Глава десятая, в которой царевна на виду таится да без сна мается

Противник у Альки остался только один — Михайла. И уж она-то знала, что ему предложить! От первого успеха у царевны за спиной будто крылья выросли. Самое то настроение для последней битвы!

— В прятки будем играть! — объявила она.

Михайла вытаращил глаза. Ему, воину великому, старшому богатырского отряда особого — да просто мужику взрослому! — и в прятки играть, будто мальчонке малолетнему?

Однако царевна была настроена серьезно и воинственно.

— А что? — она подбоченилась. — Али не приходится богатырям никогда тайком красться, планы вражеские вызнавать, по укрытиям хорониться?

Богатыри переглянулись. Крыть было нечем. И впрямь! Это ведь только в сказках воин, мечом размахивая, напрямки к ворогу скачет с боевым кличем да весь мир о своем походе великом оповещает. На деле иной раз и схорониться надо, и вызнать чего тайком. Вот только в отряде у каждого — свое дело, и разведкой, уж конечно, не старшой отряда ведает. У Михайлы для таких дел стати не те — такого-то где угодно издалека углядишь. Где уж тут схорониться неприметно, когда в тебе мало не сажень росту!

Конечно, назови царевна прятки в числе первых испытаний, против нее бы кто другой вышел. Однако не зря она выжидала!

— Прятки так прятки, — Михайла тяжко вздохнул. — В лесу прятаться будем?

— Зачем же в лесу? — деланно удивилась она. — Здесь и будем! В доме. Сначала ты, следом я. Кто найдет другого, пока лучина горит, тот и молодец.

— Так ведь… — Михайла огляделся. Чтобы в доме схорониться, да при его-то размерах, мест не так-то и много. За время, пока лучина горит, все и обойти можно без труда. Ну да хозяин — барин. То есть хозяйка, стало быть. Он тяжко вздохнул. — Как скажешь.

Пока Михайла прятался, Алька из дома вышла и дождалась, когда ее позовут. А войдя, огляделась внимательно. Велик был соблазн первым делом наверх заглянуть — в богатырской опочивальне она ни разу еще не бывала. Интересно же посмотреть! Однако дело сейчас было важнее.

А разгадать его — проще некуда. Где может спрятаться богатырь со своим ростом и статями? Под кровать — не забраться, тесновато ему там станет. За занавесь — да там со всех сторон его видать будет. В сундук — не поместится. Разве что в подполе среди мешков с репой да мукой укрыться. Или…

Алька неторопливо прошагала к закуту за печью.

— Нашла, — сообщила она, насмешливо глядя на укрытую наполовину простыней могучую фигуру.

— И четверти лучины не прогорело, — хмыкнул за ее спиной Савелий.

— Твоя взяла, — буркнул Михайла. — Прячься сама теперь…

Алька потерла руки. Найти огромного богатыря — не труд. А вот теперь — и впрямь ее выход!

А потому, как только Михайла — для верности вместе с прочими богатырями — за порог вышел, она юркнула в свой уголок за занавесью, собрала кой-чего. Метнулась и в закут, где с утра в миске тесто на пироги расстаивалось. И в подпол сбегала — туда и тотчас обратно.

А потом подбежала к окошку, на задний двор выходящему, отворила его, огляделась воровато — да и выбралась через него.

Богатыри переминались с ноги на ногу у порога.

— Надо было хоть кого оставить — а то как знать-то, спряталась она уже, аль нет? — нерешительно промолвил в конце концов Михайла.

— Надо было, — пожал плечами Савелий.

Однако как бы ни были богатыри заняты (а уж тем паче когда не заняты!), не заметить появившуюся из-за деревьев фигуру воины, приученные все примечать, никак не могли. Впрочем, сгорбленная старуха, приближавшаяся шаркающей походкой, опираясь на длинную деревянную палку, едва ли могла кому угрожать.

Старуха была закутана в длинный плащ с капюшоном, закрывавшим большую часть ее лица. Из-под капюшона торчал только длинный сморщенный нос да пакля нечистых седых волос. Нос был какой-то кривой и до того неприятный, что разглядывать лицо гостьи и вовсе не хотелось. Да и руки, едва из широких рукавов выглядывающие, оказались не просто сморщенными, а словно паршой покрытыми.

