Глава 18
Суббота, 29 июля. Раннее утро
Москва, улица Строителей
Утро занялось, как по заказу – ночью моросило, и ворохи кудлатых облаков толклись в небесах, застя солнце. Нахальные лучи не лезли в окна, сгоняя дремоту, а тут еще и дождик шуршит за стеклом, будто нашептывает: «Сегодня выходной… А у Риты – каникулы… Спи, моя радость, усни…»
Люблю я это ленивое удовольствие, когда не нужно вставать, как по тревоге, поспешно умываться-одеваться-завтракать, и нырять в круговорот будней! Лежишь себе, потягиваешься вволю, ворочаешься, а встаешь не по будильнику, а по своему хотению…
По хотению… Хм. Рита шевельнулась, поджимая ноги, и я тут же перекатился, обнял, осязая гладкое, шелковистое, упругое.
- М-м-м… - отозвалась девушка, перекладывая мою руку себе на грудь. – Бесстыдник…
Я прижался еще теснее, пальцами настойчиво теребя отвердевший сосок, и прошептал:
- С годовщиной!
Рита, пыхтя, перекатилась лицом ко мне. Глаза ее были закрыты, словно досматривали таявший сон, а губы улыбались. Я накрыл их своими – и мое желание стало исполняться. Будильник с тумбочки будто таращился на нас – зеленые циферки высвечивали «08:00».
Скрещенья рук… Скрещенья ног… Одеяло - на пол… Простыню – в жгут…
Когда мы угомонились, часы натикали без пятнадцати девять.
- Мы целый год вместе… - невнятно пробормотала девушка, и потерлась щекой о мою грудь.
- Первый год, - уточнил я, перебирая растрепанные волосы подруги жизни.
- И их будет много-премного?
- А как же… Нам еще серебряную свадьбу праздновать, потом золотую…
- И я тебе не надоем?..
- Где твои губки?
- Какие? – хихикнула Рита.
- Бесстыдница… - я подвинулся, нащупывая сухой, податливый ротик, и поцеловал, смыкая инь и янь. А моя рука пошарила под подушкой, и вытянула бархатную коробочку. – Примерь.
- Это мне? – моментально ожила девушка. Повозившись, она уселась на пятки. – А что там?
- Открой, - улыбнулся я.
Было очень интересно – и приятно! – следить, как по Ритиному лицу перебегают отсветы души. Вот промахнула слабая тень неверия. Ее стирает сполох восхищения… И затмевает сияние счастья.
- Это, правда, мне? Это же…
Тут любопытный луч протиснулся между кумулюсов, и радужное сверканье ударило в девичьи глаза. У «Тиффани» я купил бриллиантовые сережки и перстень с камушком в три карата…
- Ух, ты! - толкнулся восторженный писк. Дрогнув, женушка часто заморгала: - Мишечка… Но они же… Они очень, очень дорогие…
- Риточка… - пошел я «в сознанку». – Я эти деньги честно заработал. Одну половину отдал в Фонд мира, а другую перечислил во «Внешпосылторг». У нас теперь столько чеков в «Березку»… На всю жизнь хватит, и еще останется!
- Добы-ытчик… - интимно выдохнула девушка, подползая на четвереньках. Быстро чмокнув в губы, она отпрянула, со смешком уворачиваясь от моих рук.
Семеня на носочках, Рита убежала к зеркалу, а мне осталось провожать ее влюбленным взглядом. Тугое, налитое тело девушки нигде не тряслось, лишь груди вздрагивали, качаясь приспело и волнующе. Так бы и смотрел, не отрываясь…
Вскоре шлепанье босых ног потянулось в спальню, и красавица замерла на пороге, поводя головой. Серьги рассыпали иглистые высверки, словно гроздочки крошечных фонариков.
- Ну, как я тебе? – Ритин голос ломался, да и губки не удерживали нарочито надменный изгиб, порываясь растянуться. – Ты не туда смотришь!
