18

Я вышла, закрыла замок на ключ и оставила его в замке — чтобы даже через скважину никто не подсматривал. И прошла к Ля Гушу, который сидел в одевальне и быстро, ловкими движениями шил мои одежды для коронации.

Я сообщила, что она будет в шесть, а он сказал, что уже знает и что успеет к шести. Правда, вид у него при этом был обеспокоенный, и я взялась ему помогать.

Мы проработали вдвоем целый час с полпятого до полшестого — и наряд был готов.

Я ушла в спальню, облачилась в него, а когда вышла, Ля Гуш, в нетерпении ожидавший в одевальне, захлопал в восторге в ладоши, а потом подвел меня к большому зеркалу в тяжелой резной раме, стоявшему у окна.

Из зеркала на меня глядел юноша-принц из диснеевских сказок: тонкий, высокий, в прекрасно сидящей одежде и в туфлях с бантами. Глубокого синего оттенка бархатный камзол с золотой вышивкой, вишневые штаны, сливочного цвета шелковые гольфы, подвязанные под коленом синими атласными лентами.

Я крутанулась туда-сюда, засмеялась:

— Неплохо.

— И это еще не все! — торжественно сказал Ля Гуш, взял стул и, забравшись на него, полез в самый верхний отдел самого большого шкафа. Спустился он с золотой коробкой, перевязанной голубой лентой, в руках.

— Подарок Пудовику от его невесты.

— У Пудовика была невеста? Он с ней вместе сбежал? — поинтересовалась я. Люблю всякие любовные истории. Поэтому смотрю даже самые захудалые ромкомы (романтические комедии, то есть — это терминология их обожателей).

— Смею предположить, — сказал Ля Гуш, — что сбежал он, скорее — ОТ нее.

Ля Гуш поставил коробку на большой золоченый туалетный столик с тремя зеркалами, развязал бант и откинул крышку. Я подошла. В шкатулке выстроились какие-то золотые баночки и плашечки, в кармашках с внутренней стороны крышки прятались кисточки, щипчики, ножнички и другие косметические принадлежности.

— Косметический набор, — объявил Ля Гуш. — Пудовик велел его спрятать с глаз долой, так что — он новый и к вашим услугам.

— Похоже, он не очень любил свою невесту, — сказала я.

— Она была не в его вкусе, — мягко сказал Ля Гуш и поставил в коробку флакон с клеем для усов: — Чтобы под рукой.

Он пригласил меня сесть на пуф около столика и накинул на плечи простыню. Отвинтил крышку золотой баночки, аккуратно нанес мне на щеки какой-то приятно пахнущий лепестками роз крем, потом взял из большой пудреницы пуховку и щедро напудрил мое лицо розовой-прерозовой пудрой. Потом скакнул к длинному узкому шкафу, стоявшему недалеко, распахнул его дверцы — и я увидела там кучу деревянных болванок, на некоторых кучерявились парики, другие блестели гладкими лысинами. Париков было всего штук пять, зато они были разных цветов: белый, голубой, желто-одуванчиковый, зелено-изумрудный, серебряный-персеребряный и даже ярче всех сиявший золотой.

Еще и парик положен? Килограмма пудры мало для королевской красоты?

— Выбор небольшой, — извинился Ля Гуш. — Пудовик увез свои самые любимые… Синий, розовый, фиолетовый… Ах, да, еще были красный, вишневый и цвета морской волны.

— Это были его любимые? — покивала я.

— Да. Особенно морской волны.

Пудовик, похоже, был колоритной персоной и в прямом смысле.

— Я бы рекомендовал этот, — сказал Ля Гуш, снимая с полки болванку с голубым облаком. — Он будет хорошо сочетаться с камзолом.

— И я буду в нем как Мальвина, — сказала я.

— Кто? — не понял Ля Гуш.

— Девочка с голубыми волосами, — сказала я.

Но он все равно, разумеется, не понял, о ком я. Нет у них тут сказки про Мальвину.

— Вам кажется, что именно голубые волосы делают похожим на девочку… — пробормотал он в замешательстве.

— Давай золотой, — скомандовала я. Чего там мелочиться, блистать так блистать. Буду Лев-Солнце.

Ля Гуш кивнул, принес голову с золотым руном и, сняв с нее и вытряхнув парик, накрыл им мою макушку.

Хм. А мне даже идет. Отрастить что ли волосы, завить их крупными кудрями и покраситься в блондинку? Сама-то я прямоволосая шатенка. Жаль, нет золотой краски, можно было б вообще стать Златовлаской…

Потом Ля Гуш открыл еще одну пудреницу и посыпал меня золотой пудрой и побрызгал душистыми-предушистыми духами из золотого флакона с резиновой грушей.

Я расчихалась и спросила жалким голосом:

— А король всегда должен быть напудрен и надушен?

Ля Гуш улыбнулся и утешительно сказал:

— Это только для торжеств и церемоний.

Уф. Это хорошо. Я столько косметики и в девичьем обличье не использую… И даже Инночка наша, пожалуй, не использует. Хотя кто ее знает… Но тут — для мужика!

— А парик? — Я дернула за золотой локон.

— По вашему желанию, — сказал Ля Гуш. — Когда, например, погода холодная.

Хм. Носить парик вместо шапки. Забавная идея.

Ля Гуш осторожно маленькой щеточкой расчесал мои усы и объявил, что выгляжу я блестяще и великолепно. Еще бы не блестяще — столько золота.

Ля Гуш сунул в карман моего камзола кружевной платок, потом долго шарился в ящичках небольшого комода, добыл оттуда махонькую золотую булавку с голубой бусиной и застегнул ее на жабо рубашки:

— Увы, это все, что осталось от королевских драгоценностей. Пудовик увез остальные. Правда, осталась еще жемчужная сережка. Но только одна! — Он показал мне на ладони большой жемчуг-каплю. — Не заметили в попыхах, поди. Наверное, он огорчается, что забыл ее тут.

— Он носил сережки?

— Короли любят украшения, — сказал Ля Гуш.

Спасибо, что забрал сережки, Пудовик. У меня даже уши не проколоты. А кто знает этих извергов, вдруг сережки — обязательная часть этикета, вроде кольца в носу у вождей некоторых индейских племен?

Часы на камине в приемной мелодично прозвонили четверть. Ля Гуш, спохватившись, вынул из сюртучного кармана часы на цепочке:

— До церемонии пятнадцать минут. Пора спускаться в парадную залу.