Интерлюдия

Трепов, словно оправдывая свою фамилию, в прямом смысле затрепетал, лишь почувствовав накатывающую волну вибрации Его голоса. Это походило на нарастающую дрожь медных труб или неторопливое оттягивание струны, которая в следующее мгновение даст мощный звук. Ощущение неизбежной беды, когда все вроде бы нормально, но появляется понимание, что сейчас все рухнет.

Дед считал себя единственным (хотя на самом деле был лишь одним из немногих), кто предугадывал приход Морока в этот мир. Пусть Черный бог и не мог воплотиться в теле, но он запросто проникал в головы рубежников. Без всякого зазрения совести устраивался там, пытаясь подобрать ключи от подсознания. Хорошо, что лишь ненадолго.

Старый протектор Ордена много раз слышал этот мягкий обволакивающий баритон, который обрушивался на тебя и разбивал на части волю. Как огромный булыжник, брошенный в тонкое стекло.

Трепов испытывал смешанные чувства перед Мороком. Само собой, он боялся господина. Как не боялся всех Князей этого проклятого мира. Да разве и могло быть по-иному? Дед опасался обмануть ожидания великого Черного бога или не справиться с возложенными задачами.

С другой стороны, в сердце Деда рождалась странная полусумасшедшая радость. Она походила на улыбку, которая возникает у психопата при виде гигантского пожара, обнявшего пламенем несколько кварталов. Потому что чем чаще Морок будет приходить через голос в этот мир, тем ближе его окончательно воцарение. Так думал сам Трепов.

И когда голос обрел силу, когда слова полились из неживых губ, проникая во все миры и в первую очередь касаясь тех, кто осквернил себя связью с Осколками, Тимофей Валентинович встал на колени перед истинным господином. Потому что у него не было сил стоять и разговаривать с Черным богом как с равным, когда горящие нежизнью глаза смотрели на него внимательно и цепко.

— Долгих лет ж… — он вдруг осекся, кляня себя за возможную ошибку, — нежизни, господин.

— Слышу твой голос, Тимофей, — вторил ему знакомый баритон, сразу же словно раздавив и взяв в охапку. Воля исчезла. Дед почувствовал себя фарфоровой куклой, которую разглядывает скучающий покупатель. — Хорошо, что тебя не коснулись сильные изменения с нашей последней встречи.

Трепова первое время поражала манера Морока изъясняться. Тот никогда не говорил «здравствуй», потому что желание здравствовать означало желание жить. Не произносил «рад слышать». Потому что эмоции были неподвластны тому, кого многие называли Царем царей.

Вот и сейчас, несмотря на исправление, Дед опять допустил промах.

— Зато вы выглядите еще лучше, чем в нашу последнюю встречу.

В мире Трепова желание лебезить перед сильными оппонентами и осыпать их комплиментами было само собой разумеющимся. И перестроиться на манеру разговора с Черным богом оказалось не так просто.

— В царстве Нежизни нет такого понятия, как время. Неужели за столько лет ты этого так и не понял? Ведь в том числе именно из-за этого ты и решил служить?

— Да, простите, господин. Я слишком много времени провожу с рубежниками. Вы совершенно правы. Именно поэтому я служу вам.

— Не мне, Нежизни, — опять безэмоционально поправил Черный бог. — Мы все ей служим.

Сердце Деда так бешено стучало, что рубежник не слышал собственных мыслей. Но все же Трепов заставил себя поднять глаза. И увидел в черной дымке образ могучего крона. Статного, высокого, с бледной кожей и аккуратным ртом с тонкими губами.

Трепов понимал, что это все неправда. Иллюзия, морок, наваждение. Каждый представлял Царя царей так, как рисовало ему подсознание. Тимофей Валентинович даже не до конца понимал, от чего зависит образ первожреца Нежизни. Страха? Может быть.

Но именно сейчас Трепов смог унять панику внутри и добавить то, что так хотел сказать. Потому что помимо ужаса, который он испытывал при одной мысли о Черном боге, в нем плескалась жадность.

— Бессмертие и власть, господин. Ведь мы так условились.

— Да, я помню. Как только я проникну во все миры, как только жизнь будет повержена, ты станешь ее наместником в вашем мире. Нежизнь всегда достойно награждает своих слуг.

— Спасибо, господин.

