47

— Кто она?

— Пастушка, — ответил Вакуль.

Что? Пастушка? Тоже из гномских? А правда ли говорили где-то, что у гномов женщины тоже с бородой? Везет же герцогу — то с усами ему, то с бородой… По крайней мере, с бородой она должна ему казаться несоблазнительной!

— С бородой? — с надеждой спросила я.

— Кто? — спросил Вакуль.

— Пастушка.

Вакуль поморгал на меня глазами, потом что-то понял и, наклонившись ко мне над стойкой, сказал тихо:

— У гномих нет бороды. Вам кто-то сказал, что есть?

— Да, — сказала я четко.

— И она не гномиха, — сказал Вакуль.

Еще и не гномиха! С какими это он пастушками на горы лезет?

— А кто? — спросила я.

— Роза Ватруш из Малых Гульфов.

Ватруш? Родственница поварихи королевской?

— Она — что же, альпинистка… То есть, гульфистка?

— Пастушка, говорю ж, — сказал кузнец. — Ей по работе приходится по горам лазать. За козами. Знаете, они куда только не запрыгивают.

И потому Розе Ватруш и самой пришлось горной козой стать, чтобы от коз не отстать.

— Они давно ушли? — спросила я.

— Да почти с час как.

Да что же это такое. За час они уже черти до чего могли дойти, и даже до Кудыкиной горы.

И это не я, а пастушка будет хлопать его сырым одеялом, подавать фляжку с водой, чтобы он потушил свои задымившиеся брови, и держать его на веревке.

— Они пешком? — спросила я.

— На быках, — ответил Вакуль.

Ого. Ну да. Она же пастушка. У нее любой скотины в ассортименте.

Видимо, от ревностных переживаний я не постеснялась задать глупый вопрос:

— А быки быстро бегают?

Вакуль посмотрел на меня как-то странно.

Ля Гуш, стоявший у локтя, быстро проговорил:

— Его величество нездешний, как вы, может быть, слышали.

— А, — Вакуль кивнул. И ответил с гордостью:

— Наши — даже летают.

Чего? У них тут летающие коровы, то есть, быки имеются? Да зачем им дирижабы?

— Ну, не преувеличивайте, — сказал Ля Гуш.

Уф. Значит, это преувеличение. Сказка.

Ля Гуш договорил:

— Только ночью и без людей.

Чего-о? Я вылупила на Ля Гуша глаза.

Он сказал:

— Но это редко бывает.

— Но все же бывает, — веско сказал кузнец-бармен. — Так что, вашество, если услышите ночью мычание откуда-нибудь сверху, бегите под крышу.

— Зачем это?

— Чтобы навозный берет не получить, — Вакуль гоготнул.

— И огненный град, — сказал Ля Гуш. — Примета такая есть. Коровы летят — быть огненному граду.

Они меня так изумили своими рассказами, что я забыла про герцога и пастушку. Но ведь надо идти, догонять его? Или, может, вовсе не надо? Может, эта пастушка непривлекательная? Или даже старая, этакая мускулистоногая, как коза, старушка.

— Хмельника будете? — спросил Вакуль.

— Будем? — спросил меня Ля Гуш.

Вакуль принял его вопрос за подтверждение и, открыв кран у маленького бочонка, налил в большие глинянные кружки пенного напитка.

Поставил кружки на стойку:

— Не дурак ваш герцог, Розочку в проводницы брать. С такой красоточкой прогуляться — сердцу радость.

Красоточкой, значит. Но он же ради меня туда пошел! А вдруг он по пути так увлекется ею, что об этом забудет. Мог бы, в конце концов, гномов проводниками взять. Тоже мне — совместил приятное с полезным.

— Разве гномы тоже не знают горы? — воскликнула я.

— Знают, — кивнул Вакуль. — С утра. Пока нет жажды. А потом они уже ничего не знают.

Вот алкаши.

— А герцогу приспичило прямо сейчас куда-то лезть, — сказал Вакуль. — И кто его укусил?

Я.

— Да, любопытно, — пробормотал Ля Гуш тихо.

Я, разумеется, ни в чем не призналась.

Кузнец кивнул на кружки:

— Угощаю. За счет заведения. — И улыбнулся мне широко: — В честь вашего восшествия на престол.

— Спасибо, — сказала я.

— Закусь. — Кузнец подвинул к нам тарелку с мелкой сушеной рыбкой.

Отказываться было неудобно. Я подняла кружку двумя руками — да тут литр, не меньше! Пена пенилась поверху, душистый дурманящий аромат бил в нос — и только от одного аромата голова начала легонько кружиться от опьянения. Ничего себе. Я приложила губы к толстому глиняному краю и сделала глоток. Сладко-горько, терпко, но вполне вкусно. Будто пиво с добавлением душистых трав.

Ля Гуш, обрадовавшись, приложился к своей кружке и вылакал половину.

Я отпила еще немного, взяла рыбку:

— Что за рыба? Мойва?

— Рыба закусь, — сказал Вакуль, — в озере ловлю.

Я отгрызла немного рыбы — из вежливости, сказала:

— Спасибо, закусь вкусь. Вкус. Вкусная. Я пойду. Гоу. Гоударс… Госдураст… Госу-дар-ствен-ны-е, — да, вот так это слово можно все же одолеть. По слогам. А, еще же надо договорить: — Дела.

Вакуль смотрел на меня вопросительно. Брови его куда-то поплыли, и сам он поплыл. И кто-то подхватил меня под локти.

— Спя-спя. Спу-у..

Пья. Пья. Пью-у!

А-о! Пью!

Ну и орут же они. Я разлепила глаза. Черт. Сижу на лавке, в углу в кабаке. За столами поют гномы. И пьют, разумеется.

Ну и хмельник у них. Надо ж, как он меня вырубил.

— Проснулись, ваше величество? — ко мне склонился Ля Гуш.

— Да, — кивнула я. За окошком будто стало пасмурно. — Я долго спал?

— Нет. Часа три.

Ничего себе.

— Идем во дворец.

— Разумеется.

Мы вышли на улицу. Прохладный ветерок гулял по ней. И пьяные гномы. И чем их привлечь на работу во дворец? Кабак в парке построить? Но надо же от пьянства отвлечь, чтобы они работали.

К нам вдруг кривоватой пьяной, но быстрой походкой подкондылял гном, протянул мне конверт. Я взяла, спросила:

— От кого это?

Гном вытянул руку наверх — от кого-то высокого. Высокородного? От герцога??

Но я не успела об этом спросить, как гном на всех хмельных парах зигзагами побежал прочь.