- Туда, - слабо улыбнулся я. – Ты у меня самая-самая красивая. Везде! От ушек - и до кончиков пальцев на ножках. И я люблю тебя всю. Люблю твою шейку. И попку, и коленки. Люблю, когда ты ворчишь на меня или надуваешь губки. Люблю… ну, тут надо на поэзию переходить! Люблю ревнивую жгучесть в твоих глазках, и ласковую растерянность мыслей… Я даже твои изъяны любил бы, будь они у тебя вообще!
Тихонько взвизгнув, девушка бросилась на смятую постель, и приникла, трепеща, как в самый первый раз.
- Я тоже тебя люблю! – сорвался ее голос. – Такого… Всякого! И всего! Каждый день твержу себе, что так не бывает, что так не должно быть! А оно есть… Счастье! – воскликнула Рита, раскидывая руки. - Для меня одной - и даром!
Там же, позже
- Думаешь, твои придут? – улыбчиво щурясь, Рита резала кабачки. Чоп. Чоп. Чоп.
- Припрутся, вот увидишь! – сказал я, посмеиваясь. Скинув нарезанные кругляши в миску, полил их маслом, сыпанул специй – и выложил на противень. Лето у нас – кабачковый период…
Чоп. Чоп. Чоп… Звякнул ножик.
- Знаешь… - девушка обняла меня со спины. – Мне сегодня совсем-совсем никто не нужен. Только ты…
- Тихий семейный вечер… - вздохнул я, поглаживая Ритины руки. – Негромко наигрывает музыка… В полутемной комнате трепещут свечи на сквозняке… Блики огней отражаются в твоих глазах и на хрустальных гранях бокалов…
- Ты заговорил, как поэт! – девичьи губы коснулись моей шеи – и мурашки побежали по телу.
- Настроение такое сегодня… Кстати! У меня для тебя подарок.
- Так ты ж уже! – Рита повертела изящной конечностью, демонстрируя переливы кольца с бриллиантиком.
- Это не считается… - я вытащил из кармана красную книжицу, и протянул жене через плечо. – Вот.
- Паспорт? – неуверенно пробормотала Рита.
- Заграничный! – значительно добавил я. – И с визой!
Девушка лихорадочно пролистала документ, и ахнула:
- Франция?!
- Ну, да, - небрежно отпустил я, - надо бы заглянуть в Париж…
- И-и-и!
Маргарита Гарина, двадцати лет от роду, запрыгала как девочка, которую обещали сводить в зоопарк и купить мороженое в
придачу.
А меня вдруг морозцем пробрало – опять всё у нас хорошо! Очень хорошо, лучше просто не бывает. Как тогда, в поганом месяце апреле…
Усилием воли я упрятал негатив в глубокие закоулки памяти, и через силу улыбнулся.
«Бди, скотина! – пригрозил себе. – Бди изо всех сил! Ходи и оглядывайся! Просчитывай каждый шаг, думай над каждым словом. Если что-нибудь случится с Риткой… Я не знаю, что с тобой сделаю!»
Мои губы скривились в усмешке – напугал ежа колючками! – и тут же смягчили изгиб.
Потискав приплясывавшую девушку, я засмеялся вполне натурально, и тут грянул дверной звонок.
- Ты был прав! – расхохоталась Рита, шаловливо мутузя меня, и вприпрыжку поскакала открывать. Продолжая улыбаться, я вслушался. Родня!
- Всё понимаю, Риточка! – частил мамин голос. – Но как же не зайти, не поздравить!
- Мы ненадолго! – успокоительно прозвенела Настя.
- Ну уж, нет уж! – отвергла хозяйка происки гостий. – А на кого я столько наготовила?
Выйдя навстречу, я торжественно объявил:
- Тапок хватит на всех!
Мама успокоено засмеялась, и пошла меня обнимать. Сестричка ее обогнала.
- Поздравляю, поздравляю!
- Моя ж ты прелесть! – проворковал я, невольно пародируя Голума.
- Только мы к вам без подарков, - смутилась мамуля.
- Здрасте, а поцелуи?