Трепов замер, словно ожидая удара. Это предчувствие тоже родилось со временем. Он начал понимать, когда Морок спросит с него то, что он не в силах дать. И пусть Черный бог не испытывал в полной мере ярости или гнева, но так было даже хуже. Никогда не знаешь, как проявится недовольство Морока.

— Что по поводу реликвии, Тимофей? Я слышу топот маленьких ножек во чреве горы, ощущаю стабильность и возрастающую силу Оси и вместе с тем ничего не могу сделать. Кроны разнесли Осколки по мирам, роняя семена нежизни, так, как мы и хотели. Они долгое время работали на увеличение орды Нежизни. И настал час объединить мои силы. Чтобы наступило истинное благо для всех и пришло царство Нежизни. Где время, эмоции, смерть и жизнь уничтожены. Чтобы я принес это благо, как истинный мессия во все миры. Дело лишь за малым.

Дед почувствовал, как струя предательского липкого пота холодной змеей скользнула по позвоночнику. В висках нарастал шум тысячи барабанов, а перед глазами расстилалась мгла. Казалось, еще чуть-чуть и его сердце остановится.

— Мы нашли ее. Теперь нужно дождаться лишь срока…

— Конечно, нашли. Я сам указал твоему подопечному примерное расположение реликвии. Я, кстати, не ощущаю звона Осколков в его душе. Что с ним?

— Он погиб, — дрожащим голосом ответил Трепов.

— Ты не говоришь мне всей правды, я это вижу.

— Он мешал. Хотел власти в Ордене. Пришлось послать его на сложное задание, с которым он не справился.

— Люди, люди… — негромко произнес Морок. — Вы одинаковы во всех мирах. Но меня не интересует ваша возня. Главное, чтобы реликвия была добыта. Ты же понимаешь, сколько поставлено на карту?

— Да-да, господин, само собой, — залепетал Трепов. — Я добуду ее даже ценой собственной жизни.

— Конечно. Потому что если ты не справишься, смерть — это то, о чем ты будешь мечтать. Нежизнь щедро награждает своих слуг, но и нещадно карает отступников. А если ты не справишься с возложенным заданием, это будет равнозначно предательству.

Трепову показалось, что Морок хочет сказать еще что-то. Явно не самое приятное. Однако образ Черного бога внезапно всколыхнулся. Будто картинка по старому чужанскому телевизору — Деда когда-то сильно поразил этот человеческий вид техники.

А следом Черный бог стал говорить нечто неразборчивое. Со стороны казалось, будто ему вдруг позвонили по телефон и Мороку ничего не оставалось, кроме как ответить на звонок.

Черный бог отвлекся ненадолго. Прошло меньше минуты, однако это происшествие произвело сильное впечатление на Морока. Он вернулся другим. И пусть тон первого жреца Нежизни не изменился, говорил господин все так же холодно и неэмоционально, но на мгновение Деду почудилось, что в голосе Черного бога мелькнуло нечто человеческое. То, что еще не окончательно вымыла Нежизнь. Правда, показалось это лишь на мгновение, после чего исчезло.

— Есть еще кое-что, Тимофей. Нечто не менее важное, чем реликвия. Создание, связанное с хистом. Химера, наполовину кошка, наполовину орлица. Она обладает высоким сопротивлением к хисту и как-то связана с Осколком. Я смог поговорить с ней, смог убедить, но наша связь зыбка. Нам стоит опасаться ее и дитя, которому она может дать жизнь.

Трепов был сообразительным и искренне считал, что это качество гораздо более ценное, чем развитый ум. Хотя и дураком себя Тимофей Валентинович назвать не мог. Однако именно умение быстро сопоставить одно с другим и сделать правильные вывод Дед считал своей сильной стороной.

Ему хватило нескольких секунд, чтобы понять, что речь идет о грифоне. Точнее, о грифонихе. Вот только, насколько Трепов знал, уже пару веков никто не слыхивал о них.

— Что надо сделать с ней?

Ответ он получил не сразу. Морок будто бы действительно обдумывал сложившееся положение. Пока наконец не вынес свой жесткий вердикт:

— Убить. Можно попробовать перетянуть создание на нашу сторону, но это очень рискованно. Даже сейчас я не могу в полной мере управлять ею. Ум слишком подвижен, словно она молода.

— Тогда нет никаких причин беспокоиться, — облегченно вздохнул Трепов. — Для половозрелости грифонов требуется минимум полгода.

