52

Я резко развернулась, чтобы мчаться обратно, чтобы допросить их, и столкнулась нос к носу с моим верным камердинером — живым и здоровым. И даже с мечтательно-лирическим выражением на зеленом лице.

Вот тебе здрасьте! Меня там похищают, к женитьбе принуждают, а он гуляет себе прохлаждается!

Ля Гуш между тем воззрился на меня удивленно:

— Вы так быстро… Свидание не удалось?

Я ответила:

— С одной стороны — нет, но с другой — очень даже… — Я вытащила свиток и помахала им перед Ля Гушем: — Подписали с бароном один важный документ. Заверишь его, ну, как там положено…

Я передала свиток ему.

— Барон? Рюменпуш? — удивился Ля Гуш. — Что он там делал?

— Караулил жениха, — усмехнулась я. — И прокараулил самоцветы.

Ля Гуш развернул свиток, прочел и восхищенно сказал:

— Ого!

— Да, кстати, — сказала я, — там платье в кустах, найди и забери. Когда Рюменпуши оттуда уйдут. А где ты был?

Ля Гуш улыбнулся и ответил слегка смущенно:

— Я услышал хор лягушек и пошел послушать. Они так весело поют по вечерам…

Мы направились во дворец, я поведала о семействе Рюменпуш, и Ля Гуш очень огорчился, что оказался сторожем лирическим, а не стоическим.

Я его утешила:

— Зато теперь бароновы самоцветы у нас в кармане. То есть, сначала у гномов в кармане… Как мне заставить их работать? Почему они раньше хотели работать?

— Не знаю, — ответил Ля Гуш.

Мы приблизились ко дворцу, и он сказал, махнув длиннопалой рукой вправо, на примыкавшее к кухонному крылу двухэтажное каменное строение, выше крыши оплетенное густым плющом и диким виноградом:

— Тут их мастерские были. Мне нравилось подходить и слушать, как они поют.

— Поют? — Обычно они пьяно горланят.

— К ним король музыкантов отправлял — они играли, гномы пели.

— Ну вот! — вскричала я. — Вот и секрет! Они музыку любят. Я тоже обеспечу им музыкальный фон, и они займутся своим искусством.

Ля Гуш проводил меня в мои комнаты-залы, зажег канделябры, постелил постель, и я его отпустила.

Спать не очень хотелось, я все думала, где же герцог, вернулся ли, удалось ли ему добыть камень. Если бы вернулся и нашел, то уж наверняка он известил бы меня об этом — хотя бы запиской, например.

А может, он успел по дороге увлечься пастушкой — записной красавицей?

Дверь на балкон была открыта, и мне захотелось выйти подышать свежим воздухом и полюбоваться парком. Но едва я шагнула к балкону, как на пороге его прямо из ночной тьмы вдруг возникла темная высокая фигура — темной была не только одежда, но и лицо!

Я завизжала, а фигура метнулась ко мне и вот уже ладонь прижалась к моему лицу, глуша крик. Я забрыкалась, ногами и руками молотя черного человека. А он сказал:

— Да тише вы! Неужто не узнали?

— У-у, — сказала я в его прижатую руку. Что означало — да. И покивала энергично. Но почему лицо черное?

Герцог отпустил ладонь, сказал:

— Как вы громко визжите. Я хотел оставить свой визит втайне.

Я обернулась к нему — ну совершенно черное лицо, только глаза сверкают. Будто он шахтер.

— Что у вас с лицом?

Валантьен провел ладонью по щеке — остался розовый след. Взглянул на ладонь, ухмыльнулся — сверкнули белые блестящие зубы:

— Извините, не подумал. Я весь в копоти.

Он отодвинул стул и, тяжело оперевшись о стол, уселся.

— Пришел доложиться, — он улыбнулся криво. — К пещерам не пробраться. А я переезжаю из дворца.

— Но зачем?

— Я уже говорил, — устало сказал он. — Чтобы вас не выдать.

— Я могу делать вид, что вы мне безразличны.