— По здорову ли, добры молодцы! — проскрипела-проскрежетала старуха, приблизившись.

— Поздорову, бабушка! — нестройным хором ответствовали ей богатыри.

— Не откажете ли бедной паломнице в приюте да корке хлеба?

— Да уж потеснимся, — на сей раз, тяжко вздохнув, Михайла ответил за всех. — Чай, найдется у нас для странницы и хлеб, и кров…

Тут он слегка замялся — приглашать гостью в дом, не заходя самому, было неловко. А объяснять, что богатыри тут с царевной в прятки играют, что-то не хотелось.

А впрочем… времени-то немало прошло, уж наверное бойкая девица давно спрятаться успела! А голосу не подает, так потому что выдать себя не хочет.

Богатырь гостеприимно распахнул дверь, приглашая старуху. Бедного странника в этом доме всяко никто не обидит!

— Савелий, Светик, — шепнул он, — накормите-ка ее, да расспросите.

Договоривать он не стал — и без того ясно, что сам Михайла пока другим делом занят. Анжей за его спиной запалил лучину.

А странная все же эта паломница! Заблудилась небось. Ни к каким святым местам через их лес дорога не лежала.

Впрочем, время-то не ждет! Невысокой да стройной царевне в доме много где спрятаться можно. Вот хоть бы и в сундуке у стены! Михайла откинул крышку сундука и поворошил его содержимое.

Старуха между тем, по-хозяйски устроившись за столом, с интересом наблюдала за богатырем. А капюшон отчего-то откидывать не спешила.

— Никак потерял чего, милок? — дребезжащим голосом осведомилась она. — Подсобить, можа, чем?

— Не стоит, — сквозь зубы пробормотал Михайла и с досадой оглянулся на братьев. Отчего-то те не спешили потчевать гостью. Зато Светик, подошедший к ней совсем близко, озадаченно разглядывал старуху.

— Прятки у них тут, — Савелий и вовсе хитро усмехался в сторонке.

И чего это с ними? Всегда на Савелия положиться можно было! Ну да пока не время о том думать. — Девицу, стало быть, ищет.

— От молодежь пошла! — поцокала языком бабка, — видать, вовсе делать нечего! Чисто детишки малые. А с виду-то молодец — чисто богатырь! А ишшо и девку! Срамота!

Михайла, не отвечая, еще крепче стиснул зубы. Да накормят они ее наконец или нет! У старухи хоть рот занят будет.

Упав на пол, заглянул под ложе — никого.

— И пылишша тут у вас, — не унималась старуха, разглядывая его и впрямь посеревшую рубаху. — Хучь бы девку какую наняли работяшшую! Пылюку-то протирать. Заместо прятков-то!

Заглянул в закут за печью — пустой, конечно.

— Девки — они народ прыткий, — продолжала разглагольствовать старуха. — Где хошь схоронится! От я помоложе была — так ко мне кто только не сватался. А я от женихов тех — огородами, огородами!

Голос ее при этом то дребезжал, то скрежетал, то падал до чуть слышного шепота-шамканья, то взметывался почти до свиста. Передернуться хотелось от этого голоса. До чего же мерзкая старуха-то!

Лучина меж тем сгорела уже наполовину. Оглянувшись на нее, глава отряда метнулся взглядом к сеням, затем к лестнице. Царевна могла схорониться в подполе — либо наверху, в опочивальне. Семь кроватей и семь сундуков — в любом бы она поместилась. Да и под любое ложе вполне могла бы вползти. Зато в подполе мешки есть — что ей стоило в один из них залезть? А то и в бочку пустую!

— А ты бы и у кринках проверил, — наставительно посоветовала старуха. — Вона бадья стоит. Небось девка-то, если не дюже справная…

Михайла заглянул в бадью. Тьфу ты! Больше бабку надо слушать. Да там полцаревны только и поместилось бы, даром что мелкая.

Еще мгновение подумав, Михайла все же направился к лестнице. Уж наверное, царевне пачкаться в подполе бы не захотелось!