Веселая, по-настоящему праздничная суматоха возвелась в квадрат, стоило дверям открыться, впуская Светлану с Наташей.
- Хэллоу! – прозрачный клик близняшки истончился в радостный писк, и меня завертел новый круг обнимашек.
- А мы только-только прилетели, и сразу к вам! – щебетала Ивернева, крутясь в модном джинсовом сарафане.
- Куды ж сразу столько красоты на один квадратный метр? – деланно забурчал я, удаляясь на кухню. Довольное хихиканье проводило меня, а запах запеченных кабачков звал к себе неудержимо.
Лопаткой я перебросил подрумянившиеся кружочки в миску, щедро надавив чеснока и натерев сыра. Перемешивая, навострил уши. Так и есть – оживленное шушуканье перешло в восторженное аханье…
* * *
Праздник удался. На радостях женщины уговорили две бутылки розового «Чинзано», и слопали все кабачки. Голоса их зазвучали громче, смех раздавался чаще, глаза блестели и сияли.
Сначала выпили за «ситцевую свадьбу», потом обмыли поездку в Париж, отметили возвращение Светки с Наташкой… Тостов хватило на всех.
По-моему, гостьи с хозяйкой даже не заметили, как я технично покинул застолье. Ощутив позыв к одиночеству, уединился на балконе. Винные пары поддерживали во мне тонус, а захмелевшее сознание уговаривало не пугаться моментов счастья.
Счастье – это мимолетный взмах синих крыльев, сполох радуги в сумерках, блаженный промельк в череде секунд и лет! Его не ухватишь и не удержишь, да и зачем? Прекрасные мгновенья не для того освещают жизнь, чтобы изматывать оргастической усладой. Они, как маячки, подмигивают на пути: «Правильно живешь, человек!»
А всё остальное – судьба…
Звякнула балконная дверь, выпуская Настю, примерившую Наташкин сарафан.
- Не вынес давления красоты на квадратный метр? – весело заговорила девушка, но я ощутил, что оживление – деланное.
- Настенька-а… - завел я ласково. – Выкладывай.
Сестричка покраснела.
- Да я даже не знаю… - нескладно забормотала она, водя ладошами по толстым перилам. – Правда… Маме я не говорила… В общем… У нас, на работе, один парень есть, Костя его зовут. Он… мы, когда были в Конаково… Он мне в любви признался.
- Это нормально, Настя, - мягко уверил я.
- Да, но… - девушка опустила глаза, теребя джинсовую ткань. - Ведь помолвка… А мне без Славы даже скучно не было! А потом, когда мы уже вернулись… Костя пригласил меня в кино, и я пошла. Он проводил меня, и… И мы поцеловались. И как теперь, не знаю…
Я приобнял сестричку на тяжком вздохе, и она сама прильнула, затихая.
- А никто не знает, Настя. Ты только себя не вини, ладно? И не спеши, не надо. Угодила в любовный «треугольник»? Бывает… Не знаешь, как справиться с сердечным разладом? А ты подожди с выбором. Не гадай: «любит – не любит». Убедись сначала, кто тебе милее – Слава или Костя. Может, и не тот, и не другой! Кстати, со Славой ты встречалась?
- Не-а, - помотала Настя головой. - Но он звонил! Два раза. Тетю Катю видела… Говорит, Славик «весь в учебе». Возвращается поздно, похудел…
Мы смолкли, наблюдая за круговертью дворовой жизни.
Малышня вопила изо всех сил, упражняясь в догонялках. Бабушки высиживали у подъездов, собирая инсайдерскую информацию, а вокруг новеньких «Жигулей» суетился владелец, любовно протирая то стекло, то зеркальце, лишь бы машина блестела ярче.
