8

Дорога была неширокой, желтой, песчаной и пустынной: ни других тележек, ни людей видно не было. Вокруг раскинулись луга, справа вдалеке виднелись пологие холмы. Воздух был чистый и даже сладкий — от ароматов трав и цветов. Я пыталась осознать, что нахожусь в параллельном мире. И вдруг до меня дошло кое-что: если это параллельный мир — то почему…

Я склонилась к Мерлину, который дремал, прислонившись к противоположному борту повозки:

— А почему вы говорите на русском?

— Что? — вздрогнул он и уставился на меня.

— Язык — почему русский у вас?

Такого же не может быть — чтобы в параллельной Вселенной — изобрели точно тот же язык, как и у нас — и именно тот, на которым я говорю!

— Какой еще русский, — проворчал Мерлин. — Мы говорим на панталонском.

— То есть… — растерялась я. — Со мной только на русском, что ли?

— И с тобой на панталонском, — сказал Мерлин и добавил: — Вот сейчас и говорим…

— Да?? — я вытаращила на него глаза. Как же это может быть?

Мерлин приглушенным голосом проговорил:

— Когда переходишь грань миров, местный язык становится будто родной.

— Да? Ух ты.

То есть, я, даже не замечая, болтаю на панталонском! Смешное название. Это, наверное, связано с названием страны — Гольштания.

— А у вас тут много языков — они все теперь мне как свой? — поинтересовалась я тихо.

— Язык у нас один, — сказал Мерлин, — потому что материк один.

— Да? Всего один?

Мерлин приложил палец ко рту. Потом заговорил тихо:

— Есть диалекты — ну вот у вас на островах, например, канальский диалект, — он подмигнул. — Сейчас этот всеобщий язык называется панталонский, а раньше, в древности, его назвали кальсонский. Но потом он стал культурнее, поэты-писатели появились…

Вот почему «пан»-талонский — «пан» это же значит, «всеобщий» — по гречески, кажется. Хотя греческого тут нет… Возможно, все языки во Вселенной — то есть в даже в различных Вселенных — имеют общие основы слов… Может, они все вообще произошли от одного всеобщего языка — или, например, люди проваливались в разные миры, как я сегодня, и делились знаниями… А «талонский» что значит?.. Но тут я подумала…

— А когда я вернусь к себе, — прошептала я взбудораженно, — буду все земные языки понимать?

— Земные?

— Ну, которые у нас на планете.

— А, ваши. Нет. Ты же к себе вернешься. Ты сама оттуда.

Как обидно. Так бы все триста или сколько их там… и даже японский или арабский какой-нибудь!

— Вот если я к вам сунусь — я буду понимать, — сказал Мерлин.

Я представила друида на улицах Москвы… За ролевика примут, или за косплеиста. Ничего особенного. Правда, вот если он колдовать начнет… А гномы — со своей дикой брагой? Да у нас и своих бражников хватает. И бормочут они похоже. И тоже не пойми что. Я спросила Мерлина:

— Если я должна все местные языки понимать — почему я ваших гномов понять не могу? Мне слышится только «ы» да «а»…

— Всем слышится, — сказал Мерлин. — Это их речь и есть. А понять — чего сложного? «А» — это согласен. «Ы» — против. Вот и все значения.

Дорога была довольно колдобистая, и сено удары под зад нисколько не смягчало. Думаю, фрукты в корзинах приедут довольно битыми, а если в какой-то из тех крынок мы везем сметану, то привезем во дворец уже масло.

Но я же король. То есть — когда я буду королем, я же могу приказать заасфальтировать… то есть что они тут с ними делают? Булыжник? По булыжнику еще больше трясти будет. Гравий какой-нибудь насыпать? По всем дорогам…

Пока я размышляла и любовалась окрестными зеленющими холмами и лугами и пасущимися на них милыми барашками или овечками на горизонте, Мерлин заснул — улегшись на мешки со снедью.

Тогда я обратилась к вознице:

— Скажите, а Гольштания — большая?

— Большая. Три дня будешь на лошади ехать и никуда не доедешь…

— Никуда?

— Ага. Потому что дороги ни к черту не годятся. А если что ценное везешь, вроде жратвы, так вообще не провезешь.

— Почему?

— Хапуг дофига, потому что.

— Каких еще хапуг?

— А ты откуда вообще?

— С островов, Канальских.

— Неужто там про хапуг Гольштании не слышали?

— Нет.

— О! Наши хапуги — всем хапугам хапуги. Хапают все подряд. А ты работай, как последний кретин. А они только хапают.

— Да кто они-то? — Это те, из-за которых Мерлин через лес без оружия ехать боялся? И я уточнила: — Чудища какие-нибудь?

— Точно, — веско кивнул крестьянин, поднял руку и стал загибать пальцы, перечисляя: — Братва. И гран-коты. И гномы — те пуще всего чудят. И у них что ни вечер — попойка. Сами увидите. До нас, они, слава богу, редко добредают. А уж около дворца — навидаетесь.

— Да? — Еще возле дворца этих пьянчуг только не хватало!

— Ну! — заверил меня крестьянин. — Главное, колени берегите.

— Колени??

— Ну! — снова сказал он.

— А до дворца ехать далеко? — спросила я.

— Нет, — сказал крестьянин. — Через лес только проедем…

Мы въезжали под сень густого темного леса. Громадные дубы и вязы обступали дорогу.

— А там уж близко, — продолжал он, вглядываясь в чащу. — Если ничто нас туточки не задержит, то не пройдет и часа, будем во дворце.

— Что задержит?

— А может, и не задержит, — сказал крестьянин, оглянувшись на Мерлина, который мирно спал, обняв корзину с яблоками.

Мне же доспех не давал устроиться поудобнее, да еще и давил на шею и плечи. Скорее бы уж приехать во дворец да и снять его.

Яблоки в корзине были крупные и красные. Под ложечкой засосало — я не ела с утра. А прошло уже даже не знаю сколько часов… Я взяла красивое наливное яблоко, вытерла рукой и надкусила. Сладкое, сочное, душистое.

Лес сгущался, пока ветви деревьев не стали такими густыми, что сквозь них едва просвечивало небо. Было так тихо. Даже колеса телеги перестали громыхать — дорога была усыпана листьями. В этой тишине мне отчего-то почудилась тревожность.

Что-то вшухнуло в воздухе, и в яблоко, которое я кусала, вонзилась стрела. Я отставила его от лица — алая яблочная кожурка была разорвана, легкая стрела покачивалась, потому что моя рука дрожала. Стрела была тонкой, деревянной, с металлическим наконечником и оперением, собственно, из перьев. Из оцарапанного большого пальца показалась кровь. Яблоко выпало из моей руки на землю.