— А оно и верно, — не унималась вредная бабка, — Коли в подполе бы была, так она, можа, и вовсе утекла давно. А коли наверху, так небось и сидит досе. Ты, мужичок, не теряйся-то…

Михайла взлетел по лестнице чисто птица — и сам не понял, то ли чтоб царевну поскорее найти, то ли от вредной бабки подальше оказаться. Поднявшись, осмотрелся, упал на пол и пополз вдоль ряда кроватей, откидывая с каждой свисающее покрывало, чтоб под каждую заглянуть. А и впрямь что-то пылюки у них накопилось! Как-то никому до сей поры брюхом-то пол протереть в голову не приходило. Наконец, встав, Михайла с досадой оглянулся. Заглядывать в сундуки братьев как-то некрасиво, ну да…

Снизу раздался взвизг старухи. Вот дали боги голос мерзкий, да высокий какой!

— Лучина-то тю-тю! — радостно сообщил снизу уже царевнин голос.

Негромко пробормотав под нос словечко бранное, Михайла мигом спустился по лестнице.

За столом сидела все та же старуха — только уже с откинутым с головы капюшоном, и выпутывала из русых волос грязную паклю. Кривой нос лежал рядышком, на столе — отдельно от хозяйки.

— Все тесто перепортила, — недовольно бурчал Савелий. — Из чего теперь пироги печь?

— Не серчай, богатырь! — звонко смеялась бабка, сколупывая с лица и рук сухие корки.

Михайла присмотрелся и снова ругнулся себе под нос. Вот… бестия!

…Нос царевна слепила из теста — правда, поначалу он никак не хотел на ее настоящем носу держаться. Пришлось то воду добавлять, то муку, да мазать слой за слоем. Кривоватый получился, да еще бугристый — самое то. Не забыла она и про подбородок, да и про руки — тонким слоем липкого теста обмазала, мукой сверху присыпала, да еще и в землице поверху испачкала. Вот одежи подходящей и вовсе не нашлось — пришлось покрывало со своей постели снять, опять же в грязи повалять, чтоб старым да тертым гляделось. Покрывало она накинула на голову, перехватила веревочкой так, чтоб капюшон получился, за закуталась, будто в плащ с широченными рукавами.

— А в разведку-то сгодится, — одобрительно кивнул вдруг Акмаль. — Ежели подготовить получше, подучить да одежду подходящую найти. Так-то вблизи все видно — ну да ты сам не схотел поближе-то подойти… А чтоб не схотел — то тоже умение особое. К тому, на кого смотреть не любо, не присматриваются. Молодец, царевна!

— Твоя правда, — кивнул Михайла. — Что ж, Алевтина свет Игнатьевна… две победы ты одержала, как и положено. Стало быть — добро пожаловать ученицей в отряд!

Позабыв про осыпающиеся с нее куски теста, Алька взвилась с лавки и вихрем налетела на Михайлу, с визгом повиснув на его шее и попыталась облобызать в щеки, забыв даже про смущение девичье.

— Ты б хоть умылась прежде, — печально вздохнул богатырь. — А впрочем… мне-то тоже уж без разницы. Вот тебе, значит, первое задание — как ученице новой, полноправной. Протри-ка ты, душа-Алевтина, по дому пылюку-то!

* * *

Этой ночью царевне и вовсе не спалось. Прежде прочего, было обидно, что вместо славных дел ратных ее первым долгом пылюку протирать заставили, ровно девку какую. Хотя Михайла сразу ей объяснил — нам, мол, ты теперь прежде всего не царевна, а сестра боевая. А потому и спуску тебе не будет — привыкай, мол! В бою-то небось тяжче придется.

Так что обиду свою Алевтина проглотила и пошла веником да тряпкой по полу пыль развозить. Не так чтоб много чище стало, зато и на богатырскую опочивальню посмотрела — ничего особенного, семь кроватей да семь сундуков. Зеркало еще оказалось — маленькое да мутное, кое-кто из воинов брился перед ним, стало быть. Зеркало Алька первым делом закрыла — нечего Наине любоваться, как она тут на коленках с тряпкой ползает!

А еще уж очень хотелось послушать, о чем богатыри перед сном говорить будут. Потому поначалу она нарочно выжидала, чтоб прислушаться незаметно. Лежала, воображала, как драконам да Горынычам хвосты станет крутить самолично. Да она вот подучится немного — не то что козу на скаку остановит, она и в курятник зайти не побоится… и вообще! Увлеклась, даже представилось, как Елисеюшку из лап какого чудища заморского выручит… ну и женится на нем, так и быть, как положено. Надо бы вызнать еще у Савелия, в какой момент все же положено речь героическую чудищу сказывать. А то мало ли, вдруг все же врут сказочники!

