Глава восемнадцатая, в которой гости пируют, а царевна находит разгадки
Наряд для пира Алевтина Игнатьевна выбирала с особым тщанием. Больно уж хотелось наконец перед богатырями показаться во всем блеске своем. Не оборванной чернавкой, не девкой в крестьянском платье, не чумазой ученицей, даже не воином – настоящей царевной-красавицей.
Ленты все перебирала, украшения. В одной из своих шкатулок неожиданно нашла небольшую парсуну, что дарил когда-то жених – на память. Надо же, а ведь ни уезжая, ни сбежав, об этой картинке так и не вспомнила. Ненадежная память оказалась. Девичья!
Художник, что парсуну малевал, чуточку даже польстил Елисею – на своем портрете тот выглядел красивым, точно девица. Под изображением гордо выпрямившегося юноши было подписано его имя на чужом наречии – Ulixes.
Хмыкнув, Алька отложила парсуну. Эх, Елисей, слишком долго ты блуждал незнамо где. Да и слава небу.
Сарафан голубой, серебром да жемчужным бисером расшитый. Серьги-орлики, монисто богатое, запястья самоцветные – чтоб глаз никто отвести не мог! А в волосы – витую шпильку со скромной незабудкой подколоть. Пусть любуются!
*
На пиру было… шумно. Алька, обводя глазами бесчисленные столы в большой зале, только диву давалась. А иноземцев-то сколько! Кроме официальных делегаций откуда-то и просто заезжие дворяне взялись. Вон, даже из Двунаседьмого султаната кто-то есть – их халаты и шаровары ни с чем не спутаешь. Они-то что здесь забыли? Султанат даже в союзный договор не входит, и в войне не участвовал. А вон, гляди-ка, явились праздновать да почтение заверять.
Хотя и знакомых лиц тут немало. Вон, к примеру, воительница Хильдур лихо опрокидывает в себя разом огромную кружку с брагой. Сильна… а после, выдохнув, с усмешкой говорит что-то сидящему рядом Савелию. А тот багровеет отчего-то.
А вон и Елисей. Совсем неподалеку сидит… выглядит слегка помятым и несчастным и, кажется, пытается декламировать свои стихи незнакомой улыбчивой толстушке в традиционном платье, какие приняты в Триждытретьем шляхетстве. Правда, улыбка толстушки все больше вянет.
Алька попыталась прислушаться.
– Увидел я когда тебя, все изменилось для меня! И сердце радостно взвилось, и все в душе оборвалось. Твои глаза – как солнца свет. О дева, дай же мне ответ! – вдохновенно бубнил королевич.
Как солнца свет… это белые, что ли? Али желтые? И светятся притом. Алька представила этакую раскрасавицу и вздрогнула. Про нежить какую стихи, что ли? Тогда ясно, почему все оборвалось-то. Хотя вот куда сердце взвилось, все равно непонятно. Тонкая она штука – поэзия.
Стихоплет между тем чуть повысил голос на особенно возвышенном моменте, и толстушка, дернувшись всем телом, сморщила рябоватое круглощекое лицо, торопливо что-то пробормотала и поднялась из-за стола.
Елисей неверяще распахнул глаза, однако в этот момент рядом с ним склонилась горничная Прашка, подливая браги из кувшина.
– Эка, барин, у тебя так складно получается! – мечтательно вздохнула она.
Глаза поэта радостно вспыхнули.
– О! Не ожидал я встретить столь тонкий вкус в девице простого звания…
– Вкус-то да, – Прашка энергично кивнула несколько раз. – С нашей кухни все вкусное! А вы, барин, стишков-то будете еще читать? Больно красиво оно!
– Конечно! – схватив горничную за руку, королевич потянул ее на место рядом с собой. – В наше время нечасто встретишь истинного ценителя…
Алька, хихикнув, отвернулась – чтобы обнаружить, что на свободное место по другую руку от нее уже громоздится давешняя толстушка.
Вообще-то место это было Наинино. Но правительница, как обычно, была чем-то занята – то ли очередных припозднившихся гостей приветствовала, то ли слуг распекала. И незнакомка решила, что никто не пострадает, если она втиснется на пустующий стул, угрожающе закряхтевший под ее весом. Затем схватила кружку и от души хлебнула браги, после чего пришлось вытирать липкие капельки откуда-то с третьего подбородка.
А и ладно, подумалось Алевтине. Все равно сегодня все запросто – за одним столом простые воины с послами да благородными дворянами сидят. Нынче все победителей чествуют, и члены царской семьи не чинятся. Как традициями Тридевятого заведено.
– Никакого покоя нет, – доверительно сообщила новая соседка Альке. – Поклонники всюду достанут! Верите ли, сил никаких нет. Ах.
Алька моргнула. Поклонники?!
– Не принимайте на свой счет, – вежливо пробормотала она. – Елисей – он всем стихи читает.
