11

Дворец! Собственный дворец! Почему-то это радовало больше, чем владение целой страной.

Отсюда он был виден как на ладони — лучи яркого дневного солнца заливали его и можно было рассмотреть все детали постройки. Определить, к какому архитектурному стилю он относится, было невозможно. Похоже, строить его начали вон с той, торчащей на правом фланге огромной и неуклюжей круглой башни из грубого серого камня. Потом к этой башне кто-то прилепил стену из белого камня с фигурными зубцами. А дальше, видимо, пошло-поехало. Полукруглые высокие окна, квадратные маленькие окошки-бойницы, балконы с колоннами, крошечные балкончики — похоже, для цветов, но цветов на них не было, красная черепичная крыша, крыша, покрытая жестью… Гармонии при этом всем не было никакой. Зато в оригинальности дворцу отказать было никак нельзя!

Впечатление полного и бесповоротного хаоса усиливал парк, из которого дворец и торчал. Парк выглядел ощетинившимся и диковатым — буйная зелень, высокие раскидистые деревья и с трудом угадываемая планировка. Но, возможно, это впечатление при взгляде издали. Бывают же такие нарочито дикие сады — в Англии, что ли. Они делают вид, что процветают сами по себе, без всяких садовников.

Но вблизи парк выглядел еще более лохматым и неухоженным. От ограды его — местами каменной, местами деревянной — остались одни руины. А деревянные ворота, через которые мы проехали внутрь, непонятно на чем косо висели на столбах, будто оторванные бурей. Деревья росли как попало, угрожающе раскидывая ветки, будто нападая на путника, газоны и лужайки поросли сорной травой. Розы одичали — цветы были мелкими — правда, горели ярко-красным огнем. Но вряд ли кто решился бы полезть за ними в цепкие, колючие заросли.

Да, дворец и парк были неидеальны, никакой не Петергоф и даже не Версаль. Но зато это мой личный дворец! Я — хозяйка всей это роскоши. Ну ладно, не роскоши, а дикой причудливости и беспорядка… И не хозяйка, а хозяин.

Но главное, что было у дворца — море! Дворец стоял на берегу полукруглого залива, и бесподобного цвета синева раскинулась между далеким правым зеленым и левым скалистым мысами.

По пыльной булыжниковой дороге телега прогрохотала ко входу во дворец: это были три высокие парные стеклянные двери, разделенные колоннами. Большая часть стекол в дверях была выбита. Тут телега остановилась.

— Приехали! — сказал Мерлин.

Мы с Мерлином слезли с телеги и забрали каждый свое обмундирование.

Мерлин потер бок:

— Отвык я ездить по ухабам.

Наверное, он всегда — крутанется магически — и уже там где надо очутится.

— Теперь вам так ездить придется, пока посох не почините, наверное? — сказала я.

Старик только хмыкнул недовольно.

Телега укатила по аллее вдоль дворца куда-то налево. А мы по мраморным ступеням поднялись на широкое крыльцо. У колонн сидели две статуи: дракон и лев. Лев! Прям как мое новое королевское имя. По-моему, это намек на то, что дворец мне рад. Я подмигнула льву, когда мы входили в распахнутые центральные двери.

А потом заметила нечто, что заставило меня шагнуть обратно на крыльцо. Над крыльцом, прямо над входом, на пике висели… полосатые бело-голубые, с серебряным галуном, штаны — выцветшие, обтрепанные, и галун оборван. Кто-то совсем оборзел — сушит свои штаны на королевском крыльце!

Ох, я их! Заставлю снять прямо сейчас!

Я забежала внутрь, оказавшись в огромной зале, стены которой были украшены позолоченными и потемневшими от времени деревянными финтифлюшками.

— Мерлин! — крикнула я старику, который топал по направлению к лестнице, видневшейся справа в глубине. — Там оскорбительные штаны! На крыльце! Кому велеть, чтобы их сняли?

— Какие еще штаны? — обернулся, поморщившись, Мерлин.

— Голубые. Полосатые. Это ж хулиганство! Неуважение! Оскорбление даже…

— Ты про флаг Гольштании?

— Про флаг Гольшта…

…штании. Поэтому штаны?

— Это флаг? — не поверила я.

Мерлин зашагал дальше, размеренно рассказывая:

— Флаг придумал пять веков назад король Станислазь Первый. Он сказал, что нет ничего важнее штанов. Армия без них сражаться не сможет, повар без них не приготовит обед, а король без них ни покажется людям на глаза, а значит, у этих людей не будет возможности выказывать ему свое почтение.

С этакой логикой можно и флаг-ночной горшок обосновать.

Мы шли по пустынной гулкой зале к видневшейся вдали большой лестнице. Высокие французские окна были пыльными, так же, как и портьеры, их украшавшие. Паркет был затерт до исчезновения лака, неровные иссохшиеся плашки скрипели под ногами.

Мерлин оглядывался недовольно:

— И где их всех носит?

Действительно, ни слуг, ни стражи, ни кто там еще должен толпиться в обычном дворце — никого не было.

В больших вазах на консольных столиках стояли пыльные засохшие, когда-то очень пышные, букеты. В мутных стеклянных графинах давно высохла вода. С больших люстр серыми клоками свисала паутина.

Мерлин запнулся о металлический поднос, валявшийся на полу, отпнул его в сторону:

— Распустились! Всего три года без короля — и они совсем о службе забыли!

Я приблизилась к висевшему между окон давно не чищенному, с потемневшей от времени фольгой, зеркалу, и рассмеялась. Выпуклый огромный панцирь не по размеру, из которого торчат тонкие ручки в клетчатых рукавах, и — усы на лице! Да еще меч в руке вполовину моего роста. Да я будто с маскарада.

В раскрытом окне что-то промелькнуло. Я оглянулась: никого. А потом мимо следующего окна прошествовал голый мужик. Вот это уже точно не может быть никаким флагом или даже гербом. Хулиганство в чистом виде!

— Ох… — обалдела я и заикнулась. — Охрана!