36

Не передрались ли там господа советники? Но они не только не передрались, они даже не спорили — и вообще не разговаривали. Все, кроме герцога, сидели, нахохлившись, за столом. Герцог, стоя у окна, рассеянно смотрел вдаль.

— Вы пришли к какому-либо решению? — громко спросила я.

— Нет, — сказал герцог, оборачиваясь.

Вот и что толку от совета? Оставить их сидеть тут, пока не измыслят, где взять денег? Или отправить их зарабатывать деньги, может?

Откуда вообще в этой стране казна пополняется? Налоги с бедных крестьян поди? Надо бы все разузнать.

— Хорошо, — сказала я. — Можете быть свободны.

Надо же, как быстро обладание властью меняет язык — я разговариваю прям как генерал какой-то.

Рюменпуш и Шпагавон, будто школьники, заслышавшие звонок с урока, радостно повскакивали, и пробормотав вежливое:

— Приятного дня, ваше величество! — повыскакивали из залы.

Инженьер робко и грустно вопросил:

— А как же дирижаба, ваше величество?

— Я что-нибудь придумаю, — пообещала я.

Инженьер, обрадованный, ушел. Мерлин проворчал:

— Из-за каких-то дорог не пускать такую великолепную новинку!

— Я же сказал, что придумаю что-нибудь.

— Ограбишь кого? — скептически сказал Мерлин.

— Может быть, — с вызовом ответила я.

Грабить надо самых богатых. Не то что Робин Дуб ихний — едва капустой на обед пробавляется.

А кто у нас самый богатый? Наверное, я. Все же я король.

Мерлин ушел, а герцог задержался.

— Вы хорошо вели совет, — сказал он. — Может, я вчера был немного груб… из-за этой вашей… юбки. Но я не хочу, чтобы Гольштания снова оказалась без главы.

Означает ли это, что он желает, чтобы я всегда была рядом? Я вопросительно поглядела в его ярко-голубые при солнечном свете глаза. Глаза опустились:

— Тем более король вы вроде бы сносный.

Какой милый комплимент. Сносный.

— Да, — кивнула я. — Вчера я поступила глупо.

— Очень.

Очень-преочень глупо — надеялась очаровать такого непрошибаемого слугу отечества.

— Подвергать себя риску разоблачения всего лишь из-за желания немного развлечься… — укоризненно произнес голубоглазый герцог.

Почему всего лишь развлечься? Может, у меня на тебя вполне серьезные планы? Я нахмурилась, глядя на него исподлобья.

— Хорошо еще, кроме меня никто вас не видел, — произнес он полувопросительно.

Так вот зачем он остался. Выяснить, не подвергала ли я опасности остаться бескорольной его родную Гольштанию!

— Никто! — с вызовом сказала я. И тут же вспомнила ошалевшее пьяное лицо Рюменпуша и усы на платке.

А еще — песню гномов. Ну, у него спрошу.

— Но вот гномы ваши, — сказала я. — Вы слышали, что они вчера пели?

— Слышал, — улыбнулся он. — Ляляля, усяся. Что-то вроде того. Обычная несуразица.

— Они же пели про усы! — ткнула я пальцем в мех под носом.

— Ну они же не пели про то, что усов нет, — усмехнулся он.

И то правда. Максимум, что все могли подумать — это что гномов впечатлили мои усы.

Но вот барон Рюменпуш… Могли ли соединиться в его пьяной голове песня гномов с моим разобла… разо-усением? Рассказывать про это герцогу я не стала, но спросила:

— А вдруг кто-то из советников догадался? Они меня близко видят…

— Наши советники дальше своего носа не глядят, — сказал де Гуз. — И не думают. Они сосредоточены на себе и своих владениях. Поэтому и денег они вам добровольно не дадут.

— А вы?

— И я не дам, — сказал он и вышел из залы.

Вот же жадина. Не ожидала, что он такой.

Я перешла в кабинет.

Утомили они меня своими государственными делами. Дома думай, где деньги взять, тут думай где деньги взять — да еще на всю страну!

Я задумчиво поглядела в окно, на лазурно-голубой морской горизонт. Пойду-ка я к морю прогуляюсь. Где это видано — приехать к морю и целые сутки к нему не показаться!

Я сбежала вниз по широкой главной лестнице. На втором этаже стоял другой стражник, который опять чем-то хрустел и, спрятав печенюшку, выпрямился по стойке смирно при виде меня. Забавно.

Внизу, кроме пары слуг, протиравших окна и пол, никого не было. Эти не обратили на меня внимания. Сквозь длинные французские окна-двери я увидела, что столов в саду уже нет, зато среди кустов виднелись полосатые цветные шатры. Не пригласил ли герцог бродячих актеров, как вчера предлагал?

Но я все равно не стала выходить на эту сторону парка, а направилась к стеклянным дверям по противоположной стороне зала. Двери не были заперты, и я вышла на идущую между цветущих, хотя и запущенных розовых кустов, мощеную старыми каменными плитами дорожку, ведущую к морю. Оно раскинулось на весь горизонт, прерываемое только купами деревьев и кустов парка.

На этой стороне парка не было видно ни души. Правда, в кустах то там, то тут слышались какие-то шорохи — но может, это ветер просто. Я быстро зашагала к морю. Дорожка несколько раз переходила в спускающиеся ступени, и вот наконец самый длинный, ступеней в двадцать, пролет привел меня к песчаному берегу.

Запах морской воды, йодяной и свежий, и шум волн, которые шурша набегали на песок, встретили меня. Ах, как здорово! Я раскинула руки и вдохнула глубоко.

Берег выгибался полумесяцем, парк находился в глубине залива. Справа — далеко-далеко в туманной дымке виднелись желтые с зеленой порослью деревьев холмы, а слева, в паре сотен метров, выкидывался из парка стеклянный рукав галереи — к стоявшему на выдававшемся в залив пирсе маяку.