53

Я взяла в кабинете карандаш и бумагу и там же, за столом, при свете свечи записала то, что я буду завтра говорить — нужно будет произнести всего две фразы. Но какие! Такого, думаю, они еще от своих королей не слыхали.

Записку я забрала с собой, чтобы положить в карман (есть ли у того наряда карманы?) и завтра подглядывать. А потом заснула самым крепким сном, каким еще тут не спала. Потому что правда — это правда, и она всегда делает нас уверенными.

С утра я нагрузила Ля Гуша несколькими поручениями, в том числе велела велеть герцогу Де Гузу, чтобы он созванивал дворян и вообще всех на сбор в парк, под мой балкон. Все поручения Ля Гуш выслушал молча, лишь все больше таращил глаза от удивления. Но я ничего объяснять не стала — тем более о половине моей речи он догадался по поручениям, а другую половину — пусть узнает вместе со всеми.

Он молча выслушал, послушно кивая, но потом деликатно спросил:

— Может, не стоит?

— Стоит, — уверенно кивнула я.

И он больше ни о чем и не заикался.

— Да, — сказала я, — самого герцога тоже попроси прибыть.

Ведь все это — в первую очередь для него!

Ля Гуш спросил:

— Вы же имеете в виду младшего герцога?

— Разумеется, — кивнула я. — Нашего звонаря.

— Наш звонарь теперь герцог старший, Робин де Гуз.

— Как? — удивилась я.

— Брат вернул ему полномочия.

Как же быстро мой Валансьен бежал из дворца! Он так боится своих чувств ко мне? Так боится, что его страсть выдаст его помимо его воли? Ах, какое счастье — быть любимой так сильно!

— Ну, он тоже пусть приходит, — сказала я. — Но главное, чтобы его брат прибыл.

— Привести его под стражей? — уточнил Ля Гуш.

— Нет, разумеется! — Хотя хорошо бы было. Король я, в конце концов, или нет? А мне так хочется видеть лицо Валансьена, когда я все скажу. Я спросила: — В избушке Мерлина в лесу слышно звон?

— В его хоромах, — сказал Ля Гуш, — слышно.

Хоромы, видите ли. Хотя, будь я волшебник, я бы тоже… Я кивнула:

— Ну тогда, думаю, герцог сам придет.

Завтракая — в спальне — я услышала звон колокола. Мелодия созыва была веселой и знакомой: «Встаньте дети, встаньте в круг». Как мило. Хотя в Гольштании наверняка слова у этой песни другие. Но оказалось, слова совпадали — ну, за исключением всего одного. Ля Гуш, у которого во время одевания (моего, разумеется) я спросила о стихах, напел — довольно мелодично:

— Встаньте, дети, встаньте в круг, встаньте в круг, встаньте в круг, Жил на свете старый Гуг, старый добрый Гуг.

— Гуг? — переспросила я. И предположила по здешнему опыту: — Король?

— Да. Вообще полное его имя было Гуго. Но все его звали Гуг.

— Для рифмы?

— Чтобы не путать с его мамой. Которую звали Гуга. Она песню и сочинила.

— Какие интересные имена.

— Древние. Это же древняя песня.

За окнами, в парке, все громче и гуще разносился гул и шум толпы.

— Собираются, — пробормотала я, вдруг разволновавшись. А если они в ответ на мои речи меня помидорами закидают? Или ругательствами и оскорблениями? И зачем я их всех собрала? Достаточно было бы и на совете объявить — на большом, где пять человек. Публичности захотелось, демократичности! Вот наивная балда.

Всех перекрикивали гномы. Они кричали то «А!», то «Ы!», то вообще что-то вроде «Э-у-о-о!» — видимо, это уже кричали гномы нетрезвые.

В тяжелой, поеденной молью темно-синей мантии, в золотой дырявой короне, которая жестким обручем лежала на голове, я, сжимая в руке вчерашнюю шпаргалку, ступила на балкон и, придерживая мантию руками, так как она цеплялась за плиты пола и тянула меня назад, сделала несколько шагов к балюстраде.

Гольштанцев собралось не так уж много — видимо, никто особо политикой не интересовался и знать не хотел, что желает им сказать их король. Ну, может, с сотню голов и можно было насчитать. Да плюс головы невидимые — гномьи, что скрывались за кустами и другими людьми.

Я высматривала моего герцога — и не видела его. Пришел, нет? Другие советники были налицо — Рюменпуши даже всей семьей.

Я прочистила горло. Так. А как к ним обратиться-то? «Мои подданые»? Не слишком ли высокомерно? «Граждане»? «Товарищи?» «Господа?» Нет, крестьян же господами не назовешь. Значит, лучше граждане. Как-то строго слишком, пожалуй.

— Как к ним обратиться? — прошептала я стоявшему сбоку Ля Гушу.

Тот просуфлировал:

— Всякоподданные.

— Почему всяко-? — прошипела я. — Может, верно-?

— А кто и неверно.

И то. Вот Рюменпуш очень даже неверно.

И я назвала своих гольштанцев как велел Ля Гуш. И они не были против. Наоборот, даже замахали руками, а некоторые воскликнули:

— Да здравствует король!

Какая прелестная преданность. А он говорит — всяко. Ну, насчет короля и их сейчас разочарую.

— Объявляю мой новый указ, — крикнула я.

О. А вот и герцог. Как он вовремя. Вдвоем с Мерлином Валантьен де Гуз подошли к толпе откуда-то из парка.

И я провозгласила:

— Отныне править Гольштанией могут и женщины тоже.

Ну, теперь коронный номер. Я возвысила голос — так, что он прозвучал с хрипотцой:

— И я — на самом деле — женщина!

Я сдернула усы, которые сегодня приклеила не на клей, а на сироп из варенья, которое подавалось к завтраку.

Потом развязала и скинула мантию. Но она все не хотела скидываться. Пришлось побороться с ней минуту-другую. Ля Гуш бросился ко мне, сдернул скомкавшуюся мантию с подола платья и посмотрел на меня тревожными глазами.

Да, я надела вчерашнее салатовое с цветами у декольте платье. Пусть герцог видит, какая я красивая. Пусть все видят.

И все увидели. И ахнули, и охнули.

Несколько девиц, в том числе маркизетта Бяш, что приударяла за мной на коронационном ужине, взвизгнули. Юная баронесска Рюменпуш упала в обморок, и мамаша стала откачивать ее. Папашка же Рюменпуш скрылся куда-то.

Но — главное — герцог. Я ждала улыбки, счастья, радости на его лице. Но он ужасно нахмурился и старался не встречаться со мной взглядом. А Мерлин — так вообще воздел руки и схватился за голову.

Да что они, в самом деле! Я нашла такой замечательный выход из ситуации — а они опять недовольны!