Глава 11

Марья стояла рядом и не могла сдержать слёз. – Что же она с тобой сделала, проклятущая? Протянула руку. Да так не пересилила себя, не дотронулась до маски. Любила же! Почему испугалась возможной смерти? Так и застыла: ни прикоснуться, ни руку опустить не смогла. И это резануло больнее клинка Мары, оставившего на теле свои отметины. Но то шрамы простые, не их же испугалась наречённая? Или белые волосы да тёмные провалы глаз так пугали её? Но душа-то осталась прежней. И любовь тоже. А сам он от золота отказался. Пытки её отца-князя выдержал, не отрёкся от любимой. Душу и чувства в сердце сохранил, которые Мара извести хотела. Собой соблазняла. Заставляла отречься прежней жизни. Души себя и всё остальное забывают за год, а он не забыл. Любовь к Марье его хранила. Так и застрял между жизнью и смертью. Позовёт наречённая обратно – станет как прежде живым, а нет, так заберёт Мара в очередные любимчики, которых уже больше двух десятков за последнюю тысячу лет было. Внутри вскипела горечь, что Марья любого любить обещала: хворого, увечного, калечного, а перед метками Мары отступила. Но эти мальчишечьи обиды мгновенно увяли. Она и любила, у богов второй шанс выпросила, через поле печали и скорби прошла. Кто стребует большего, если смерть поперёк счастью встала? Не хватило у Марьи смелости сделать последний шаг, да не её в том вина. Свободна она теперь, никакими обещаниями не связана, и неволить её жить с отмеченным Марой никто не станет. Сердце в груди онемело от горя. – Прощай, Марья. Будь счастлива. Я тебя не забуду. Он отвернулся и пошёл прочь, оставляя за спиной прошлое. * * * Жизнь застыла, как жук в смоляной капле. Время текло медленно и болезненно. Год проходил за годом, а ничего не менялось с того мгновения, когда поменялось всё. Когда смерть забрала его в служители. Марья вышла замуж по указанию батюшки, троих детей родила, вырастила. В свою жизнь отпустила. Была ли счастлива? То никому не ведомо. Он иногда встречался с ней, как жрец или случайный попутчик. Не узнавала его наречённая. Новой жизнью зажила, вычеркнула прежнюю любовь. Он радовался за неё, но сам так не мог. Война пришла. Мужа Марьи забрала, старшего сына. Много людей погубила. Позвал царь-батюшка жрецов Мары в стольный град, помощи просить, против врага ворожить. Да все отказали. Служа смерти, не пристало обижать других богов. Из зала он уходил последним. Не любил Мару, хотя исправно служил ей уже многие годы и мог бы выступить на её стороне. Но не хотелось проливать ещё больше крови. А через седмицу пришла война и в город, где жила Марья. Сожгла дома, забрала людей, сгубила любимую. Горе помутило разум, ненависть и месть расцвели в сердце. Пришла ворожба в помощь воинам. И не стало врагов. Да только не вернуло это погибшую. * * * Мара смеялась, меняла лики. То представала старухой с кривыми зубами и горящими красными глазами, то юной красавицей с измазанным кровью ртом. Больная. Сумасшедшая. Война помрачила ей разум, вскружила голову, опьянила льющейся кровью. Так, говорят, бывало и раньше. Тогда целые страны гибли в сражениях, от хворей и голода. И богиню было не остановить. – Верни её! – кричал он, но Мара только смеялась. Облизывала блестящие яркие губы, а они лишь краснее становились. – Ты так и не разлюбил её? Ту, что оставила тебя и не приняла моих меток? – Верни её! Не пришло ещё время! – Не тебе срок человечьей жизни отмерять. – Старуха-Мара пригрозила пальцем. – Что хочешь сделаю! Мир в крови утоплю… – Ты всегда был хорошим слугой. – Девушка улыбнулась, и он уже поверил, что угодил с предложением, когда глаза богини холодно сверкнули, а голос приморозил к земле. – Но мир и так в ней утонет… Предложи ещё что-нибудь. – Что хочешь бери! Жизнь мою забирай. Он встал на колени, склонил голову. Светлые пряди упали вниз. В хрустальном чистом воздухе не раздалось ни звука, хотя он ждал свиста стали. – Что мне одна жизнь, у меня их уже тысячи… Палец Мары с мгновенно отросшим длинным чёрным когтем упёрся ему под подбородок, подцепил и содрал маску. – Давай поиграем. Найдёшь меня – будешь с Марьей. Не сможешь – останешься ни с чем. – Я найду тебя. Мара рассмеялась и распалась на стаю галок и обрывки мрака. Можно ли было верить потерявшей разум богине? Исполнит ли она обещанное? Но иного пути не было. И надо было идти вперёд. * * * Меня вытолкнуло из кошмаров так резко, что я не сразу поняла, где нахожусь. Вскрикнула от страха, подумав, что уже умерла. Что мрак и холод – назначенное мне наказание. Рука разжалась, по столу заскакал светящийся камень. И только тут я вспомнила болото, избушку и жреца Мары, которого проверяла. Поспешно подняла застывшую слезу, засунула вещи в заплечный мешок и отнесла его в комнату. Вздрогнула, когда скрипнула входная дверь, и опрометью бросилась на своё место, надеясь успеть, пока никто не зашёл на кухню. Успела! Задержала дыхание, чтобы не выдать себя, но сердце предательски стучало, а я дрожала, глядя туда, откуда должен был появиться… Вошёл огромный светящийся силуэт. Я закричала от страха, дёрнулась, вспомнив мерцание духов в пещере, и принялась звать чуров. – Василиса, я это! Не квакай! – голосом Ивана ответил