Глава двенадцатая, в которой царевна узнает кое-что о богатырях
Тууук-тук, тук-тук-тук — выстучал Светик по столу.
— Вот этак колокола звонят, как беда приключится. Колокольни в каждом селе и каждом городе есть. Когда эдак колокола вызванивают — это всем знак. Бабам да старикам с детишками — затаиться, мужикам — наготове быть, чтоб как нужда придет — за вилы да колья взяться… ну, у кого что есть. А кто при голубях ходит — заступникам весточку отправить. Заступники — это мы, стало быть.
Говоря это, Светик чуточку важничал. Все-таки он не какой-то там мужик с вилами, он из богатырей, на коих при всякой беде уповают! Честно признаться, на его личном счету подвигов было пока не так уж и много — но ведь были же! А уж перед младшим учеником, в бою не бывавшим, суровый вид на себя напустить, и вовсе дело непременное. Тем паче — перед девицей красной.
— Значит, если где колокола эдак звонят, надо тотчас на выручку мчаться?
— Ага. Уж понапрасну-то нас обычно не тревожат, — Светик еще раз кивнул, подтверждая. — Хотя всяко, конечно, случается. Вот с Михайлой у нас, к примеру, была одна история…
Тут парень чуть смутился и замолчал. Однако, на его беду, любопытной царевне можно было или не говорить ничего вовсе, или уж выкладывать все начистоту. Заглянув в ее выжидающее лицо и вспомнив, что теперь она станет ходить за ним хоть целый день, Светик тяжко вздохнул, осознавая, что рассказывать придется.
— Девицу он одну, стало быть, спас, из Перелесьево. Ну, деревушки-то нашей ближайшей. Марфушу, значит. Ее леший заморочил и в самое болото завел за какую-то провинность. А Михайла с Анжеем как раз с подвигов возвращались да ауканье ее услышали. Старшой наш с кикиморами сразился, Анжей лешего переругал…
Лешие — народ такой. Если кто их не уважает да верно не поклонится, так сладу никакого не будет. И уж вызволить того, на кого леший осерчал крепко, не так-то просто. Тут уж тулупом вывернутым не отделаешься, поклоном да дарами не откупишься. И силу никакую леший не уважает, потому как в лесу супротив него силы нет. Один есть от всякой нечисти способ — правда, не каждому он по плечу. Всякая нечисть знатно ругаться умеет самыми дурными бранными словами. Вот если кому лешего переругать удастся — тот так озадачится, что может и жертву свою упустить. И даже вовсе отступить, посрамленный.
Анжей, конечно, как всякий богатырь, науку эту знал крепко. К слову, царевну ей пока никто обучать не решался. Потому как дюже богатыри подозревали, что правительница Наина Гавриловна вряд ли слишком уж благодарить станет, если наследница ту полезную науку освоит.
Спасенная девица в драном платье от тирады, выданной богатырем, оцепенела не хуже лешего. А уж покраснела так, что с алыми лентами в своих волосах цветом лица сравнялась. Так ее, замершую с огромными расширенными глазами, Михайла и взгромоздил на своего коня.
По пути девица все же отмерла и давай рыдать. При том, как оказалось вскоре, Анжея злоязыкого она теперь пуще лешего боялась. А вот к Михайле прижималась боязливо — к спасителю своему. Выяснилось, что зовут ее Марфушей, и что в лес она пошла по ягоды, а корзинку потеряла, и что сестер у нее десяток…
Много еще чего богатыри успели по пути узнать о Марфуше. Так что под конец от ее болтовни аж в ушах слегка звенеть начало. Особенно у Михайлы, которому все эти важные подробности прямо в ухо сыпались.
А как прибыли в Перелесьево, Михайла ссадил девицу с коня да собрался уж к лесу поворачивать… да не тут-то было.
Из первой избы от околицы выскочили Марфушины родители — а девица, крепко сжимая руку богатыря, радостно и выпалила:
— Батюшка, матушка! А это Мишенька — спаситель мой, жених возлюбленный! Вы уж нас благословите!
Анжей, не сходивший с коня, давился меж тем хохотом. А Михайла в ужасе пятился, пытаясь отцепить от себя руку “невесты”.
Девица-то Марфуша всем была пригожая — статная, румяная, круглолицая и круглоглазая. А только как представил Михайла, как Марфуша ему до конца жизни прямо в ухо станет говорить без перерыва, так чуть было не поседел на месте.