- Ты только вообрази себе, что поступила не мудро, а поддавшись чувствам, этой весьма непрочной материи, - молвил я раздумчиво. - Вышла за Славу замуж, забеременела, родила… И вдруг встретила Костю! И поняла вдруг, что именно он – твоя судьба. И вот как быть тогда? Как жить дальше с опостылевшим мужем? Уйти к любимому? А дитя? Ведь малышу нужны оба – и мама, и папа. Понимаешь? Пока что у тебя обычная житейская драма, а то, что я сейчас представил…
- …Трагедия, - вытолкнула сестренка, и обняла меня. – Спасибо, Миш… Вот, нагрузила тебя, да? – она смущенно засмеялась. – Только ты не тревожься, ладно? Сам же говорил, что я умница! Буду ждать, буду думать, и все пойму о себе!
Я чмокнул ее в щечку, и Настя упорхнула, мелькнув синим подолом, как тенью счастья. В комнате Гарину-младшую встретила смешливая возня, и на балкон прорвались сразу двое – Света и Наташа.
- Что, думал спрятаться от нас? – подозрительно громко спросила Шевелева. – Не вышло!
- От нас не скроешься! – хихикнула Ивернева, и качнулась, хватаясь за меня. – Ой, девчонки… и мальчишки! Я совсем пьяная! Фу-у…
- А еще комсомолка! – пригвоздила ее Светлана.
- Иже херувимы… - покаянно свесила голову Наталья.
И обе, как по команде, скисли от смеха. Моя секретарша справилась первой, и приняла торжественный вид.
- Поздравь меня! Я замуж выхожу.
- Это за кого же? – радость за девушку причудливо смешалась во мне с ревнивым неудовольствием.
- А я его импер… импор-тировала! – Наташа снова сорвалась в хихиканье. – Пра-авда! Мы с Дональдом в МИТе познакомились. Дональд Истли – хакер. В компах разбирается, в софте… Я ему показала «АмРис», Дон и влюбился! – она закалачила руки вкруг моей шеи и спросила ласково: - Ты меня отпускаешь?
- Неохотно, - честно признался я.
- Еще бы! – донесся ехидный Ритин комментарий. – Как же ему теперь Наташкиными «вайтлс» любоваться?
- А вот и неправда!
Пока я не наговорил лишнего, Светлана со смехом потянула нас под крышу.
- За это надо выпить! – настояла она. - За все три свадьбы!
- А чья третья? – Ивернева попробовала недоуменно наморщить гладкий лоб, смахивая на киношную блондинку.
- Моя! А, ну ты ж не видела… Юрка сделал мне предложение, прямо в аэропорту! Правда, втык получил от непосредственного начальства - за самоволку… Но не это же главное, верно?
Я рассеянно кивнул, отдергивая штору. Пересекся глазами с виноватым Ритиным взглядом – таким жалостливым, таким просительным… И мигом излечился от обид.
* * *
Сумерки вкрадчиво затенили комнаты. Закатные лучи, пойманные тюлем, едва просвечивали, мрея под высокими потолками.
Разговор за столом зашел на тряпичную тему, и мне в голову пришла блестящая идея - составить компанию телевизору.
Шел «Клуб кинопутешествий». Под наигрыш барабанов за кадром, на экране раскатывалась жаркая саванна с необъятными баобабами и зонтиками акаций. Раскачивая тяжелой головой, угрюмо брел носорог. Слон, прядая ушами, методично вырывал пучки травы, околачивал корешки о ствол цветущей джакаранды, и отправлял в рот…
Нетвердо ступая, приблизилась мама и бухнулась рядом.
- Женский алкоголизм – самый проблемный… - смущенно пробормотала она. – Ох, голова завтра будет болеть… Хорошо еще, выходной!
- Помогло? – улыбнулся я.
- Ты знаешь, да! Отпустило как-то… - родительница откинулась на спинку. – А то… И шутишь, вроде, и смеешься, и болтаешь, а на заднем плане – чернота… - помолчав, она заговорила тихонько и стыдливо: - Слышал? Старос развелся со своей. Анна уезжает в Штаты, ей восстановили гражданство… А Настя тебе ничего не рассказывала?
- М-м… - затруднился я. – О чем?
- О новой квартире!
- Нет, - удивился я, и оживленно заерзал. – Ну-ка, ну-ка…
- Короче! – энергично начала мама. – Вчера, в столовой… Мы с Настькой как раз обедали. Подходит Филя… Филипп. Питеру, говорит, мы квартиру выделяли в «профессорской башне»!