Впервые за все время Трепову захотелось кричать. Тьма обступила его, заглянула в душу. И накатила такая тоска, что единственным желанием стало закончить эту бессмысленную жизнь прямо сейчас. Вот только Тимофей Валентинович не мог пошевелиться. Его тело, пропитанное Осколками, не слушалось.

— Если бы мне требовались твои советы, я бы попросил их, — неторопливо сказал Морок. — Я лишь говорю, что ты должен найти и убить ее. Это такая же важная задача, как достать реликвию.

— Я понял, господин. Прошу простить меня за мою самонадеянность.

Трепов с облегчением заметил, как тьма медленно отступила. К нему вернулись старые чувства, пусть и значительно притупившиеся с возрастом. На мгновение ему в голову даже закраласт крамольная мысль — может, жизнь не так уж и неплоха. Вот только следом пришла легкая боль в теле, усталость и прочие прелести старости. Сколько бы хиста ни плескалось в нем, время нельзя обмануть. Все, что имеет начало, имеет и конец. И единственной лазейкой в этом условии, которую обнаружил Тимофей Валентинович, была Нежизнь.

— Как мне найти грифониху? — задал он вопрос, чувствуя, как пересохло во рту.

— Через рубежника. Я ощущаю связь существа с молодым и полным сил рубежником. И еще химера совсем близко к реликвии. Это тоже настораживает. Будто все происходящее есть части одной общей цепи.

Морок говорил все это холодно, безэмоционально, зато Трепова охватила гневная дрожь. Он не был до конца уверен, но уже догадывался, кто за этим стоит. Тот, кто постоянно путался у него под ногами. И кого он по-прежнему не мог убить.

— Я ощущаю, что ты все понял, — проговорил Морок. — Это хорошо и плохо. Плохо, что ты до сих пор не разобрался с проблемой. И хорошо, потому что знаешь, что нужно делать…

Темный бог помолчал, но все же продолжил:

— Надеюсь, к следующему Зову ты скажешь мне то, что я хочу услышать.

— Да, господин.

Трепов еще долго стоял на коленях, слыша только шум крови в голове. А когда поднял взгляд, то понял, что в комнате лишь он один.

Дед тяжело встал, придерживаясь за спину. Нет, такая жизнь, полная старческой немощи, ему не нужна. Он станет бессмертным наместником этого мира. А кто будет фактически им править — не так важно.

Вот только для начала необходимо разобраться уже наконец с надоедливым мальчишкой. Немыслимо, где тот мог достать грифониху? Если бы подобное сказал кто-нибудь из рубежников, Трепов бы попросту не поверил. Но Морок не мог ошибаться.

Дед прикрыл глаза и сосредоточился, взывая к единственному замиреннику, который у него был. И, наверное, единственному другу. Если у рубежников есть смелость заявлять о подобном спустя столько лет.

Довольно скоро сухая костлявая рука открыла дверь. Старик, шаркая, прошел по кабинету, совершенно не заботясь о несоблюдении субординации. Наедине они могли быть выше всяких условностей.

— Тимофей… ты слышал? — задал Минин риторический вопрос.

— Слышал.

— Что он сказал?

— Что мы должны срочно убить Бедового, — чуть изменил суть сказанного Мороком Дед. — Его и все его окружение. Медлить больше нельзя. До лунного затмения осталось слишком мало времени.

— Я думал, что ты и так разобрался со всем. Фурии сделают свое дело. Ведь Травница сообщила, что подселила их.

— Тем проще тебе будет все провернуть, — улыбнулся Дед. — Если он действительно ослаблен, убить Бедового не составит труда. Правильно ведь говорят, хочешь что-то сделать — сделай сам. А единственный человек, которому я доверяю как себе — это ты. Мы отправимся вместе. Я отвлеку Князя и всю его челядь, а ты тем временем займешься мальчишкой.

— Я старик, — слабо улыбнулся Минин, хотя Дед прекрасно видел, что глаза замиренника оставались холодными и угрюмыми. Он будто чувствовал, куда клонит собеседник. — Мне ли тягаться с молодежью, если даже у Шуйского не получилось? А ведь теперь Бедовый почти кощей.

— Так и ты будешь не с пустыми руками.

Дед вытащил со слова то, что хранил там уже долгое время. Пять небольших Осколков, заполненных до отказа. Трепов мелом начертил на полу пентаграмму, положив в основание каждого угла часть Оси. Причем пока совершал все необходимые манипуляции, искоса поглядывал на оцепеневшего Минина. Тот заговорил лишь когда все было завершено.

