Кадр девятый. Франко Дзеффирелли
Кадр девятый. Представляем, что на экране творение Дзеффирелли - тонко, прозрачно, и надо смотреть и слушать, не отрываясь. И все равно останется ощущение, что ты чего-то не понял. Прекрасное ощущение, если вдуматься.
Они выдержали одно отделение. И, пережив шквал ничем не заслуженных по обоюдному мнению аплодисментов, переглянулись и дружно встали с места. И так же дружно пошли в сторону гардероба.
- Надеюсь, Жорж нас простит, - Степан принял из неодобрительных рук гардеробщицы пальто. Автора оперы он узнал из программки. И имя его почему-то веселило. Жорж Бизе. Вместо жемчуга перед глазами стояло пирожное.
- Главное – завтра деду отчитаться, - вздохнула Тура, поворачиваясь спиной. – И побольше восторга, Степан Аркадьевич.
- Восторг будет, - пообещал он ей жарким шепотом на ухо.
В ресторане Степка ел. С аппетитом – ибо отсутствие оного не страдал ни при каких обстоятельствах – такой подлый организма. Только вот вкуса не понимал. То есть, понимал, что вкусно, но как именно – нет, не различал. Ту напротив поковыряла жульен, выпила две чашки кофе и один мартини. И теперь допивала второй. Разговор не клеился, несмотря на усилия обоих сторон. Взгляды становились все тяжелее, а паузы дольше.
- Все, – Степан отодвинул тарелку. - Я вызываю такси.
- Давай.
Кажется, в голосе Ту слышалось облегчение.
И кому нужна была эта обязательная программа?
В машине они держались за руки.
Какие у нее холодные пальцы. Ледяные. Потерпи. Скоро согрею.
Гостиница небольшая, частная, два этажа. Уютная и без лишних формальностей.
Ключи с пластиковой биркой. Зеленый ковер лестницы и коридора. Номер шестнадцать. Его полевой номер. Хороший знак, точно.
Он бы взял ее прямо тут, у входной двери. Он бы прижал ее к этой двери. Но Ту выскользнула из его рук.
- Мне нужно в ванную.
Девочкам всегда нужно в ванную, это факт.
*
Не к чему было придраться. К опере придираться бессмысленно - как известно, в этой области мы впереди планеты всей. Или это про балет? Неважно.
Ресторан – приличный, не из дешевых – интерьер, обслуживание, кухня. Гостиница – вполне милая с виду, номер уютный на беглый взгляд.
Тура оперлась руками о края раковины. И сантехника хорошая. И постельное белье наверняка чистое. И Степка просто красавчик сегодня – дамы в опере на него косились со всех сторон. Такие атлетически сложенные парни в прекрасно сидящем костюме и с копной роскошных черных кудрей не часто в опере бывают. Там все как-то больше иной… контингент.
В общем, придраться не к чему.
А хочется.
Потому что вдруг - страшно. Потому что ничего хорошего от близости не ждала.
Какой у нее был секс со своей первой и неземной любовью - Тура теперь и не помнила. Зато помнила омерзение, до рвотных спазмов – когда застала их. И потом ее долго преследовала мысль, что и саму Туру зачали вот так же - неприглядно. Дебелые трясущиеся женские бедра и бледная мужская задница. Волосатая. А она не замечала, что у него была такая.
Как же это отвратительно, грязно и некрасиво. А она, Тура – фригидна. Так проще думать. Чем считать, что вот это нелепое и омерзительное – та самая любовь. Ради которой люди делают кучу глупостей. Страшных глупостей. И даже гадостей. И даже…
И даже история с этим якобы или не якобы режиссером не удивила. А показалась очередным звеном в цепи событий, говорящих об одном: Тура Дурова и секс – такой, о каком пишут в книжках – несовместимы. Или она все-таки фригидна. Наверное.
Только вот собственная реакция на Степку вопила об обратном. От него что-то таяло внутри. Что-то твердое и замерзшее только от того, что смотрела на него – таяло, как сливочное масло на сковороде. И становилось тепло и сладко.
А теперь что – теперь все и сломается. Опрокинется. Все ее иллюзии и сладкие мечты. Все кончится этим – трясущимися ногами и волосатой задницей.
А у него гладкая. И красивая. Видела же.
Тура прижалась затылком к холодному кафелю. Паника накатила, все взбаламутила и отступила, оставив простую и четкую мысль.
Она не хочет секса. Она хочет любви.
Всегда хотела и никогда не получала.
Стук в дверь заставил вздрогнуть.
- Ту, ты скоро?
- Сейчас, - поняла, что говорит шепотом. – Сейчас, в порядок себя приведу.
- Ты и так в порядке! Открой.