Он поднял на меня глаза, усмехнулся:

— Вряд ли у вас это не получится.

— Почему это? — возмутилась я. — Да я просто буду не замечать вас.

— И я обижусь, — продолжая улыбаться и глядеть на меня, сказал он.

— Правда? — робко улыбнулась я.

Он кивнул.

Да что же такое? У меня слезы на глаза навернулись от обиды. Любит, значит, но бежит.

— Я разговаривал с Мерлином, — сказал Валантьен. — Он сказал, пожар должен утихнуть не за неделю, так за месяц-другой. Такое уже бывало.

Месяц-другой!

Де Гуз помолчал, глядя куда-то в камин.

— И куда вы перезжаете? — спросила я. — К маме?

Он качнул головой отрицательно.

Куда это он собрался? Я вспомнила про пастушку. И спросила с вызовом:

— А к кому?

— К Мерлину, — сказал он.

— Но… Вам же там тесно будет, вдвоем.

— Где?

— Ну, в его хижине. В лесу.

— В его хижине комнат с полсотни, — сказал герцог, улыбаясь. — Так что разместимся как-нибудь.

Я искала любую причину, чтобы его удержать рядом. Я спросила:

— А как же ваша должность при дворце? Вы же звонарь!

Он вздохнул:

— Я попросил Робина позамещать меня некоторое время. Сказал, уши от колокола болят, — он улыбнулся.

Я невольно усмехнулась.

Он посмотрел на меня и сказал:

— Могу я вас попросить?

— Да, разумеется! — с готовностью отозвалась я.

— Побудьте нашим королем. Так надо для страны.

Черт. Меня будто в разведку вербуют. Без права свиданий с любимым.

В слезах я стояла и глядела в его темно-синие глаза, сияющие будто сапфиры на измазанном сажей лице.

Ну как ему отказать?

— Хорошо, — кивнула я.

— Вот и прекрасно. — Он поднялся.

— Поцелуйте меня, — попросила я. — На прощанье.

— Нет, — резко сказал он.

Вид у меня, должно быть, был довольно жалкий, потому что он улыбнулся краем рта и сказал:

— Я поцелую вас, когда Мерлин найдет другого короля.

— Может, это через десять лет будет, — исподлобья буркнула я.

— Думаю, через десять лет вы будете вполне еще себе ничего, — усмехнулся он. — Не первой молодости, конечно.

Тоже мне. Найду себе другого герцога.

— Как и вы, — сказала я.

— Значит, пройдем испытания чувств, — с той же ухмылкой сказал он.

— Зачем? — пожала я плечами. — Скажите просто, что я вам не нужна.

— Не нужны, — сказал он.

Я вскинула на него взгляд. Валантьен хмуро глядел на меня. Ах, не нужна?!

— Катитесь вы, — сказала я. И показала ему на дверь: — Аудиенция окончена.

Он кивнул и зашагал к двери.

— И впредь прошу договориваться с моим секретарем насчет личных встреч! — крикнула я ему вслед. — Нечего без приглашения меня пугать!

Он вышел, дверь стукнула, затворяясь.

В сердцах я схватила какую-то фарфоровую плошку со стола и швырнула в дверь. Плошка разбилась на куски. Жаль, что не кинула раньше — в его надменную государственную башку!

Хорошо быть королем. Можно швыряться чем попало — ведь убирать не тебе, а слугам.

Я плюхнулась в кресло у окна и бесцельно глядела на темные силуэты верхушек деревьев в парке и на темную полосу моря на горизонте под более светлым небом.

А потом до меня дошло. Да ведь он нарочно так сказал! Что не нужна! А сам так хмурился — будто заставил себя сказать то, что не хочет. Просто он решил, что так будет легче заставить меня оставаться королем! А ведь только что ради меня лез в огонь, в пламя, к черту на кулички, на Кудыкину гору! Да разве такое делают ради того, кого не любят?

А потом до меня дошло еще кое-что. Я ведь король. Я могу издавать новые законы. И я знала, какой новый закон я завтра объявлю во всеуслышанье.