А потом опомнилась, прислушалась да поняла: опоздала. Никто разговоров не разговаривает. Спать все легли. Прежде-то, на свое счастье, раньше богатырей засыпала, уж больно понежиться на перинах любила. И правильно делала!

Первым всхрапнул и длинно, с присвистом, выдохнул Светик. Следом хриплую руладу завел Савелий. Ровно медведь в берлоге, заворчал Михайла. Совсем негромко и почти музыкально присоединился Акмаль. Размеренно похрапывал Анжей. Зловеще всклекотнул Ратмир. Последним в общий хор, затмив и заглушив всех, вступил наконец Олешек, храпевший так басисто и громоподобно, что, казалось, стены вздрагивали, а земля ходором ходила под избой, и чудом не осыпались ее бревна.

Спали воины сном крепким, богатырским. И храпели — тоже по-богатырски.

Улеглась царевна в своей постели и поняла, что и прислушиваться-то уже и ни к чему. И под лесенкой у нее все отличненько слышно. Да что под лесенкой — вон, в закуте посуда дребезжит от храпа молодецкого! И как это она прежде не просыпалась от такой оказии посередь ночи? Знать, хорошо спалось ей в лесной избушке! И главное — как теперь-то уснуть?

Алька сунула голову под подушку и попыталась зажать ухо. Лучше не стало. разве что теперь еще дышалось тяжко.

Долго так царевна маялась, да спасу никакого не стало. И спать ведь хочется — и не можется никак! Пришлось, скинув одеяло, вставать да красться наверх — вдруг чего придумается?

Ой, срам-то какой, в ночной рубахе к мужикам в опочивальню ночью красться… а что делать! Спать-то хочется.

Олешеково ложе от лестницы первым оказалось. А потому последние ступеньки вовсе непросто дались — так и казалось, будто снесет сейчас громовым раскатом!

На цыпочках подкравшись к спящему богатырю, Алька, замирая от собственной храбрости, протянула руку — да и зажала Олешеку нос.

Причмокнув губами, парень что-то проворчал во сне — и открыл рот. Сделал глубокий вдох — грудь его поднималась так, ровно кузнечные мехи воздухом надувались — а потом разом выдохнул. Да с таким звуком, будто целая гора камнями осыпалась да рухнула.

Тут-то царевну и за малым и не снесло. Едва за нос богатырский удержалась. А Олешек теперь-то, с открытым ртом, пуще прежнего разливался.

В отчаянии зажав уши руками, Алька опрометью кинулась вниз. А то ведь эдак и оглохнуть вовсе недолго!

Пришлось бежать к закуту — искать остатки хлеба утрешнего, да хлебным мякишем уши затыкать. Не сказать, чтоб стало уж больно легче, но если кроме того мякиша еще и подушку приладить, глядишь да выйдет чего путного… или не выйдет…

Виделись царевне в эту ночь чудища с избу ростом. Будто бы окружают они ее, рычат-всхрапывают на семь голосов, земля под ними трясется… а Алька им по мордасам веником, веником. “Ишь, пылюку развели!” — кричит…

И только, казалось, глаза закрыла, да сном неспокойным забылась — а и впрямь трясут ее уже.

— Просыпайся, сестрица! Вставай, всю науку пропустишь! Петух-то уж пропел.

Это ж кто такой бесстрашный, кому жить надоело здесь?!

Впрочем, выяснять это лучше бы не сейчас. Потом… как-нибудь…

А петух и впрямь уж за стенкой где-то заливается. Голосистый, под стать хозяевам — даже сквозь хлебный мякиш слышно!

— В суп его! — промычала царевна, глубже зарываясь головой под подушку.

— Даааа, — деланно-тяжко вздохнули над ней. — Тяжела доля воинская!

— Может, водичкой колодезной? — спросил еще кто-то… бессмертный, видать!

Царевна с рычанием рывком села на кровати. Братцы, стало быть. Добрые. Водичкой, значит. Колодезной. На петухах. Ну, братцы… погодите!