находилось то, что ещё вчера вечером являлось объектом поклонения и гордости последователей религии ирвин. Главный храм конфессии превратился в гору камней, стекла и металла. Седой дымок, заплетаясь в похоронные венки, лениво стелился над развалинами, похожими на могилу.

Рабочие аварийной и пожарной служб разбирали завалы, тянули шланги, давали указания трактористам, водителям грузовиков и пожарных машин. Отборная ругань, долетающая до ушей Адэра, не смущала его. Стоя спиной к статуе, он смотрел на пожарище и вспоминал, что означают предметы в руках святого. В одной руке зажат меч — просветительство. В другой весы — справедливость. В третьей оливковая ветвь — мир. В четвёртой факел — символ правды.

Адэр не успел вспомнить, что находится ещё в двух руках святого: от толпы рабочих отделилась дородная фигура, облачённая в деловой костюм. На ногах сапоги, на голове каска. Староста Ларжетая…

Неуклюже перепрыгивая через грязные ручьи, староста приблизился к постаменту и, надсадно дыша, поднялся по ступеням. Снял каску и, утерев пот со лба, промолвил:

— Вы быстро доехали, Ваше Величество.

— Торопились. Рассказывайте.

— Загорелось после полуночи. Пока говорить рано, но специалисты склоняются к мнению, что пожар начался в подвале. У них там архив, бумажек не меряно. Перегородки и лестницы деревянные. Их предупреждали, что этот храм объект повышенной опасности, но сами знаете, как спорить со святыми отцами. Да и зданию почти две тысячи лет. — Староста обернулся и вытянул руку. — Ветер туда дул. С той стороны парк, беседки, качели. Дотла сгорел. За парком жилой район. Вот его и прихватило.

— Давно потушили?

— С домами управились к полудню. — Староста указал на развалины. — Храм рухнул, подвал ещё горит. Льём без остановки, по всему городу ручьи, а дым валит и валит. Там у них настоящий лабиринт. А ну-ка, столько веков собирать бумажки. Со всей страны привозили.

— Пострадавшие есть?

— Сторож погиб. Его нашли ещё живого, по дороге в больницу скончался. Беседовали с их самым святым отцом. Говорит, что ночью в храме остаётся один сторож. — Староста хмыкнул. — Кстати, сторож приходится отцу зятем. Приходился… Мужчина погиб, а святоша только про иконы талдычит. А когда заговорил о древних трудах, прямо расплакался. И ещё…

Через час Адэр забрался в салон. Проводив старосту взглядом, приказал ехать в пригород, однако к машине подбежал человек и постучал в стекло. Охранитель высунулся из окна, спросил, что тому надо, а человек вручил ему записку и быстро смешался с толпой рабочих.

Покружив по городу до темноты, машины затормозили возле подворотни. Открыв дверцу, Адэр впустил в салон знакомого священника — члена комиссии по установлению истины. На одном из собраний он признался, что нашёл в архиве конфессии исповедь, обеляющую морун.

— Это моя вина, — проговорил священник, захлопнув дверцу. — Это я во всём виноват.

— Помолчите, — приказал Адэр. Велел шофёру и охранителю выйти и посмотрел на трясущиеся руки священника. — Вы устроили поджог?

— Нет! Что вы! Нет! Я полез туда, куда не надо. Мне пришла мысль: почему бы не прочесть исповедь главы конфессии времён Зервана?

Адэр вжался в спинку кресла. Почему эта мысль не пришла ему? Он ведь знал, что глава участвовал в заговоре, а это священник, сидевший рядом, не знал имён заговорщиков и действовал по наитию. Можно было припугнуть нынешнее руководство ирвинов, подкупить — и история из первых уст была бы в руках комиссии.

— И вы кому-то сказали, — промолвил Адэр, скользя взглядом по пустынной улице. С его разрешения староста Ларжетая ввёл комендантский час.

— Я действовал очень осмотрительно. Не хотел привлекать внимание. Я давно хожу в архив, и со всеми знаком лично. Нашёл в реестре номер зала. Пошёл в этот зал, а туда нужен пропуск. Бес меня попутал. Любопытство — страшный грех.