- Степа, ты хочешь быть весь в красной помаде? – она пыталась собраться с мыслями. – Сейчас косметику уберу, чтобы тебе меньше пришлось есть. Десять минут.
- Открой. Немедленно.
И она поняла сразу, что больше он просить не будет. А объясняться наутро с персоналом по поводу сломанной двери не хочется.
Тура неохотно повернула защелку. И едва успела выпустить ее из пальцев – дверь резко открылась.
Он снял пиджак и расстегнул пару пуговиц на белоснежной рубашке. И был так красив, что даже казался ненастоящим. Как из кино или с рекламы на развороте «Вог».
И в ту же секунду парень с обложки «Вог» поцеловал ее.
Тура не успела пискнуть, охнуть, передумать – и ураган настоящего, живого и страстного поцелуя унес ее ото всех ее сомнений.
Они же еще тогда совпали. Вплоть до пломбы на верхней шестерке. А теперь - и всем остальным совпали. Ритмом сердцебиения и чередой вдохов и выдохов. Дрожью тела. А более всего они совпали взаимной и дикой жаждой. Потребностью друг в друге.
- Ты похож на вампира, - необходимость в воздухе одержала верх над желанием целоваться до умопомрачения. И теперь Тура пыталась отдышаться. И любовалась на уделанного помадой Степана. Он смотрел на нее абсолютно черными глазами, в такой же тщетной попытке усмирить дыхание. А потом резко оттер тыльной стороной алый с губ и подбородка.
- Тура, скажи только одно. Замок на спине или сбоку? А еще лучше - расстегни сама. Жалко будет… если порву.
Они молча смотрели друг на друга. Дыхание чуть успокоилось и тут же совпало снова по ритму. Тура медленно подняла руку на уровень груди. Собачка замка легко скользнула вниз до самого бедра, платье послушно поехало в том же направлении, слега на бедре задержавшись. Но Тура помогла ему. И – вот.
Под ним все тоже черное – чулки на кружевной резинке и скромный гарнитур из атласа. Чем богаты, Степан Аркадьевич. Нравится?
Вместо ответа ее подхватили на руки. Прижал так крепко, что у нее перехватило и совсем сбилось дыхание.
- Я постель разобрал.
Романтик, блин.
Она была похожа на зефир – когда освободил от одежды. Все это черное Степке не нравилось на ней – вызывало ненужные ассоциации, и потому шустро смел вон. А без него Тура была невозможно хороша. У нее не только на плече кожа совершенно молочная и чистая – она везде такая. За исключением тех мест, где кожа розовая. Мягкий, нежный и гладкий на ощупь, пышный и сладкий на вкус бело-розовый зефир – вот что такое голая Ту в постели. И он чувствовал себя добравшимся до кондитерской сладкоежкой. И не мог оторвать от нее губ и рук, прерываясь только на то, чтобы стаскивать с себя в перерывах между поцелуями одежду. Трусы стаскивал, не сводя жадного взгляда с ее груди. Образцовый пышный белый упругий зефир. И совершенные розовые ягоды на нем. Сознание окончательно и даже радостно сделало ручкой, передав управление древним первобытным инстинктам.
С каждым поцелуем, с каждым прикосновением – все более и более смелыми – между ними становилось все жарче и жарче. И, когда этот жар уже можно было вынести, только став вместо двух – одним, вдруг…
- Степочка…
И если бы вдруг он не расслышал – ладонью в плечо.
Что, черт возьми, не так?! В такой момент? Тебе же тоже хорошо?!
- Степушка… - она тяжело дышала ему в шею. – Пожалуйста… Нам нужно сделать кое-что… Иначе… я не смогу…
- Все нормально, - собственный голос царапал горло. Не до разговоров сейчас! – У меня есть… средства защиты. Не переживай, надену.
- Степа, я не про это!
А о чем еще тогда можно говорить в такой момент?!
- Степочка… - ему совсем не нравились ни тон, ни ее спрятанное в изгиб его плеча лицо. – Степа, сделай, пожалуйста, одну вещь. Я без этого не могу… Не могу заниматься сексом.
А вот это ему не понравилось совсем. Что нужно сделать? Такого особенного, что об это надо заранее договариваться? Прокукарекать три раза? Надеть маску Бэтмена.? Говорить по-немецки? Тура, что у тебя за капризы?!
- Степка… - она крепко обнимала его за шею и часто дышала. – Скажи, что любишь меня.
Если бы на него сейчас вылили ведро ледяной воды, он бы опешил меньше. Не успел ничего ни обдумать, ни даже выдать свое изумление хоть каким-то звуком, как она зашептала - горячо, торопливо.