— Мое тело же разорвет в клочья! — сухо и бесцветно произнес Старик.

— Ты что, правда решил жить вечно? — усмехнулся Дед. — Не разорвет. Точнее, тело несомненно разрушится, но не сразу. У тебя будет пара месяцев, а этого времени нам вполне хватит. Когда Морок придет в этот мир, он сделает нас с тобой бессмертными.

Дед видел, что Минин колеблется. И понимал почему. Сейчас, даже в случае их неудачи, он сохранит жизнь. Недолгую (сколько там ему осталось — лет семьдесят-сто?), плохую, немощную, но жизнь. В случае ритуала шанса вернуть все как было попросту не будет. Это являлось своеобразной точкой невозврата, где на карту ставилось очень многое.

— Пора решить для себя, Миша, ты со мной или против меня. Другого варианта нет.

— Тима, ты мне как брат, — блеснули слезы в глазах Старика. — Не толкай меня на это.

— А ты для меня единственный близкий человек. Но если сейчас откажешься, у меня не будет иного выбора. Я заберу клятву замирения, которую дал четыре века назад, и убью тебя. Пришла пора решительных действий.

Трепов знал, что в случае открытого противостояния Минину с ним не справиться. Знал об этом и Старик. После непродолжительного молчания он шагнул в пентаграмму, не сводя эмоционального взгляда с Тимофей Валентиновича. Слишком много было хиста, боли и обиды в этих глазах, поэтому Трепов отвернулся.

— Просто повторяй за мной, — встал спиной к Старику Дед. — Заемную силу…

— Заемную силу…

— … выпиваю досуха. Оборачиваю время вспять. Кровью и душой…

— … кровью и душой…

— обязуюсь в срок отдать вдвое больше…

Трепов говорил, рисуя в воздухе сложную форму запретного заклинания. Если бы кто-нибудь из власть имущих узнал, что за ритуал они здесь устроили, обоих кощеев засадили бы на долгие века в тюрьму. Потому что происходящее было за границами понимания обычной магии.

Когда Дед закончил, он попросту опустил руки. Тогда как стоящий позади Старик полоснул вытащенным со Слова ножом и вложил в свою форму хист. Волна промысла, которая пришла обратно, через Осколки, смешалась с кровью заклинателя. Она образовала такой мощный энергетический выплеск, что Деда отбросило словно соломинку, попавшую в водоворот урагана. И это несмотря на то, что он противился собственным промыслом.

Тимофей Валентинович поднялся на ноги, потирая ушибленное плечо и глядя на молодого красавца, полного сил, как сошедший из Прави крон. Мышцы Старика, доселе выглядевшие, как размахрившиеся пеньковые веревки, налились подобно спелым яблокам. Вздулись вены, подтянулась кожа, разгладились морщины. Деду казалось, что таким молодым он не видел Старика никогда.

— Слишком много силы, — пожаловался тот. — Давит.

— Это поначалу. К тому же, так будет лучше, когда ты обрушишь ее на мальчишку. Я подготовлю амулеты, чтобы хоть немного прикрыть тебя. В Княжество въедем вместе… Я попробую отвлечь внимание древней печатью, но чтобы ее не заметили, тебе надо будет быть рядом со мной. Сделаем вид, что это я такой сильный.

Дед улыбнулся, вот только молодой и полный промысла Минин ему не ответил. Трепов подошел к замиреннику и положил руку тому на плечо. От исходящего хиста, Деда будто током ударило.

— Прости, Миша, у меня не было другого выбора.

Минин ничего не ответил. Полный сил рубежник стоял, грустно глядя на своего друга. Бывшего друга. И Дед не смог вынести этот взгляд. Он отвернулся, будто бы занявшись делом — стал собирать полупустые Осколки.

— Возьми все самое необходимое, Миша, — сказал он, по-прежнему не глядя на собеседника. — Я напишу пару писем, и мы поедем. Как самые обычные рубежники.

Он дождался, пока Минин, громыхая, выйдет из кабинета, и уселся в кресло. На душе у Трепова было как-то гадко. И еще Дед испытывал странное чувство, которое более сведущие люди назвали бы совестью.

Тимофей Валентинович понимал, что подставил своего замиренника. С другой стороны, разве могли быть друзья на пути к величию и бессмертию?