Повезло ему тогда — отец Марфушин понимающим мужиком оказался. Оценив выражение лица Михайлы, он загнал дочку в дом, а сам выспросил все как следует. Затем богатырям в пояс поклонился да поблагодарил за дочкино спасение. А матушка девицы еще сыра да яиц им в корзину собрала — чем богаты.
Так бы и забыли богатыри про ту историю — ну разве что Анжей с хохотком нет-нет да припоминал старшому “невестушку”. Ну да от Анжея-насмешника чего и ждать-то еще!
А только не прошло и трех дней, как зазвонили вдруг в Перелесьево колокола по-особому. Звон оттуда и в лесу хорошо слышен — можно и голубя не дожидаться. Так что богатыри, кто где был, побросав свои дела, на коней вскочили, да помчались выяснять, что за беда приключилась.
У околицы спешились, быстрым шагом пошли, ведя коней в поводу.
А у первой от околицы избы поджидала их Марфуша — празднично наряженная, в волосах ленты, на ногах сапожки, а в руках поднос с кулебякой. Стоит Марфуша, улыбается. Сама знает, что хороша!
— Мишенька! Ты и друзей с собой привез! — радостно воскликнула она.
Замер Михайла, начиная сознавать страшное.
— А мне звонарь наш сказывал, что ежели вот эдак позвонить, так ты тотчас и прискачешь! — продолжала тараторить Марфуша. — Не обманул, стало быть! А я вот кулебяку спекла, для тебя нарочно, вот и решила позвать, пока горячая, с пылу да с жару…
Тут Михайла заметил, что народ-то поселковый сплошь на улице толпится да посмеивается. Звон-то все слышали, из домов повысыпали, думали, может, пожар али еще чего приключилось. Ан успели уж узнать, что приключилась-то Марфушина кулебяка. А расходиться не стали, конечно. Когда еще такое представление в поселке случится! А ну как удастся Марфуше богатыря на себе женить?
Глава богатырского отряда стоял красный, как вареный рак, не зная, куда и глаза девать. А братья его из отряда тоже уж посмеивались. Тут уж не один Анжей шуточками сыпать принялся — тут и Савелий подхватил, и Акмаль, да и Светик несмело улыбался. И даже Ратмир, сложивши на груди руки, усмехался уголком рта.
Правда, веселились они недолго. Потому как в окнах первой избы от околицы почудилось какое-то движение, а потом… распахнулись двери, да повысыпали из избы девицы — Марфушины сестры. Весь десяток. Все как одна круглолицые, круглоглазые, румяные, ровно горошины из одного стручка. Все в пух и прах наряжены. У каждой — по пирогу в руках. И на богатырей смотрят этак оценивающе, радостно — точно как голодный волк на зайчишкин окорок.
Тут-то богатыри разом усмехаться перестали, сделав слаженный шаг назад. И еще один — всем строем.
— Мамочки!.. — прошептал Светик, нащупывая луку седла и готовясь к позорному бегству.
Акмаль и вовсе с перепугу едва боевую стойку не принял — да вовремя опомнился.
Это тебе не на Горынычей ходить! Тут посерьезней опасность!
Впрочем, Светиково заклинание подействовало. Потому что спасла богатырей именно мать — не Светикова, а Марфушина, конечно. Прибежав откуда-то с заднего двора, она встала спиной к богатырям и растопырила руки в защитном жесте.
— Домой пошли, дуры! — завопила она, загоняя свой курятник… то есть дочерей в избу. Девицы с разочарованными лицами неохотно потянулись к двери, все оглядываясь на богатырей с надеждой.
— Вы уж извините нас, — обернулась женщина наконец, захлопнув дверь за Марфушей (девицу пришлось подталкивать под пышный тыл) и для надежности накинув засов. — Не уследили за девкой! Марфушка-то уж третий день сама не своя ходит, едва к вам в лес искать не отправилась, а теперя вон чего выдумала!..
Тараторила Марфушина мать в точности так же, как дочь. Да и сама она была точно так же круглолица и румяна, разве что боками еще попышнее.
Богатыри чуть расслабились, снова заусмехались.
И тут взгляд женщины остановился на Савелии. И как-то вдруг неуловимо изменился, разом став оценивающим и хищным. Почтенная мать семейства подбоченилась, став почти неотличимо похожей на любую из своих дочерей. Вот разве кулебяки в руках недоставало.
Савелий попятился еще дальше, схватившись за поводья коня.