— Давайте без лирики, — промолвил Адэр.

Запах гари уже действовал на нервы. Хотелось принять душ и надеть свежую одежду. А ещё сильнее хотелось завалиться в постель, укрыться одеялом с головой и отгородиться от собственной глупости.

— Я подал заявку на пропуск. Меня попросили указать: какой документ меня интересует. — Священник всплеснул руками. — Я глупец.

— Я уже понял, — проговорил Адэр еле слышно.

— Я дал заявку вчера вечером, а сегодня утром должен был прийти за пропуском. Что я натворил, что я натворил, — запричитал священник. — Это я виноват.

— Не вяжется.

— Что не вяжется?

— Зачем сжигать храм, если можно отказать вам в пропуске или просто убрать эту исповедь? Перепрятать в другое место или уничтожить.

Священник устремил на Адэра изумлённый взгляд:

— Может, там ещё что-то было? Может, было в залах, куда не нужен пропуск? Может, меня заподозрили?

— Давайте не будем гадать.

Священник обмяк:

— Меня заподозрили. Я так радовался, когда нашёл исповедь няньки наследника Зервана. Обсуждал её грех с коллегами. Ведь сокрытие правды, как и клевета — это грех. Из-за её молчания оклеветали морун, наших покровительниц. Я предложил провести скорбную службу по невинно загубленным душам.

— Вы идиот.

— Это мой долг. — Священник был готов расплакаться. — Мой долг молить о прощении. Мой долг возвращать людям доброе имя посмертно.

— Теперь для комиссии вы бесполезны, — сказал Адэр. — Скажу больше: вы опасны. Уезжайте. Найдите скромный приход или монастырь. Исчезните, чтобы никто не начал выяснять, с чьей подачи вы рылись в архиве.

— С моей подачи. — Священник постучал кулаком себя по груди. — С моей!

— Почему вы передали записку, а не подошли ко мне возле храма? Боитесь, что за вами следят? Что вас сочтут моим шпионом? Повторяю: вы бесполезны. И свободны. Да, и не забудьте, что вы обещали молчать.

— Я не бесполезен, я не вещь! — разозлился священник. — Я вам это докажу.

— Вы меня утомили, — промолвил Адэр, прикрыв рукой глаза.

— Я вам докажу, — повторил священник и выбрался из салона.

Шофёр и охранитель вернулись в машину. Адэр приказал им ехать к особняку Вилара и, растянувшись на сиденье, уставился в потолок.

* * *

Малика весь вечер пыталась веселить ребятишек, но у неё ничего не получалось. Смотрела на детей маркиза Бархата, а видела сирот, брошенных на попечение нянек. Смотрела на детей Таси и думала об Анатане, запертом в одиночной камере. Ждала, когда откроется дверь и на пороге появится Адэр.

Двери открылись и впустили в дом Крикса и Вилара. Остаток вечера большая семья провела за игрой в прятки, притом лучше всех прятался Парень. А Малика продолжала напрягать слух, надеясь услышать шум подъехавшей машины.

Уложив детей спать, вернулась в гостиную. Крикс и Вилар тихо беседовали, сидя в креслицах. Вряд ли разговор шёл о пожаре, иначе бы мужчины не умолкли, заметив Малику. Она пересекла комнату и, расположившись в соседнем кресле, подпёрла щёку кулаком.

— Устала? — поинтересовался Вилар.

— Ничуть, — ответила она, хотя устала ждать и волноваться.

За окнами темно, на улице слишком тихо, в позах мужчин сквозит обеспокоенность. Какое было прекрасное время, когда Адэр жил в Лайдаре. Обитая в замке, она не знала, где он, и не ждала.

На пороге гостиной возникла супруга Крикса. Глядя на её полную грудь и слегка расплывшуюся фигуру, несложно было догадаться, что она молодая мама.

— Малика, принести вам чаю?

— Я сам принесу, иди спать, — проговорил Крикс и последовал за женой.

Вояка. Даже заботливые слова произнёс как приказ.

— Вы не останетесь? — спросила Малика, увидев возле кресла Вилара чемоданчик для документов.

— Крикс заночует, а у меня работа.

— Ночью?