- Это… – затруднился я, и просветлел. – На площади Юности?
- Ну, да! Там их три или четыре стоит, большие такие, кирпичные высотки. И планировка удобная, и метраж побольше, и вообще – центр! Вот туда мы с Настей и переедем в сентябре… - помолчав, мама зарумянилась, а в ее голосе пробилась трепетная звонкость. – Только вот… мне показалось, что Фил… м-м… что он немножко влюблен.
- Мам, тебе не показалось, - улыбнулся я. - Помнишь, когда он приезжал к нам в Первомайск? Папу можно было и по телефону зазвать в Зелик, но Филиппу хотелось увидеть тебя!
- Напридумываешь тут всякого… - розовое смущение подернулось вдруг темной злостью.
- Мам, ну не сердись… - затянул я, подлащиваясь. - Ты молодая, красивая женщина! Что ж теперь, в монастырь подаваться? Никто же не говорит, будто твоя жизнь переменится завтра же! Наверное, и не в этом году. И… я не уговариваю, просто… Нельзя жить прошлым, надо жить будущим!
Мама неожиданно всхлипнула.
- Прости меня, сына. Так пусто иногда, так одиноко бывает… Живешь, как будто через силу… Ты прав, во всем прав, а я противлюсь по какой-то отчаянной глупости… Глупому отчаянию…
Я бережно, молча обнял родимую мою женщину, подумав, что напиваться бывает полезно. Порой, чтобы выплеснуть свой крик, надо разжать стиснутые зубы…
- Всё будет хорошо, мамулька, вот увидишь…
Понедельник, 8 августа. День
Париж, авеню Жорж V
В отеле «Георг V» кто только из «селебов» не останавливался, а нынче у входа реяли красный и звездно-полосатый флаги - Андропов и Форд заняли президентские сьюты. Правда, советская и американская делегации вселились на разные этажи. Во избежание.
Нам с Ритой достался обычный люкс, а других тут и не водилось. С балкона открывался потрясающий вид на кварталы Парижа – отсюда две минуты ходу до Елисейских Полей. Прямо напротив вытягивала шпиль старинная церковь, а за крышами и мансардами сквозила ажурная Эйфелева башня.
Моя суженая медленно приблизилась к окну, и замерла, вбирая глазами осуществленную мечту. Не знаю уж, почему именно при слове «Париж» женщины вздыхают томно. О чем? Или о ком? О хамоватых парижанах?
В прелестных головках советских девушек сложился причудливый калейдоскопный узор, где вырезки из модных журналов перемешаны с кадрами французского кино, а истины тонут в разливе слухов. Но прочь грубый и некрасивый реал!
Бесшумно ступая по ковру, я подошел к Рите и нежно приобнял ее.
- Смотри… - шепнула она, кивая на «Железную даму»[12].- Кака-ая…
- Останкинская мне больше нравится, - я поцеловал Ритину шею, и девушка хихикнула, ежась. – Любуйся! Захочешь прогуляться – возьми с собой Рустама или Умара, люди проверенные. Карточку не потеряла[13]?
- Не-а…
- «Галери Лафайет» тут рядом, если что.
- А ты куда? – встрепенулась женушка.
- Решать мировые проблемы!
Тот же день, позже
Париж, Фобур Сент-Оноре
Елисейский дворец не слишком меня впечатлил – Кремль куда величественней и державней. Нынешнюю резиденцию президента Франции строили для какого-то графа, потом Людовик номер пятнадцать подарил ее мадам де Помпадур. Чисто французский стиль.
«ЗиЛ-114» мягко подкатил и остановился.
- Миша, сядете неподалеку, рядом с референтом, - голос выдавал легкое волнение Андропова. – Боря шепнул мне, что Форд нигде не появляется один, за ним всюду ходят аж двое со сверхспособностями.