— А то бы зашли, — женщина широко и ласково улыбнулась, глядя теперь только ему в глаза. — Пироги-то мои дочки знатные пекут. Сама учила! Чего добру-то пропадать понапрасну…
И снова богатырям повезло. Отец Марфушин бежал с дальнего поля — а потому и примчаться успел не сразу. Однако руки перед Савелием он растопырил в точности так же, как жена его совсем недавно.
— Домой пошла, дура! — завопил он.
И лишь захлопнув за супругой своей пышной дверь, да накинув для верности засов, обернулся к богатырям, утирая лоб.
— Вы уж меня извините, — вздохнул он. — Не уследишь за этими бабами…
* * *
Светик закончил рассказ под звонкий хохот царевны.
— В общем… всяко бывает, да. Но обычно все же звон — значит, беда. Надобно все бросать да скакать на выручку.
А Алька между тем задумалась. Уж не о Михайле ли Савелий-то говорил, мол любовь погубила?
Савелиева загадка по сей день не давала покоя. Вора она теперь уж знала: Акмаль, конокрад из Двунаседьмого султаната. И вины он за собой уж точно не чует. Мог бы — заново бы свою Гюзель драгоценную из султанских конюшен свел. Знать бы еще, чем он милость царя Игната сумел снискать…
А вот прочих вызнать по сей день не удавалось.
Да уж полно, погубила ли Михайлу Марфушина-то любовь? Разве что он кулебяку попробовал, а та не так уж хороша оказалась…
— А с Марфушей-то потом как сложилось? — на всякий случай решила уточнить.
— С Марфушей? — Светик рассеянно пожал плечами. — Да она потом в кузнеца перелесьевского влюбилась. Кузнеца, конечно, жаль — не отбился. Так и женили. Ну да своего-то брата-богатыря всяко жальче! Так что и к лучшему все.
Алька вздохнула. Стало быть, все же не Михайла.
* * *
— В болоте тонул — два раза, — горько перечислял Елисей, загибая пальцы. — В лесу плутал — трижды. Раз в сосновом и два — в лиственном. Через озера и реки — без счету перебирался. Да я это их Тридевятое раза три по кругу уж должен был обойти! Даже в горы забредал. Высокие! А их, говорят, в Тридевятом и вовсе нет. Вот как нет, ежели я там был? А городов сколько обошел? Опять же — в Тридевятом-то и нет столько! Вроде бы. Хотя кто их знает. Говорю тебе, заколдованное оно у них, царство-то.
Королевич сидел прямо на земле, привалившись к верстовому столбу. На верхушке столба ветер трепал наклеенный листок бумаги: грубо намалеванный портрет Алевтины с подписью: “Внимание! Разыскивается пропавшая царевна!”. Такие листки Елисей встречал во всех городах — и уже даже радовался им, потому как милые черты возлюбленной постепенно стирались вовсе из памяти, вытесненные усталостью и отчаянием.
Обращался он к своему коню, мирно щиплющему травку рядом. Конь разделял печаль хозяина: сколько ж можно по городам и весям слоняться, никакого покоя!
По обе стороны от обочины простирались поля — по осеннему времени уже пожелтевшие, скошенные.
Неподалеку орудововавший вилами, сгребая сено в стога, дюжий мужик, обернулся.
— Можа и заколдованное, — сообщил он. — А ты бы, королевич, на землице-то голой не сидел. Чай застынешь.
На самом деле погода стояла пока еще ясная и теплая, однако королевич уже с ужасом воображал, как наступит зима, выпадет снег, а он все будет продолжать блуждать по проклятому царству.
Елисей вздохнул. К тому, что в каждом селе Тридевятого его узнает всякий встречный-поперечный, и даже собаки некоторые, как к старому знакомцу, навстречу кидаются, он тоже уже привык. Странное оно, это царство!
А ведь вечером еще с тетушкой-колдуньей говорить. Опять она на него будет смотреть эдак жалостливо и украдкой сплевывать.
Эх… тетушка — ладно, а вот что опять отцу говорить?
Тетушка в последний раз грозилась сама приехать и царевну ту из-под земли добыть. Король, конечно, ведьму от себя отпускать не желает пока. Но если так дело пойдет дальше, кто знает, как оно обернется?
Колдунья-то царевну, конечно, найдет. На то и ведьма! Но как же тогда подвиг-то Елисеев? Вот бы так с тетушкой договориться, чтоб она найти-то нашла, но Елисей все равно спас!
С тяжким вздохом поднявшись на ноги, королевич обернулся к столбу и остановил взгляд на листке с объявлением. Ободрать его, что ли? Во-первых, можно будет портрет любимой, как полагается, у сердца носить. А во-вторых, поэту бумага лишней не бывает. На обороте-то чисто небось! Можно новую поэму записать.