— Сейчас приедет Адэр. Не хочу быть лишним. — Поднявшись, Вилар взял чемоданчик и направился к двери. — Чувствуй себя хозяйкой.

— Спасибо, — прошептала Малика, взирая ему в спину.

Он не любил её, а искал в ней утешение. Три года назад она нуждалась в друге, Вилар нуждался в женщине, которая заменила бы Элайну. Желание найти близкую душу связало их, и они оба ошиблись.

Он оформил опекунство над детьми, вновь надеясь найти утешение. Однако чувства к ребёнку отличаются от чувств к любимой женщине. Возможно, Вилар уже понял, что счастье, которым он грезил, так и останется в грёзах. Элайна не вернётся, сердце Малики принадлежит другому, будущая спутница жизни должна полюбить не только его, но и приёмных сирот.

Вилар был разбит и сломлен. Малика ощущала это и, находясь рядом с ним, испытывала угрызения совести. Когда-то она дала ему надежду, была с ним мягка и приветлива. Надо было бить по рукам, когда он прикасался к ней. Закрывать ему рот, когда он говорил о придуманной любви. Кусать ему губы, а не целоваться. Но она тоже искала утешение…

Малика посмотрела в тёмное окно и вышла из дома. Мостики соединяли старинные белокаменные здания, окружённые пирамидальными елями. Днём пушистые лапы были серебристо-голубыми, при лунном свете хвоя походила на стальные иглы. Строение слева предназначалось гостям, там сейчас обитает семья Крикса. Наверное, он проводил жену и, залюбовавшись младенцем, забыл о чае.

В доме справа жила прислуга. Чуть дальше виднелось строение со стеклянной крышей, там зимний сад. Возможно, где-то есть крытый купальный павильон, такой же, какой строят возле замка. Кто будет в нём купаться? Адэр? Придворные дамы? Придётся на ночь закрывать в спальне окна, чтобы не слышать всплески и стоны.

Малика взглянула на охранников, подпирающих ворота. Прошла по мостику, освещённому фонарями, и оказалась возле небольшого здания с застеклённой верандой. Что-то хрустнуло: Парень или Талаш. Скорее, Парень. Нет, Талаш: сообщает, что он рядом.

Очередной мостик довёл Малику до беседки, словно парящей над землёй. Почему Галисии нравятся эти сооружения? Потому что в них можно укрыться не только от солнца, но и от людей. День превращается в таинственный вечер, вечер превращается в жаркую ночь, а ночь плавно и незаметно перетекает в утро. И никто не знает, кто внутри. Только охранители. Они видели всех любовниц.

Усевшись на ступени, Малика посмотрела на Крикса.

— А я тебе там чай принёс, — сказал он, гулко шагая по мостику.

— Выпью перед сном.

— Перед сном нельзя. Плохие сны приснятся, — промолвил Крикс и, спустившись с мостика, спросил: — Не помешаю?

— Нет, — произнесла Малика, а сама подумала: какого чёрта ты пришёл?

Крикс сел рядом с ней, потёр большие ладони:

— Спросить хочу.

— Спрашивай.

— Как ты узнала, что в той психушке была тюрьма?

— Почувствовала.

— А то, что туда привозили морун, ты тоже…

— Почувствовала.

— А как ты поняла, что ады нас не тронут?

Малика устремила взгляд Криксу в лицо:

— Почувствовала.

— Как так? Ты жила, жила, и вдруг у тебя просыпается чутьё?

— Я расту над собой.

— Странно всё это, — проговорил Крикс и вскинул руку. — Слышишь?

До слуха донёсся звук двигателя. Заскрипели ворота, радостно взвизгнул Парень. Хлопнула дверца.

— Адэр, — промолвил Крикс. — Не пойдёшь к нему?

Тон, которым была произнесена фраза, прижал Малику к ступени. Она не Парень, чтобы бежать к хозяину и визжать от удовольствия.

— Хочу подышать воздухом. А ты иди.

— Я тоже подышу, — промолвил Крикс.

Прошло две минуты, пять, а Малику никто не звал. Она убеждала себя: всего пять минут, хотя чувствовала, что прошло намного больше времени. «Увезу, как мне жить, не смогу…» — сладкая ложь. Зачем она слушала и верила?