- Это ничего не значит, не бойся! Это просто… ну, как игра. Притвориться. Просто притвориться. На сегодняшнюю ночь. Просто скажи, что любишь меня. На сегодняшнюю ночь. Завтра мы обо всем забудем.
Степка молчал. Он не то, что думать – дышать забыл. Лучше бы ведром воды, ей-богу. А Ту шмыгнула носом и продолжила.
- Понимаешь… Я без этого не могу… Я не могу… просто так. Не могу и все – я себя знаю. Просто притворись на несколько часов. Что ты меня… что я для тебя… что у нас все по-настоящему. Притворись. Понарошку. Завтра мы обо всем забудем.
И тут ведро ледяной воды все же вылилось. И дыхание замерло совсем. Степан поднял голову, но видел все равно только светлую макушку и часть лба.
Девочка. Бедная девочка.
Притворись… Скажи, что любишь … Я без этого не могу…
Он никак не мог предположить. Что возможен такой резкий переход – от острого возбуждения до острой же – но боли.
Ее потребность быть любимой – пусть любимой иллюзорно и лишь на словах… пусть только на несколько часов… эта потребность просто драла острыми когтями все внутри. Впервые чужая боль, чужая жажда, чужое одиночество вдруг взяли – и стали его. Как это случилось? Он не знал. Но остаться в стороне, отстраниться – уж не мог.
- Степа… - ее голос звучал совсем нерешительно. Вопросительно. Виновато. Умоляюще. – Степка…
- Я люблю тебя, - и что-то горячее вдруг плотным потоком наполнило его всего. – Люблю, слышишь?
Она всхлипнула.
- Это игра, Степочка, помнишь? Только на одну ночь, помнишь, да?
Он едва заметно кивнул. А потом поцеловал – как-то совсем иначе, словно его слова, которые на несколько часов, понарошку и ничего не значат – эти слова что-то поменяли между ними. Что-то неуловимое, но, черт побери, важное!
- Ответное признание будет? – он не мог дальше целоваться, не получив ответ.
- Нужно?
Теперь она не прячет лицо. Смотрит прямо в глаза. А такими ярко-синими, как ее, можно смотреть очень серьезно. И прямо в душу.
- У нас же есть только несколько часов. Давай оторвемся по полной, Ту. Все равно завтра утром счет на табло обнулится. Говори.
У него резкий голос. И улыбка, в которой есть нежданная горечь. И решимость.
- Я тебя люблю, Степа.
- Вот и хорошо. Доказывай давай.
И тут как пошла доказательная база…
Между ними до этого горячо. А теперь – кажется, отпустили все тормоза и сняли все запреты. У них есть эта ночь. Ночь, в которую можно все. Везде гладить, все трогать, везде целовать. Говорить все, что угодно. Завтра счет на табло обнулится, так почему бы и не оторваться здесь и сейчас? И они отрывались.
Степка с изумлением понял, что вполне способен говорить во время секса. Правда, он не помнил, что именно говорил. Кажется, какую-то похабщину напополам со слюнявыми нежностями. Не помнил. Но Туре нравилось. И она в ответ что-то шептала на ухо, хрипло и прогибаясь под ним. Что-то обжигающе горячее – жаль, он не помнил потом, что. Но оно Степке тоже определенно нравилось.
У него довольно давно не было женщины, так что с какого-то момента он мог думать только о собственном удовольствии. И ни о чьем больше. Но, видимо, у Туры не было сладкого тоже давно – потому что она тоже думала только о своем удовольствии. И поэтому у них получилось, да. С первого раза. Разошлись в полминуты в ее пользу. Ощущения – нереальные. Умереть – не встать. Ну правда – не встать. И не ерзай подо мной.
*
Самым удивительным оказалось то, что, отдышавшись, Степка осознал, что все еще голодный. По бело-розовому зефиру голодный - несмотря на то, что они только что такое творили… Ну, вообще в подобных гостиницах звукоизоляция должна быть хорошей.
Он приподнялся на локте. Ту уже перестала ерзать и притихла. И смотрела каким-то напряженным взглядом. Да ладно, тебе же было хорошо.
- Ты жива, любимая? - он легко поцеловал ее в кончик носа. И, не пойми как, но почувствовал ее улыбку. И как она тихонько выдохнула.
Ты чего, Ту, у нас время до утра.
- Я тебя люблю, Ту.
Само произнесение этих слов приносило какой-то извращенный кайф. По идее, важные слова. Очень важные. Но они имеют ограниченный срок действия. И можно уйти в полный отрыв. Совсем оторваться от земли. От правил, разумности и прочей чуши.
Кажется, он пьян. Чем-то, гораздо более сильным, чем алкоголь.
- А ты меня любишь?
У нее удивительная улыбка. И теперь даже глаза в эту улыбку включились. Ярко, искристо.