Однако содрать бумазейку Елисей не успел: налетевший порыв ветра содрал листок и понес его куда-то в поле — не угнаться.
Правда, под ним другой листок на столбе обнаружился — почти в точности такой же. Разве что царевна на портрете казалась будто чуть младше.
Ковырнув ногтем уголок, королевич обнаружил, что под листком есть и следующий.
— Это как же?.. — растерялся он.
— Дык чай не в первый раз убегла, — с какой-то почти отцовской гордостью сообщил мужик с вилами. — Бегучая у нас царевна-то!
* * *
— А как же так вышло, чтоб конокрад — да не в тюрьме сидел али на каторге, а в лучшем из богатырских отрядов служил?
Этот вопрос Алевтину интересовал давно, но вот момента, чтобы его задать, она специально выжидала. Знала, что сам Акмаль наверняка не ответит. А уж друг про друга никто в отряде не сплетничал. Кого спрашивать — Алька точно знала. Надо было только, чтобы больше никого из братьев-богатырей поблизости не случилось. И дождалась случая, конечно.
…Вообще-то обоих учеников послали сгрести на заднем дворе да у амбаров палые листья, пособирать сухие ветки… словом — порядок навести. А вот присматривать за ними никто не стал — чай, не маленькие.
Конечно, орудовать вилами обоим очень скоро стало скучно. Но Светик, привычный к работе, продолжал усердно трудиться, хоть и вздыхал все тяжче.
Алька привыкла уже к изматывающим тренировкам, но вот скучно на них никогда не было. А работа… любая домашняя работа казалась тоскливой неимоверно, да и по-прежнему валилась у царевны из рук.
А потому она все чаще останавливалась, разглядывая то особенно яркий алый листок, то жучка… А потом и вовсе наклонилась, подхватила пучок листьев из уже сметенной груды и — швырнула его в Светика.
— Ты чего? — растерялся парень, однако в него летела уже целая охапка листьев.
Конечно, долго терпеть этого Светик не смог — и ответил тем же. Так что вскоре уже вокруг разоренной груды листьев с хохотом носились оба ученика, осыпая друг друга листвой. А потом, не переставая смеяться, на эти же листья рядышком и упали, пытаясь отдышаться.
Вот тогда-то царевна и решила затеять беседу. Она приподнялась на локте, склонившись к парню и проникновенно глядя ему в глаза. Коса ее от беготни растрепалась, щеки раскраснелись, грудь под свободной рубахой все еще ходила ходуном. Уж о том, что и теперь хороша, Алька точно знала! Диво ли, что глаза у несчастного Светика мигом остекленели, а сам он принялся заикаться!
— Чем он батюшкину милость-то заслужил? — тихонько спрашивала она.
— А-аа, я-а… А-акмаль?
— Акмаль, Акмаль, — ласково повторила Алька и чуть отодвинулась. Светик с заметным облегчением выдохнул и слегка отполз сам. — Ты ведь мне расскажешь?
— Р-расскажу, — сглотнул Светик, — а мне потом Савелий по шее даст…
— А мы ему не скажем, — еще ласковее улыбнулась Алька.
Светик повздыхал еще немного.
— Ладно… оно и не секрет так-то… просто…
Алька понимающе кивнула. Просто — болтать о своих не принято. Не по-братски это. Ну так ведь она-то теперь тоже не чужая! Небось, кабы не Савелий со своей загадкой, давным-давно бы ей все рассказали.
…Акмаль был не просто конокрадом. Собственно, Гюзель была единственной лошадью, которую он увел — просто не смог устоять — и увел неудачно. Если бы не эта последняя кража, так и остался бы он самым удачливым и неуловимым вором Двунаседьмого султаната.
После похищения султанской лошади ему грозила казнь. Однако Акмаль не напрасно слыл неуловимым, и никакие запоры и затворы не могли его остановить. По пути в столицу он сбежал от стражи, пересек границу и отправился странствовать в поисках места, где его не разыщут. Поздно ли, рано ли, а пришел он в итоге однажды в Тридевятое царство.
Конечно, промышлял он здесь все тем же ремеслом, ибо иного применения своим немалым талантам не видел, а зарывать их в землю полагал глупым. Хоть и думал не раз, что так ему, видать, и на роду написано — всю жизнь одному бродяжить да скрываться. И горько от этого было, и пути иного не виделось.
