39

Ля Гуш быстро переставил грязные тарелки на поднос, а потом, так же как утром, предложил выбрать напиток из ряда чайничков.

Я выбрала мяту и подумала, как забавно. Чайники у них есть — а чая нету! Откуда тогда название?

И я тупо спросила, будто трехлетняя почемучка:

— Почему чайники называются чайниками?

— Потому что неизвестно, что в них чаешь найти, — даже не моргнув круглым умным глазом, ответствовал Ля Гуш. И пояснил: — По их виду же непонятно, какой напиток у них внутри.

Обалдеть. Какое изящное объяснение. И глупое.

Я стукнула пальцем по одному оставшемуся закрытым серебряному колоколом блюду:

— Здесь тоже непонятно что чается. И что — это же не чайник.

— Здесь — понятно, — сказал Ля Гуш. — Повар испек вам на десерт лимонный кекс.

— Классно. Я даже не ЧАЯЛА, — с лукавством поглядела на него я.

— Поэтому это НЕ чайник, — парировал Ля Гуш и, взяв эскиз указа подмышку, скрылся с ним в помещении.

Что?? Ну и говорун.

Я усмехнулась и подняла крышку — на тарелке лежало крошечное, с розовой глазурью, пирожное в форме сердечка с ягодой клубники наверху. Из-под пирожного торчал розовый конвертик.

Записка от повара? Прошение о новой печи или пожелание приятного аппетита? И разве кекс мне обещали не лимонный?

Конверт был запечатан крохотной печатью с оттиском сердца. Больше на любовное послание похоже. А вдруг герцог? Сердце застучало, и я быстрее оторвала сургуч и вытащила розовую записку, чей угол пропитался маслом. Мелкие строчки гласили:

«Это пирожное я испекла для вас своими ручками, чтобы выразить свои нежные к вам чувства. Амелия Рюменпуш».

Я вздохнула. Похоже, баронесса умудрилась каким-то образом проникнуть на кухню. Вот ведь неугомонная. Я снова взглянула на пирожное. Рюшечная баронесса сама на кухне, в фартуке, у печки. Вот ведь завирает.

Глупо было предполагать, что герцог пришлет бисквит-сердечко. Да и вообще в любви признается. Да и вообще, кажется, я ему не нравлюсь. Совсем.

Вдруг чья-то короткопалая волосатая рука схватила тарелку с розовым сердечком и выкинула ее через каменный парапет, и сиплый голос сказал:

— Ф-фу! Ф-фя! — тоном невыразимого словесно презрения.

У стола стоял гном. Был он помят, будто всю ночь спал в кустах.

Я вскочила, уронив стул.

Человечек поднял на меня хмельной мутный взгляд:

— Уся? — потом запрыгнул на стол и быстро стал открывать крышки над тарелками — на одной оказался длинный бисквитный прямоугольник, украшенный с тонким желтым лимонным серпантином — вот он, мой лимонный кекс! — а потом и крышечки чайников и нюхать, что там. После каждого чайника произносилось с отвращением:

— Ф-фе! Ф-фё!

— Кыш отсюда! — сказала я решительно. Вот нахалы!

Гном надул щеки и показал на меня, потом на стол.

— Да, я все съела, — сказала я. — Это мой обед.

— Уся! Усё! — набычившись обиженно, сказал гном, спрыгнул со стола, держа в руках два серебряных колокола.

— И посуду оставьте, — строго сказала я.

Но гном вдруг с оглушительным звоном бабахнул крышками друг о друга — будто медными тарелками. Я аж зажмурилась.

А гном кинул крышки на пол, схватил рукой кекс целиком — и был таков — перепрыгнул через перила.

Как это он, с такой высоты! Я подошла к парапету и выглянула вниз: штук десять гномов стояли друг на друге, как акробаты, и доходила эта шатучая лесенка прям до балкона. Так вот как этот коротышка сюда забрался!

Наглец, откусывая кекс, уже спустился на землю. Следом стал спускаться тот, кто был на самой высоте. Ему было не очень удобно, потому что в одной руке он держал розовое пирожное, от которого, впрочем, он быстро избавился, зажевав его вместе с конвертом.

А ведь мне надо с ними поговорить, наладить контакт и отговорить продавать сырые камни Рюменпушу. А вместо того убедить опять заняться изготовлением выгодных казне ювелирных изделий.

— Гномы! — крикнула я им. — Давайте поговорим!

Человечки на миг застыли, поглядели на меня, потом забубнили дружно:

— Гого. Гугу. Ы. Ы.

«Ы» означало «нет». А что означало «го-го» было непонятно.

— Я вам еще десерта велю принести! — крикнула я.

Но те уже кинулись врассыпную по ближайшим кустам. Похоже, это они там икали, когда я к морю ходила.

Надо было сразу с ними вежливо разговаривать — однако это трудно, если кто-то без всякого приглашения пляшет на твоем обеденном столе.

— Готово! — раздался позади голос Ля Гуша и тут же с беспокойством вопросил: — Что тут произошло, ваше величество?

— Гномы, — обернулась я к нему.

Ля Гуш, со свитком бумаги в руках, подошел и тоже поглядел вниз. Но гномов уже и след простыл. Только кусты то там то сям трепыхались с треском.

— Украли мой десерт, — сказала я Ля Гушу. — Особенный, — добавила я и спросила: — Ты на кухне баронессу Рюменпуш не видел?

— Видел, — удивился Ля Гуш. — А вы откуда знаете?

— Да так, — пожала я плечами.

— Я принесу еще десерта, — сказал секретарь.

— Не надо, — махнула рукой я. — Я уже сыт…

С каждым разговором упоминать о себе в мужском роде давалось все легче.

Я посмотрела в сад, потом снова повернулась к Ля Гушу:

— Как бы мне этих гномов снова к их искусной работе вернуть? Чем их завлечь можно? Что они любят, что ценят? Ну, кроме браги? К чему они стремятся, о чем мечтают?

Ля Гуш только пожал плечами:

— Да кто этих гномов знает.

Я подписала указ из одного пункта, Ля Гуш сказал, что сделает копии и пошлет их со стражей упоминающимся в указе сторонам. То бишь Рюменпушу и Инженьеру.

— Рюменпуш еще должен быть во дворце, — сказал Ля Гуш. — Он всегда тут обедает после совета, а потом весь день ошивается… то есть прогуливается по округе.

— Да?

— У барона Рюменпуша очень строгая жена…

Лучше б она была строгая со своей дочуркой. Хотя кто знает — может та с одобрения или даже подачи матери цепляется к королю. Такая возможность.

Ля Гуш добавил:

— Барон здесь отдыхает душой, так сказать.

И я даже догадываюсь, с кем он здесь отдыхает душой. С той Идитой.

— А Инженьер живет недалеко, — сказал Ля Гуш. — В Малых Гульфах.

— У Инженьера, как я поняла, нет титула? — сказала я.

— Он потомственный ученый, — сказал Ля Гуш.

Конечно потомственный — не зря же фамилия такая.

А Ля Гуш договорил:

— Это у нас уважается больше, чем титул. Поэтому он в Совете.

Я кивнула, потом спросила:

— А если бы он был не потомственным, а сам по себе ученым? Позвали бы вы его в Совет?

— Не знаю, — сказал Ля Гуш. — Самому по себе стать ученым сложнее. Поэтому, наверное, даже быстрее бы позвали.

Иногда эти гольштанцы вызывают во мне неимоверное уважение. Приятно быть их королем.