— Ты нервничаешь? — спросил Крикс.

Малика посмотрела на пуговицу в своей руке. Вырвала с корнем и не заметила.

— Ты в порядке? — вновь спросил Крикс.

— Я попытаюсь тебе объяснить, — промолвила Малика. — Иногда мне кажется, что я небо, земля или вода. Кажется, что я всё когда-то видела, но забыла, а теперь вспоминаю.

Крикс недоверчиво покосился.

— Не смотри на меня так. Я не ящерица, выползшая из-под камня. Все люди могут понимать друг друга без слов, но они предпочитают не видеть и не слышать других. Им так спокойнее. А я не могу отключить свои чувства. С каждым днём они становят пронзительнее. Не надо так смотреть. Не надо так смотреть! Я не сошла с ума!

— Малика, милая… — пробормотал Крикс.

— Я держусь спокойно, но внутри иногда злюсь так, что того и гляди взорвусь. Все беды, вся боль, что я вижу каждый день… Мне хочется кричать, но я сдерживаюсь, потому что я хочу быть спокойной. Хочу быть слабой женщиной. Хочу, чтобы меня оберегали, но я вынуждена оберегать других. Вижу несправедливость и думаю: надо пройти мимо, мимо проходят все. Они думают: ведь никто не просит помощи. И я иду мимо, меня тоже не просят о помощи, но возвращаюсь. Протягиваю руку, а в неё потом плюют.

Крикс обхватил Малику за плечи:

— Кто тебя обидел?

— Бог прощает всех, но я с ним не согласна, — говорила она, глядя на мостик, по которому никто не шёл. — И я думаю, а не проще ли всё уничтожить? Разозлиться так, чтобы превратиться в огонь, и вокруг станет пусто. Не будет слабых, и не будет сильных. Не будет злых, не будет добрых. И меня не будет. Я снова стану небом, землёй или водой. А может, ветром.

— Встреча с детьми тебя расстроила. Не надо было приезжать.

Малика посмотрела на пуговицу:

— Ты жалеешь меня, Крикс?

— Нет. Что ты? Жалеют слабых, а ты сильная.

— Ты боишься меня?

Крикс затряс головой:

— Нет, тебя не боюсь, а морун боюсь. Я с ними не знаком. Теперь мне всё понятно. Ты чувствуешь адов, стены психушки… Я видел, как ты их гладила.

Малика улыбнулась:

— Не бойся, Крикс. Моруны не вернутся.

— К этому всё идёт, Малика.

— Они не вернутся, я точно знаю.

— Откуда?

— Чувствую.

— Малика! Тебя зовёт Его Величество, — донёсся голос стража.

Крикс похлопал Малику по колену:

— Идём?

— Не хочу.

— Иди-иди. В городе чёрт знает что творится, а у меня семья здесь. Расспроси, что происходит.

Поднявшись со ступеней, Малика отряхнула платье.

— Можно последний вопрос? — проговорил Крикс.

— Последний.

— Почему ты не уходишь к морунам?

— Потому что поздно, — ответила Малика и взошла на мостик.

* * *

Адэр лежал на кушетке, скрестив ноги на подлокотнике и прикрыв лицо рукой, согнутой в локте. Влажные волосы, свежая рубашка, другие брюки и туфли — Адэр успел принять душ и переодеться. Кто-то заботливый потушил верхний свет и включил бра, оплетённые хрустальными нитями.

Малика постояла на пороге гостиной, тихо шагнула назад, в коридор.

— Я не сплю, — промолвил Адэр. Опустив руку, повернул голову набок. — Иди ко мне.

Пока Малика шла через комнату, сдвинулся к спинке кушетки, освобождая рядом с собой место.

Она присела на краешек сиденья:

— Вы расстроены.

Адэр вяло улыбнулся:

— Заметно?

— Немного.

— Гарью от меня не воняет?

— Нет.

— Думал, не отмоюсь.

Малике стало легче дышать: Адэр не забыл о ней, а отмокал в ванне, поэтому её долго не звали.

— Ужинать будете?

— Ты приготовила ужин?