- Я тебя очень люблю, мой Степка, - тонкие запястья прижались к его затылку. - Люблю сильно-сильно. Я буду любить тебя вечно… - а потом тихо-тихо. – До завтрашнего утра.
Он не хотел ничего слышать про завтрашнее утро. Не теперь. И поэтому поцеловал. И понял, что, в общем-то, можно продолжать. Он готов. Готова ли она? Или подбросить дровишек?
- Знаешь, что?
- Что? – она приняла его слегка поддразнивающий тон. И пока старательно игнорировала движения его пальца от ключицы вниз. Ну сходит он с ума от этого бело-розового зефира, что уж тут поделаешь? Безупречное сочетание белого и розового. И, кстати, не только на груди. Так, ладно. Нижний зефир рассмотрим чуть позже. А пока можно любоваться, как здорово смотрятся его смуглые руки на ее белой груди. Просто одно для другого делалось – явно.
- У нас будут очень красивые дети.
Он всем телом почувствовал. Как она вздрогнула. Как задержала дыхание. В глаза смотрела, не мигая.
- Дети?!
- Конечно! - кивнул со всей возможной серьезностью. – У нас карт-бланш на эту ночь. Давай, Тура, жги!
Она еще какое-то время смотрела на него. А потом произнесла уверенно.
- У нас будет мальчик – с такими же черными кудрявыми волосами как у тебя.
- И твоими синими глазами. А у дочки будут твои мягкие светлые волосы.
- И твои карие глаза.
Офигенная игра. От нее кружилась голова. От нее перехватывало дыхание. От нее… от нее было так сладко внутри, как никогда. Они сами себе устроили это. Чудо. Ночь, когда можно все.
Это самое все они себе и позволили. Ночь чудес закончилась ближе к пяти утра. Потому что просто уже не осталось сил – причем именно у Степки. Тура что-то нежно чертила на его груди, и ворковала что-то.
- Знаешь, любимая, наверное, я больше не в состоянии. И в состоянии… - зевок. – Нестояния.
- Спокойной ночи, любимый.
Именно так. Любимый. Любимая. Ночь пока еще не кончилась, и можно все. И заснуть, крепко обнявшись – тоже.
*
А с рассветом все стало как раньше. Позднее и от того немногословное утро. Они приняли душ по очереди, оделись, Тура намазала лицо прихваченным из дома увлажняющим кремом – зимой кожа сохла немилосердно. Степан вызвал такси. На обратной дороге они молчали.
Они же пообещали друг другу все забыть. Забыть то, что говорили и в чем признавались всю ночь. Этим и были заняты по дороге домой. Получалось скверно. У обоих.
*
- Ты совсем всякий стыд потеряла?! – Елена стояла прямо напротив двери, уперев руки в обтянутые цветастым шелком халата бедра. – Где ты шлялась?
Дом. Милый дом. А впрочем, чего еще ждать от Елены?
- Тебя не касается, - Тура умеет говорить с матерью ровным тоном, что бы та не несла. Годы тренировок. – Деда я предупредила.
- А завтрак кто ему будет готовить?! Старый человек, ему нужно регулярное питание!
- Ты же дома. С твоими грандиозными кулинарными способностями не составит труда сварить кашу и заварить чай.
- Ты вообще не думаешь о деде!
- Он еще и твой отец, между прочим.
Елене Павловне не нашлось, чем парировать. И поэтому она переключила внимание на молча пристраивающего на вешалку одежду Степана
- Господи, стыд-то какой. У нас приличный дом, а ты… ты… проводишь ночи с квартирантом, а потом являешься наутро как ни в чем ни бывало! Ни стыда, ни совести!
Это было абсурдно даже по меркам Елены. Уж кто бы говорил… И, по-хорошему, отвечать ей не стоило. Вот Тура явно не собиралась. А Степан решил, что без внимания такие возмутительные заявления нельзя оставлять. И поэтому взял вот – и поцеловал Ту. Прямо на глазах Падлны и прямо в губы. А самым замечательным стало то, что девушка ему ответила. Не просто позволила себя поцеловать, а поцеловала в ответ. Так, как целовала ночью.
Стоп. Главное - не увлекаться.
Казалось, Елена вот-вот лопнет от переполнявших ее чувств. Надо уходить из зоны поражения.
- Мне через час на тренировку, - Степка не мог никак отпустить Ту, придерживал за талию. - Покормишь завтраком?
- Хорошо, - она кивнула и вдруг улыбнулась. – Сейчас только переоденусь, к деду загляну. Тебе как обычно?
И он тоже кивнул и улыбнулся. Что-то между ними изменилось. Но насколько сильно – это они осознали гораздо позже.