– Ах, – решительно махнула пухлой ручкой уверенная в себе девица, и Альку едва не снесло ветром. – И не утешайте меня. Где бы я ни появилась, это повторяется. Красота – тяжкое бремя… верите ли, в поединках за меня едва не каждый день дерутся! А ведь поединки запрещены в шляхетстве.
– А вы… простите, нас, наверное, представили…
– Панна Касажина Загульская, – кажется, незнакомка ничуть не обиделась.
Загульская… что-то крутилось в голове у Альки об этой фамилии, но за всеобщим гомоном, здравницами и стихами Елисея никак не удавалось сосредоточиться. – Вы моего братца, должно быть, знаете – Кшишто Загульский, он в делегации от шляхетства прибыл.
Кшишто? Кшишто! Алька едва удержалась, чтобы не потереть руки. Неужто она наконец узнает, что же случилось с тем поединком, после которого Анжей из родной страны сбежал?
– Я слыхала, – осторожно начала она, – что ваш брат никогда не знал в поединках поражений…
– Ах, – панна Касажина скромно потупила глазки. – Почти никогда. Но тот единственный случай брат скрывает…
– Но вы расскажете мне? По секрету?
*
– По секреееету… – панна Касажина задумалась лишь на миг, однако видно было, что рассказать ей и самой страсть как хочется. – Но это очень большой секрет! Только вам, Ваше Высочество! Думаю, вы оцените. Больно уж история романтичная. Ах, какая любовь была!..
Панна Касажина Загульская в своей несравненной красоте не сомневалась никогда, и победам своим даже не вела счета. И без того знала, что стоит ей появиться, как ни один мужчина глаз отвести не сможет.
А еще панна Загульская славилась как девушка чрезвычайно решительная. Если ей кто-то нравился, уйти от нее у него не было шансов. Только вот беда – стоило красавице благосклонно кивнуть кавалеру, как брат ее, вступаясь за честь семьи, немедленно вызывал несчастного на поединок. И неизменно побеждал. Конечно, посрамленные и побежденные противники никогда не жаловались – не то им самим пришлось бы наравне с ним нести за поединок наказание.
А панна Касажина тотчас теряла к ним интерес. Не сомневаясь, что разбивает сердца, но что поделать – красавицы непостоянны!
И было так до ее встречи с паном Долесским. На пана Анжея сам Кшишто ей советовал внимание обратить. Все ж таки Долесские – владетельные шляхтичи, рода древнего, благородного, да и сам молодой воин не последнее место при дворе занимает. Гербовая незабудка Долесских украшала список самых сиятельных фамилий шляхетства. Наследник достойную партию любой девице мог бы составить.
А как увидела Касажина пана Анжея, так и пропала. Уж больно хорош был шляхтич!
Конечно, она была твердо уверена, что и сам Анжей питает к ней нежнейшие чувства. Да вот беда – уж больно робок оказался. Нерешителен. И заговорить-то с объектом страсти не смел! Пришлось в свои руки дело брать.
– Уж так он меня любил, – вдохновенно рассказывала дева, смахивая слезинку с ресниц и и закусывая переживания булкой с повидлом. – Так любил, что пришлось к нему ночью в окно забраться.
Где раздобыла трепетная, но деятельная дева прочную приставную лестницу и как сумела по ней в нужное окно вскарабкаться – история умалчивает. Не иначе, любовь чудеса творит!
А только ввалилась красавица прямиком в опочивальню, где возлюбленный ее ко сну собирался.
Неизвестно, что подумал воин, когда в его окне воздвигся нежный, но необъятный силуэт любимой, заслоняя собой все небо. А только отважный воин, не терявшийся ни в одной схватке, с воплем выпрыгнул из опочивальни в одних подштанниках.
Не признал, должно быть.
Какой был скандал! Конечно, Касажина не сомневалась, что благородный шляхтич немедленно предложит ей руку и сердце, спасая девичью честь.
Увы, Кшишто не дал ему шанса. Услыхав, что нежную его сестрицу застали в мужской опочивальне, брат не придумал ничего лучше, как вызвать пана Долесского на поединок.
И поединок состоялся тем же утром. И впервые – пан Кшишто Загульский оказался побежден.
Дрались, как принято, до первой крови. Увы – когда кончик тонкого клинка пана Анжея коснулся груди Кшишто, лишь обозначая удар, непобедимый поединщик дернулся, не веря себе, оступился – и холодная сталь пронзила его грудь.
Рухнул на траву пан Кшишто, и свидетели бросились к нему с криком – “Убит!”
Лишь несколько мгновений простоял, замерев на месте, пан Анжей Долесский с окровавленным клинком в руке. А перед глазами его, должно быть, вся жизнь в тот миг проносилась.
Поразить насмерть противника на запрещенном поединке – верный приговор. Свидетели подтвердят, что поединок велся по всем правилам, так что убийством это не назовут, и чести рода ущерба не будет. Однако Долесских разжалуют, а может, и земель лишат из-за недостойного наследника.
Когда бесчувственного пана Кшишто уносили с места поединка, Анжея Долесского уже не было рядом.