Однажды ради забавы решил похитить шкатулочку у мимоезжей барыни на постоялом дворе. Думал, там какие драгоценности будут.
Барыня оказалась сотрудницей тайной царской службы, а в шкатулке везла депеши градоначальникам приграничных городов.
Вообще-то с теми депешами схватили его практически сразу. И сама барыня, и охрана ее оказались не лыком шиты. Но прочитать бумаги Акмаль все-таки успел. И увидел в них надежду для себя.
В каждом из государств есть свои регалии власти. И всегда они — немалой силы древние артефакты. Какие-то из них важны для плодородия земель, какие-то отвечают за защиту границ, а иные и сам королевский или княжий род оберегают да здоровье наследников хранят. Ни один правитель не может быть коронован без всех регалий своей страны.
В Тридевятом царстве испокон веков передавались из поколения в поколение два венца — для царя и царицы, да еще держава и скипетр. И вот какому-то ловкому вору удалось похитить царский скипетр. Тот самый, на котором приносили нерушимую присягу дружинники и воеводы. Без него шпион или убийца мог подобраться прямо к царской семье. А потому речь шла о государственной безопасности. Да и нужно это могло быть только кому-то, кто не слишком дружелюбно к Тридевятому относится. Может, войной идти на него хочет, а может, переворот устроить…
Об истории с похищенным скипетром Алька слышала когда-то. Сама она была в то время подростком, и кража не слишком ее взволновала. Конечно, царевна знала, что без полного набора регалий ее саму, когда придет время, не смогут короновать. Но она твердо верила, что батюшка со всем разберется. Так оно вроде бы и вышло. А о подробностях она в то время и не любопытствовала.
— И чего?! — глаза у Альки горели. Сейчас-то подробности ей были еще как интересны!
— Ну, чего… от барыни с ее охранниками Акмаль утек, конечно. Он вообще говорит, что нет той двери али веревки, чтоб его остановила. Я верю — сам видел! Только решил на этот раз не бежать куда глаза глядят… Вряд ли его бы особенно усердно ловили, не до него было. Но… в общем, через седмицу он, ни от кого не скрываясь, пришел в столицу да постучался в ворота царского терема. Не пустили, конечно. А он тогда сам вошел — и даже не спрашивай, как. Заявился прямо к царю. Стражники за оружие похватались, а Акмаль эдак небрежно из-за пазухи достает скипетр похищенный. И царю с поклоном преподносит.
Долго говорили друг с другом царь и вор. За спасение царской регалии Акмалю простили прошлые прегрешения. Не без условий, конечно.
После того разговора ловкий вор принес присягу воинскую на том самом скипетре. И поклялся в числе прочего никогда не красть — ну разве что если старшой отряда прикажет.
Сам Акмаль потом сетовал, что не до конца он свой подвиг-то довел. Конечно, разыскать да заново украсть у вора похищенное ему удалось. А вот самого похитителя скрутить не смог — впервые почти равного себе встретил. Сбежал тот, да так и не не вызнал никто никогда, по чьему приказу затевалось все.
В воинском деле Акмаль и прежде не последним был, а после присяги и в учениках свое походил. Зато оказалось, что нет лучше разведчика, чем вор. Нет для него закрытых дверей, нет той тайны, что он не вызнает. А для отряда богатырского и вовсе он незаменимым человеком оказался. Богатыри — народ прямой, красться да таиться не приученный. В том уж и царевна убедиться успела. А порой умнее прежде выведать все, и лишь потом в атаку безоглядную кидаться.
Словом — прижился бывший вор. Да и в отряд пришел по праву.
— Вон оно как… — Алька по-прежнему лежала на куче палой листвы, глядя в синее-синее по-осеннему небо. Интересно, изловили бы того вора, кабы не Акмаль? А если нет — что было бы с Тридевятым? С ней самой и Наиной? Древние регалии чем попало не заменишь. Да и ведь была какая-то цель у того вора — или того, кто его послал. Интересно, были ли после того попытки что-то из царской сокровищницы похитить? И отчего она раньше этим не интересовалась?
— А я смотрю, уборка-то полным ходом идет! — грозный голос Савелия прервал государственные думы, и оба ученика разом подкочили с места, как ужаленные. Палые листья вокруг них взметнулись и заново закружились в воздухе.
— А мы, мы… почти закончили! — Алька подхватила вилы и так решительно ими взмахнула, что, будь Савелий чуточку менее расторопен, непременно бы его проткнула.
Впрочем, Савелий отпрыгнул еще раньше, чем царевна замахнулась. Все-таки он знал свою ученицу.