- Да чего уж там «сверх», всё, как у людей, - пробурчал я. – Могли бы и Вольфа Мессинга пригласить мне в напарники…
- Так он помер три года назад, - хладнокровно заметил президент СССР.
- Да? Ну вот, опять я один остался…
Издав короткий смешок, Юрий Владимирович выбрался из машины, а я за ним, теряясь за спинами прикрепленных. Гвардейцы сделали «на караул», и Андропов зашагал по красной ковровой дорожке, как кинозвезда. За ним печатал шаг Устинов, нагруженный «Чегетом» - ядерным чемоданчиком, и другие официальные лица.
Юркий и подвижный французский «презик» долго скалился и тряс руку нашему под мельтешение фотовспышек, а затем проводил в один из салонов – так в Елисейском дворце именовали залы.
За огромным круглым столом уже нахохлился хозяин Белого дома, поглядывая вокруг нервно и как-то загнанно, что ли.
А вот это уже интересно! За спиной президента Штатов мялись двое моих знакомцев – таксист Рон, стоически переносивший дресс-код, и Оуэн. Патриотизм, что ли взыграл?
«Ридернуть», как Света выражается, я не мог. Просто посмотрел на него через стол, и улыбнулся уголком рта.
Чэнтри сильно вздрогнул, а я поманил его пальцем.
Оуэн неловко поднялся, и двинулся вокруг стола переговоров. Я встал ему навстречу, и отошел к нише с мраморной статуей.
- Привет, ковбой.
- Ты пришел убить президента? – прямо спросил метагом.
- Твой босс хотел меня ликвидировать, - мой голос звучал спокойно, но сухо, - и я бы за это скромное желание, максимум, набил бы ему морду. И закрыли тему!
Оуэн мигом расцвел.
- Ага! Миха… Спасибо!
- Не за что, ковбой.
Чэнтри мигом вернулся на место, потянулся к Форду, зашептал сбивчиво… Первый Джентльмен склонился к нему, недовольно кривя рот – и пришатнулся, жадно вслушиваясь. Ожил, заерзал, как помилованный…
Равнодушно отвернувшись, я подсел ближе к Андропову. Пожилой переводчик наблюдал за моими эволюциями спокойно – старая школа. Если молодой человек находится рядом с главой государства, значит, так надо. Начальству виднее.
- Юрий Владимирович…
Ю Вэ откинулся на спинку роскошного золоченого кресла.
- Форд настроен положительно. Его тревожит Ирак и наше присутствие в Африке. Думаю, можно поднять кубинский вопрос… И объявить Одессу, Калининград и Владивосток офшорными зонами.
Андропов кивнул.
- Француз? – шевельнул он губами.
- Д`Эстен, в общем-то, настроен на сотрудничество с нами, но… С одной стороны, он недоволен гегемонией доллара, упрекает американцев в «непомерных привилегиях», но лезет обратно в НАТО. Что, если предложить ему платежи в рублях и франках?
Президент тонко улыбнулся.
- Форд будет недоволен.
- Переживет как-нибудь.
- Хм… А гордый бритт?
- Бритты давно засунули гордость… в одно место. Как скажут янки, так и сделают.
- Товарищ Хуа?
- «Рыночники» скоро отрешат его от власти. Времени мало, но… Я тут подумал… А что, если помочь товарищу? Предложить ему наш путь – рыночный, но без частной собственности и эксплуатации? Тогда Хуа Гофэн обязательно наберет сторонников. Победит ли Дэн Сяопина – неизвестно, но раскол выйдет знатный!
- А мы выигрываем в любом случае, - кивнул Андропов.
Тут Валери Жискар д`Эстен поднялся и толкнул речь, выводя трели о свободе и демократии, о единстве Объединенных Наций в годы войны, и ослепительных перспективах будущего – мирного, стабильного, благополучного…
Саммит начался. Свору журналюг скоро выгонят, и пойдет серьезное толковище. Перекачанный, разжиревший орел на пару с облезлым, закомплексованным львом, горластый петух и полудохлый, вечно голодный дракон встретились с русским медведем – с виду добродушным увальнем, но лапа у него железная…