— Мне кажется, вы хотите перевести меня на должность кухарки.

— Тебе кажется. Когда-нибудь мы с тобой обязательно отправимся в путешествие и не возьмём с собой повариху. Кто будет готовить? Ты.

— Надеюсь, голод вам придётся по вкусу, — промолвила Малика, потупив взор. «Когда-нибудь» вряд ли наступит… — Так что вас расстроило?

— Храм превратился в гору мусора. Архив ещё дымит. Под площадью находится лабиринт, заваленный старыми бумагами. Рабочие начали снимать камни, пробивать дыры. Огонь или вода уничтожит архив полностью.

— Напоминает времена Зервана.

— Пожар начался в подвале. Чтобы туда попасть, нужен ключ. И не один. Значит, подожгли свои. Вместо того чтобы признаться в нарушении элементарных правил безопасности и замять дело, ирвины обвиняют в поджоге олардов. Пару месяцев назад городской совет выделил землю под строительство храма. Оладры увели её из-под носа ирвинов. Теперь ирвины хотят отыграться.

— Оларды — многочисленная организация. Может, ирвины добиваются передела власти?

— Всем нужна власть. Всем. Даже мышке в норке. — Адэр тяжело вздохнул. — Мне ещё войны не хватало.

— Всё так серьёзно?

— Конфликт на религиозной почве — это не шутки. Во времена правления моего прапрадеда война разгорелась из-за овцы, распятой на двери храма. А здесь уничтожены самые ценные реликвии. Верующие уже начали громить дома и магазины. Их удалось остановить. Но я-то знаю, что сейчас они не спят, а где-то заседают.

— Соберите религиозных лидеров и вразумите, — предложила Малика.

— Мой прапрадед пытался вразумить и упустил время.

— Что будете делать?

— Думаю, — сказал Адэр и закрыл глаза.

Малика наклонилась вперёд, намереваясь встать.

— Не уходи.

— Уже поздно.

— Не уходи. Мне хочется выпить, но я не хочу пить.

— Внутренний конфликт интересов. Ничем не могу помочь.

Адэр посмотрел на Малику. Взял её руку и положил себе на грудь:

— Говорят, глаза — зеркало души.

— Наверное.

— Мне удалось заглянуть тебе в душу. Перед балом.

— Сомневаюсь.

— Я увидел себя.

— Всего лишь отражение. — Малика провела ладонью по рубашке. — Это кулон?

Расстегнув верхние пуговицы, Адэр вытащил изумрудный ключ, прикреплённый к кожаному шнурку.

— Вы рылись в моих вещах, — прошептала Малика.

— В своих. Ключ лежал в кармане моего пиджака.

— Пиджак лежал в моей дорожной сумке.

— Мой пиджак в твоей сумке. Странно, да?

— Вы его забыли, а я спрятала, чтобы не нашла прислуга.

— Почему не принесла?

— У нас с вами… были сложные отношения.

— А сейчас?

— Сейчас я хочу забрать свою вещь. — Малика потянулась к ключу.

Адэр быстро спрятал его под рубашку и застегнул пуговицы:

— Как он оказался в моём кармане?

— Это подарок Ахе. Я уезжала и не хотела брать с собой.

— Да, ты оставила всё. Как гордая женщина после развода.

— Чаще оставляет любящий мужчина.

Адэр рывком поднялся с кушетки, взял со спинки стула пиджак:

— Буду утром.

Малику бросило в жар. Она вцепилась в обивку сиденья. Куда бежать, где прятаться, чтобы не чувствовать, как он тешится с любовницей.

— А ты пока приготовь мне завтрак.

— Пусть завтраки готовят те, к кому вы идёте, — промолвила Малика и пожалела о вылетевших словах.

Сведя брови, Адэр приблизился к ней:

— Я иду на деловую встречу.

Малика опустила голову:

— Мне всё равно, куда вы идёте.

— Посмотри на меня.

Собравшись духом, Малика устремила взгляд на Адэра.

— Ты видишь, что я говорю правду? — спросил он.

— Я ничего не вижу.

— Ты боишься мне поверить? Почему?