дух. Я замолчала. Облегчение и злость кружились внутри и требовали выхода. – Ты гнилушки со всего болота собрал, что ли? – резко бросила я. – Да-а-а, – довольно протянул Иван. – Ещё больше снаружи лежит. Будет много света, пусть и холодного. – И он принялся сгружать принесённое в очаг. К Ивану у меня было несколько важных вопросов, но царевич злил так, что разговаривать с ним не хотелось. Смирить гордость было очень сложно, но всё же удалось. – Иван, а когда жрецы Мары согласились выступить против вражеского войска… сколько их было? Даже просмотрев страхи колдуна, я так и не поняла, Кощей он или нет. В мыслях тот себя так не называл, никто к нему по имени не обращался, но это ничего не значило. В зеркало он тоже не смотрелся, и узнать, есть ли на щеке приметная родинка, не удалось. – Не женского ума дело, Василиса. О войне и политике мужи позаботятся. Да и не по положению тебе о том думать. Ты княжна, а не царевна. Разве что царевна гибельных болот. – Иван язвительно засмеялся. Я сжала зубы, едва сдержав ругательства. Да, выглядела я неважно: грязная, растрёпанная, в мужском наряде. Но и сам царевич смотрелся не лучше. Захотелось уколоть в ответ, но удалось сдержаться. Кажется, со дня расторжения клятв мы слова доброго друг другу не сказали. Да и сейчас не хотелось. Но… Кощей или нет? Мне было необходимо это узнать. В груди огнём горело. Тугими кольцами свивались внутри надежда и отчаяние. И после увиденного в камне, особенно не хотелось, чтобы жрец Мары оказался Бессмертным. Мне было жаль колдуна, но я не могла жалеть Кощея. – Брось. Отец участвовал в военных советах, а потом со мной делился, да я запамятовала. Вроде двое. Кощей и ещё один. Иван ухмыльнулся. На его одежде светилась труха от гнилушек, придавая царевичу вид то ли неупокоенного духа, то ли древнего лешака. – Думаешь, жрец Мары и есть Кощей? – угадал мои мысли царевич. – Давай-ка отбросим взаимную неприязнь и поговорим, как прежде. Он сел напротив и вдруг посмотрел на меня предельно серьёзно. – Я тоже об этом думал, но уверенности нет. Я знал Кощея, колдун на него не похож. Внешность иная, повадки тоже. Но это не так уж сложно изменить. У Бессмертного чёрные следы на лице были, у колдуна нет… Я смолчала о том, что были такие отметки у колдуна, когда он меня от смерти на горе отчаяния заговаривал. Ходили слухи, что такие у всех жрецов Мары появляются. Подалась вперёд, ловя каждое слово. Надеясь, что сейчас мне откроется правда. – Но у нашего жреца живая вода есть. В баклаге. Если ей умыться, то пройдут самые чёрные колдовские метки… Но… ты замечала, когда он её пьёт? Я задумалась, но мало помнила, чтобы делать выводы, так что только покачала головой. – Почти всегда перед тем, как колдует. Или сразу после. Иван поднял палец, подчёркивая значимость этих слов. – Я видел, как ворожит Кощей. Ему нет надобности питать свои силы. И всё же есть в жреце что-то лукавое. И непонятно, зачем помогает мне… – Золото? – Он не просил золота. Ничего не просил. – И ты не выяснил, в чём его выгода? Не верю! – Я даже привстала. Вот уж метко назвал в кошмаре Кощей Ивана торгашом. Уж тот точно душу бы вытряс даже из Бессмертного, торгуясь за каждый пятак. Царевич только плечами пожал, показывая, что сам не понимает, как так вышло. – Страну спасать надо. Хоть душу, хоть жизнь, хоть что пускай забирает, лишь бы толк был… Эта отповедь прозвучала укором. Я-то отнюдь не об общем благе пеклась, а о своём удобстве. Не хотела смерти для жреца Мары, искала оправдания. Зато Иван был полон решимости. Понадобится – кого угодно убьёт. – А если он всё же Кощей, то… зачем ему клинок? – спросила я. Догадки были, но хотелось услышать подтверждение. Губы пересохли, язык едва ворочался. Похоже, возвращалась лихорадка. – Хочет, чтобы его убили. Ещё с войны хотел, да я отказал. Теперь положение такое, что согласен. Кощей умеет быть убедительным. – Почему же он один не пошёл на поиски? Ты ему зачем? Царевич снова пожал плечами. Но и без пояснений было очевидно, что если с нами идёт Кощей, то причина есть. И нам она вряд ли понравится. На этом разговор заглох. Я встала, обошла царевича и отправилась к выходу. Сидеть в тёмном, тесном доме было невыносимо. Словно это не изба была, а моя голова, в которой не осталось ни одной толковой мысли. – Василиса, – окликнул Иван, а я остановилась, но не обернулась. – Сможешь убить его, если я погибну? Повисло молчание, которое густой смолой окутало и меня, и царевича. Я повернулась, посмотрела в глаза бывшему жениху и задала вопрос, который должен был прояснить всё окончательно. И который я боялась задать второй раз. Но я была должна! – Кощей ворожил против вражьего войска один? Иван молчал так долго, что начала кружиться голова. Только в этот миг я поняла, что задержала дыхание. – Кощей был один, – медленно ответил царевич, и сердце ухнуло вниз. Я так и не смогла вдохнуть. Пошатнулась. Оперлась о косяк, пытаясь справиться с чувствами. Не показывай слабости, Василиса! Мотнула головой, приходя в себя, и твёрдо ответила: – Я убью Кощея, если ты не сможешь. Ради страны. Ради себя. Ради этого мира. Я развернулась и вышла, в сенях споткнувшись о свой заплечный мешок.