Той же ночью наследник Долесских подписал отречение от всех прав в пользу младшего брата и отправился в добровольное изгнание – только так он мог защитить свой род. О самом пане Анжее с тех пор никто и слыхом не слыхивал.
Кшишто Загульский выжил, конечно. Вот только отчего-то перестал вызывать всех подряд на поединки – теперь все больше лишь хвалился былыми победами.
А панна Касажина вскоре влюбилась снова. И снова. И снова… И на сей раз юноша не устоял перед ее непобедимыми чарами. Так что вскоре в семье Загульских готовилась свадьба.
Шляхтянка указала глазами на щуплого молодого человека по другую сторону стола.
– Вон он, мой пусичка!
И Алька, обомлев, осознала, что юноша и впрямь влюбленными глазами смотрит на свое полновесное счастье.
За спинами пирующих плавно проплыла правительница Наина, не подав виду, что удивлена пересадками гостей. Лишь приостановилась возле Елисея, продолжавшего с упоением читать очередную оду Прашке. И наклонилась, что-то сказав едва слышно. В общем гомоне никто и не разобрал. Приятного аппетита пожелала, должно быть.
– Попортишь мне девку – закопаю, – прошипела Наина в самое ухо королевича, отчего тот едва не подскочил.
– Как можно! – возмутился он, округлив глаза. – Я со всем почтением! Да у меня, может, намерения самые серьезные!
– Ааа, – покивала правительница. – Ну если серьезные. Смотри у меня.
Да и пошла дальше.
А Алька между тем погрузилась в собственные размышления, загибая пальцы, но не забывая нет-нет да отправлять в рот кусочек кремового пирожного. Уж больно удалось!
В Михайлу была влюблена крестьянка, да оттого урона Михайле никакого не стало. Посмеялись с братьями да и забыли. Савелия принцесса иноземная полюбила, да и сам он к ней неровно дышит. Только сбежал он от нее и к прежней своей жизни вернулся – стало быть, и его не губил никто.
А вот отказаться от всего, уехать из родной страны, не видеть более никогда родных… вот, значит, кого еще любовь погубила.
Стало быть, принц – Олешек, бастард и раб – Михайла, он же и крестьянин. Купец и трус – Савелий, боярский сын – Светик. Иноземцы – Олешек, Анжей и Акмаль. Последний к тому и вор, и вины за собой не чует. А убийца – Ратмир, без вины виноватый. А еще колдуна своя же любовь погубила – неправильная, бесчестная и невзаимная, как оказалось. А вот Анжея сгубила чужая любовь – ненужная ему и сокрушительная…
Вот и разгадалась загадка Савелия.
Царевна украдкой потрогала серебряную незабудку с синими самоцветами в своих волосах.
Значит, на ярмарке на сдачу дали, пан Долесский? С родовым знаком-то!
Вряд ли он фамильные драгоценности с собой брал. Скорее уж матушка или сестра, прощаясь, отдала на память… И тем более бесценна для него эта неброская на первый взгляд заколка.
Тем временем Наина вышла для чего-то на тронное возвышение. Трижды ударили стражники копьями о пол, и со всех сторон стали смолкать гомон и разговоры.
– Я благодарю всех, кто пришел на наш праздник, – начала правительница, и ее глубокий, сильный голос разнесся над пиршественным залом. – Сегодня мы чествуем наших воинов и благодарим верных союзников, что помогли нам выстоять в трудный час.
Гости разом подняли кружки с брагой, приветствую правительницу и воинов.
– Но есть и еще кое-что, что я хочу объявить сегодня. Сестра моя, первая наследница престола царевна Алевтина Игнатьевна не только достигла возраста. В бою она показала себя отважным и верным воином. А вне поля боя – той, что готова достойно править и заботиться о подданных пуще себя самой. Ей предстоит еще учение в академии, но уже теперь я готова передать наследнице царские регалии. Как старшая в царском роду я благословляю будущий брак Алевтины с избранным ею женихом – богатырем Ратмиром!
Гости разом снова зашумели, загомонили, поздравляя и оглашая тосты за здоровье наследницы и ее жениха.
А Альку точно оглушило.
С каким богатырем?!
Но это… это же…
Надо вскочить сейчас, обратить все в шутку, объяснить, что это ошибка… только услышит ли ее теперь кто?
Беспомощно оглянувшись, царевна нашла глазами богатырей. Укоризненно качают головами Михайла и Савелий. Недоуменно смотрит Светик. А Анжей, побагровев, вскочил, резко сбросив с локтя руку брата Акмаля, пытавшегося его удержать. И стрелой, расталкивая гостей, из залы вылетел.
И… что же делать теперь? Не бежать же за мужчиной следом, так царевне точно не подобает! Вон, ее и взрослой наконец признали…
Неестественно бледный Ратмир тоже поднялся и, не отвечая на приветствия, быстрым шагом двинулся к выходу.
Алька едва за голову не схватилась. Все не так, неправильно!