Малика пожала плечами:

— Я не хочу ждать. Я поняла, что не умею ждать. Можно я возьму машину, заберу охранителей, и мы уедем?

— Куда.

— Куда-нибудь, подальше отсюда.

— Моё любимое место. Не подскажешь, где оно находится? Нет? Тогда не разрешаю.

— Я поеду в клинику Ларе.

— Мне начинать волноваться? — спросил Адэр, усевшись рядом с Маликой.

— Синдром экстраверта. Запущенная стадия.

— Синдром чего?

— Не чего, а кого. Экстраверта.

— Я знаю, кто такой экстраверт. — Адэр почесал за ухом. — О синдроме слышу впервые. И как он проявляется?

— Человек остро нуждается в обществе и общении.

Адэр изогнул бровь:

— Тебе не хватает общения?

— Не мне, Ярису Ларе.

— Так это он болен?

— А вы думали: я? — усмехнулась Малика. — Это он собирает и больных, и здоровых. Не любит, когда пустуют палаты и никто не просит у него совета.

— Зачем тебе в клинику? Только честно.

— Ярису не понравились мои зрачки, но у морун так бывает. И вообще, отдайте мне ключ.

Поднявшись, Адэр протянул руку:

— Идём.

— Куда?

— Со мной. В гости.

— Я не хожу в гости ночью, — проговорила Малика, испугавшись, что ей придётся сидеть в чужом доме, в кругу чужих людей, пока Адэр снимает напряжение в дальней комнате. — Мне там будут не рады.

— Мне тоже. — Адэр сжал её ладонь и вынудил встать. — Где пуговица?

— Где-то. Сейчас переоденусь.

— Нет времени. — Адэр принялся подворачивать ей манжеты на рукавах. — Обо мне переживала?

Малика смотрела на его пальцы и не знала, как уйти от ответа.

— Молчишь…

Она вскинула голову:

— Конечно, переживала. Парень остался здесь, а вы сами.

— Почему ты снова в платье ракшадки?

— Потому что из старых платьев я выросла.

Губы Адэра дёрнулись в лёгкой улыбке.

— Я прикажу Макидору обновить твой гардероб.

— Как-нибудь без него обойдусь.

Адэр ничего не ответил, лишь глаза потемнели. Выйдя из дома и усевшись с Маликой в автомобиль, сказал водителю адрес и уставился в окно.

* * *

Особняк главы конфессии был ярко освещён снаружи. Вдоль забора прохаживались местные стражи в серой форме, мужчины в рубашках навыпуск (верующие?) и женщины в скромных закрытых платьях и в платочках, натянутых на лоб. Последние точно прихожанки. Манера закрывать платками лоб и обматывать концами шею была знакома Адэру: Праведное Братство являлось извращённым отростком религии ирвин, и в Авраасе все женщины походили на монашек.

Увидев Парня, толпа расступилась. Правительственный автомобиль с флажком Грасс-дэ-мора на капоте и эскорт охраны свободно заехали во двор огромного особняка. Парень заскочил на капот машины и замер.

Адэр и Эйра едва поднялись на высокое крыльцо, как двери распахнулись.

На пороге возник старый человек — Святейший Отец. Запахнув полы атласного халата, склонил голову:

— Ваше Величество! — И посторонившись, пропустил гостей в дом.

Адэр и Эйра прошли вслед за Святейшим Отцом в гостиную и расположились в креслах, обитых золотой парчой. Убранство комнаты было до неприличия роскошным и вызывающим. Мраморные с позолотой колонны, старинные картины в золочёных багетах, книжные шкафы, заставленные книгами в кожаных обложках, гигантские вазы с живыми цветами, белые напольные плиты, опять же с золотыми вензелями, — всё так и кричало: «У нас много денег, и мы не знаем, куда их деть».

Слуга в алой ливрее установил на столике чайный сервиз с ангелочками и, низко поклонившись сначала Адэру, затем хозяину, удалился.

Наверху лестницы, ведущей на второй этаж, появилась молодая женщина. Сделала реверанс, но спускаться в гостиную не стала.

— Моя дочь Мида, — сказал Святейший Отец, небрежно махнув рукой, и обратился к Адэру. — Кофе мы не пьём, слуга сейчас заварит свежий чай.

