50

На подходе к арке булыжниковая дорога сузилась до дорожки, а потом совсем исчезла под напором травы и кустарника.

Арка была невысокой — этажа в два-три — и весьма патриотической: в виде гигантских штанов. Каждая штанина была колонной. Верх увенчивался широким ремнем с огромной фигурной пряжкой. Штанины были непростыми, разумеется, а очень парадными — с галунами, бантами, рюшами и пуговицами.

На одной штанине, на скульптурной пуговице, был подвешен железный фонарь на длинной цепи. Позади этой брючины-колонны, среди кустов роз, которыми была обсажены арка, тоже светились фонари.

— Думаю, вон за теми кустами вы можете переоблачиться, — сказал Ля Гуш, кивнув в сторону густого темно-зеленого жестко-лиственного массива.

Я взяла у него платье и полезла в кусты.

Сняла камзол и рубашку, начала расстегивать безрукавку изо льна, специально сшитую Ля Гушем, чтобы скрывать мои формы, и тут кто-то прогундел прямо над ухом (и этот кто-то не был Ля Гушем!):

— Бесстыдник!

Я подпрыгнула, одновременно обернувшись — совершила такой истинно фигуристский «тулуп». Передо была рожа барона Рюменпуша. Густые усы его возмущенно топорщились — ну совершенно обувная щетка! — а белки глаз сверкали в темноте. Я быстро прижала камзол к груди. Успел ли он что заметить? И где Ля Гуш? Почему не предупредил?

— Теперь женись на ней! — наступал Рюменпуш.

— На ком? — пропищала я. Потом сказала королевским басом: — Кто женись?

— Ты, ваше величество! — ткнул в меня толстым пальцем Рюменпуш. — Я отец. Я не потерплю.

— Чего? — не поняла я.

— Ты раздетый с ней в кустах! — грозно сдвинул брови барон.

— С кем?

— С ней! — Барон притянул кого-то за руку.

Кого-то сопротивляющегося и жалобно просящего:

— Ну папа! Вы что, папа!

Передо мной была юная, пышная и разрумяненная — то ли от румян, то ли от смущения — Рюменпуш. В розовом и пышном платье с глубочайшим декольте.

— Меня тут не было, — сказала она. — Я ждала у стола.

— Поговори мне еще! — рявкнул барон.

У стола? На ужин, что ли? Так это она записку написала?! Вот черт. Я осторожно отодвинула носком ноги платьевый рулон подальше под куст. Хорошо еще, усы не успела отклеить. Впрочем, безусой барон меня уже видел. А вот его дочка — нет. Может, перестала бы приставать.

Я пробасила:

— Позвольте мне одеться.

— Да уж! — махнул рукой барон и шагнул в сторону — но недалеко: видимо, чтобы король не сбежал.

Дочка тоже отвернулась.

Я, повернувшись к ним спиной, натянула рубашку и камзол. Жениться. Неужели Рюменпуш может заставить короля жениться? Разумеется, нет.

Я повернулась и сказала громко:

— Видите ли, барон, женитьба не входит в мои планы.

Я прям как Казанова какой-то. Я даже ухмыльнулась.

— Зато в мои входит! — повернулся ко мне Рюменпуш.

— А в мои нет, — повернулась его доча.

— Молчи, — сказал Рюменпуш. — Вас застали. В безбелье. В кустах. Чего еще надо.

— В безбелье, то есть, в дезабилье, — сказала я, — был, вообще-то только я.

Впрочем, платье баронесски, учитывая вырез, можно было тоже отнести к дезабилье.

Рюменпуш только отмахнулся:

— Ты просто быстрее раздеваешься.

И где тут логика?

Я высокомерно хмыкнула и шагнула вон из зарослей.

Но Рюменпуш снова вцепился в мою руку:

— А если не женишься, я всем кое-что расскажу!

Ах ты. Неужто свел все факты воедино? Но я попыталась оставаться невозмутимой.

— Что расскажете? — спросила я.

— Что вы себе усы приклеиваете! — он тыкнул пальцем в мое лицо.

Всего лишь? Может, я слишком юный, как он сам предположил. И я сказала:

— А что, это запрещено?

— И что платья носишь. Большого размера! — выкрикнул Рюменпуш.

Хорошо, что я сейчас не успела переодеться. А то ты бы увидел меня в платье моего размера, который все мои размеры делает… весьма выразительными.

Тут его дочка капризно заныла:

— Папа, ну я же говорила, я не хочу за безусого. Мне нужен мужественный муж!

— Правильно! — поддержала ее я.

— Молчи, развратница! — сказал барон. — Корона мужественнее, чем усы.

— Ну да, — скуксилась дочурка.

— Ну, — сказал барон мне. — Женись. Иначе все узнают, что ты ненастоящий мужчина.

Если б барон не был так туп, он бы наконец допер, что ненастоящий мужчина — это женщина.

Ну, если он не допер, то те, кто услышат от него про усы и платье — допрут.

— Подписывай брачный договор, — сказал Рюменпуш и вынул свиток из-за пазухи.

Ну надо же, даже бумагу приготовил. Видимо, ужин был ловушкой. Что там говорила его жена — «дочка от рук отбилась»? Потому что не хочет больше короля соблазнять? Вот, видимо, ее папа и подстроил этот ужин, чтобы поймать и захомутать.

— Идем к столу, там будет удобнее, — сказал Рюменпуш, показывая рукой в сторону огоньков под аркой и, таща меня за руку, стал пробираться вперед сквозь густые кустищи.

Дочурка, недовольно ворча: «Не хочу я за него. Другого найду!», топала за нами.

Прямо за аркой стоял прямоугольный стол — приготовленный не столько для влюбленного, сколько для постившегося месяца два: посреди белой скатерти горой возвышался запеченный гусь, вокруг него хороводом расположились блюда с целыми рыбами, румяными окороками, стогами зелени и пирамидами овощей. Впрочем, о романтике тоже подумали: бутоны и лепестки роз усеивали лужайку, стулья, стол и даже гуся — кажется, роз привезли целую тележку.

Мы сели за стол. Барон отодвинул блюдо, смахнул розы и расправил передо мною бумагу. На бумаге уже были начертаны строчки:

«Я, король Лев Первый, из рода Длин, обизуюсь жиниться на баронессе Амалии Рюменпуш».

Так вот кто записку с ошибками накарякал.