— Не стоит беспокоиться.

Святейший поправил полы халата:

— Что вас привело ко мне в столь ранний час?

Ранний… Он прав, скоро рассвет. Адэр посмотрел на тапочки Святейшего. Вряд ли глава конфессии в таком виде проводил тайное собрание. И вряд ли успел переодеться. Открыл двери сам, как бы давая понять, что ничего и никого не прятал. И это подозрительно. Другой, за кем не водился бы грешок, привёл бы себя в порядок и извинился за то, что заставил ждать.

Адэр посмотрел на Миду. Халат неправильно застёгнут — пуговицы не в тех петлях и одна пола выше другой, — поэтому видна прозрачная ночная сорочка. Волосы торопливо заплетены в косу, лицо красное, опухшее. Вид, в котором женщина явилась на глаза правителю, свидетельствовал о сильном волнении и спешке. Миду не интересовал правитель, ей надо было слышать, что говорит отец.

Слуга принёс заварочный чайник и, повинуясь жесту хозяина, удалился.

Не дождавшись ответа, Святейший перефразировал вопрос:

— За что мне такая честь принимать в своём доме короля?

— Хочу выразить вам соболезнование в связи с вашей утратой храма и ценных реликвий.

— Благодарю. На нашу долю выпало тяжёлое испытание. Нам всю жизнь носить траур и плакать.

Мида всхлипнула.

— Простите, муж моей дочери погиб на пожаре. Мида, иди рыдать в спальню.

— Это точно ваша дочь? — спросила Эйра.

— Конечно. Есть сомнения? — грубо произнёс Святейший. — Простите, Ваше Величество. Я выпил успокоительное, ещё не подействовало.

— За что вы злитесь на дочь? — поинтересовался Адэр.

— Я зол на её мужа. Этот гадёныш женился на ней, когда я лежал в коме.

— Папа!

— Я сказал: иди к себе! — крикнул Святейший, посмотрев через плечо, и вновь устремил взгляд на Адэра. — У меня была травма головы. Он думал: я не выживу, а я выжил. Открываю глаза, и что я вижу? Моя дочь уже брюхата.

Мида разрыдалась:

— Папа! Прекрати!

Святейший развёл руками:

— Куда деваться? Пришлось признать голодранца зятем и взять сторожем в храм. И что? Храма нет, иконы сгорели, мощи обратились в прах, многолетние труды превратились в пепел.

Стиснув кулаки, Мида затряслась:

— Это нечестно!

— Я знал, что этот тип доведёт меня до ручки и смоется.

— Он погиб, папа! Он мёртв и не может за себя заступиться.

— Мне хватит одной заступницы, — бросил Святейший через плечо и обратил взор на Адэра. — Он впустил олардов в храм. А может, сам с ними сговорился, поджёг и не успел выбежать. Он ненавидел меня.

Мида закрыла уши руками:

— Я не могу это слушать.

— Иди к себе!

Содрогаясь от рыданий, Мида скрылась из поля зрения.

— Знаете, сколько детей умирает каждый час? — произнесла Эйра. — Их жизни уносят болезни, несчастные случаи, убийства. Так обращаться с дочкой, как вы, может только идиот.

— Малика… — произнёс Адэр.

— Ваше дитя страдает, а вас волнуют какие-то кости, картинки и словоблудие на бумажках.

— Да как вы… — начал Святейший и, скривившись, обхватил горло ладонью.

— Вы слепой, чёрствый, эгоистичный человек. Для вас важнее сгоревшая мишура, а не ваша дочь. Ей вырвали сердце, а вам плевать. А теперь на миг представьте, что она пришла к мужу, принесла ему поесть, задержалась и погибла вместе с ним. Вы сидите здесь, посреди этого убранства, прижимаете внука к груди и не знаете, как ему сказать, что его мама с папой отправились на небеса, — выпалила Эйра на одном дыхании и, переведя дух, спросила: — Плакать не хочется?

Святейший потёр горло.

Эйра встала:

— Мне противно здесь находиться. Извините, Ваше Величество. — И выйдя из гостиной, хлопнула дверью так, что задрожали стёкла, покрытые золотым рисунком.

Святейший облокотился на колени и уставился в пол:

— О чём вы хотели со мной поговорить, Ваше Величество?

— Я знаю, кто виноват в пожаре.

— Неужели?

— Я не скажу вашей дочери, что её муж погиб из-за вас.

Святой отец уткнулся лицом в ладони:

— Это несчастный случай.

— Когда-то мне сказали, что я возомнил себя Богом. Это неправда. Бог прощает ложь, а я нет.

Святой отец отвёл руки от лица:

— Я не причастен к его смерти.

Перед внутренним взором Адэра возник архив в его замке:

— Деревянные стеллажи, старая проводка, мутные лампы под высоким потолком, в проходах полумрак… Нужен фонарь, керосиновая лампа или на крайний случай свеча, чтобы увидеть на бумагах тексты. Стопки, стопки… Куда поставить лампу? Или свечу? Надо освободить место на полке. Свеча падает. Или лампа?

— Вы думаете, что там был я? Это не я.

— Конечно, не вы, муж вашей дочери. Ради неё он был готов на всё. Хотел выслужиться перед вами, завоевать вашу любовь.

— Это несчастный случай.

— Я пытался вспомнить, почему вы храните предсмертные исповеди. И вспомнил. Ваш святой держит в пятой руке зеркало — чистые помыслы. В шестой руке яйцо — символ новой жизни. Все человеческие грехи должны остаться в этом мире, чтобы новый мир был кристально чистым. Чтобы прошлое не имело власти над душой, рождённой где-то там. Уничтожить предсмертные исповеди — одно и то же, что уничтожить последнюю беседу с Богом и лишиться его прощения. Если вы верите в это, представляю, как вам плохо.

— Не представляете. Мы говорим: кайтесь, ваше раскаяние должно быть искренним, и лишь тогда перед вами откроются золотые ворота, только тогда вы войдёте в мир, похожий на цветущий сад. Там поют птицы и распускаются цветы. И что теперь? Тот мир стал грешен, как и этот.

— Придумайте другой мир, — сказал Адэр.

Святейший потёр глаза:

— Это не придуманный мир.

Адэр еле сдержал усмешку:

— С вашей стороны было крайне неосмотрительно хранить исповедь главы конфессии времён Зервана с остальными бумажками.

Святейший поднял голову:

— В архиве не было его исповеди. Её вообще не было. Святейший Отец добровольно отправился в ад.

Адэр опешил:

— А что там было?

Глаза Святейшего наполнились слезами.

— История разрушения Грасс-дэ-мора. Ужасная история, жестокая история. Её никто не должен знать. Вам попал в руки документ заговорщиков, и мы догадывались, что рано или поздно вы захотите узнать правду. Мы боялись, что вы вернёте морун. И начнётся война.

— История уничтожения древнего народа.

— Да.

— Вы сожгли и успокоились.

— Это был несчастный случай.

— Оларды или несчастный случай?

— Оларды.

— Вы рано перестали бояться. — Адэр придвинулся на край кресла и, наклонившись вперёд, проговорил еле слышно: — Если к концу дня в столице не восстановится порядок, я обвиню вас в государственной измене и объявлю вашу религию вне закона. Я прикажу снести ваши храмы и сжечь ваши дома. Для ваших женщин освобожу психлечебницы, детей отправлю в сиротские приюты, для мужчин открою новые тюрьмы. И я буду не я, если не уничтожу вас, как вы уничтожили морун и династию Грассов.

— Я всё сделаю, — промолвил Святейшество тихо.

— Не слышу.

— Я сделаю всё, чтобы сохранить мир и нашу веру.

— Ходите, Святейший Отец, и оглядывайтесь. Я буду следить за каждым вашим шагом. Я знаю, на что способны ирвины, и со мной такой номер, как с Зерваном, не пройдёт.

— Я вас понял.

— А теперь идите к дочке, обнимите и сделайте вид, будто любите её.

— Я люблю её.

— Она этого не знает.

Покинув дом, Адэр сел в машину и посмотрел на Эйру:

— Покатаемся ещё?

— Поедем к олардам? — спросила она.

Адэр кивнул и дал водителю адрес.