Глава 67

Тода

Король медленно поднял взгляд от свитка. Его голос, ровный и негромкий, резал звенящую тишину.

— Объясните как примирить вашу клятву о чистоте помыслов с показаниями, которые только что поступили во дворец. Показаниями господина Арнольфа, который, к величайшей радости, пришел в себя.

По площади прокатился сдержанный, изумленный гул. Арнольф жив? Пришел в себя?

А вот у Гниденна дернулось веко. Он замер, как заяц перед удавом.

— Арнольф... он... он пришел в себя? Но это же... чудесно! — попытался он выдать радость, но получилась лишь гримаса.

— Соглашусь с вами, — сухо согласился король. — Ведь он утверждает под присягой, что отравивший его человек был вы, а не аптекарь Зоряна.

На площади прошел гул, похожий на отдаленный гром.

Лица, еще минуту назад смотревшие на Гниденна с надеждой, начали искажаться недоумением.

— Ложь! — выкрикнул Гниденн, но его голос уже дал трещину. — Он... он бредит! После долгой болезни, чумы! Он не может ничего помнить ясно!

— Его память, как доложили лекари, достаточно ясна, — парировал король, снова склоняясь к свитку. — И его слова находят подтверждение. Например, в показаниях некоего Альбрехта Мольца, владельца аптеки «Мозоли и средства от моли». Который, будучи допрошен, признался, что идея отравить Арнольфа, дабы подставить вашу племянницу и завладеть ее аптекой, принадлежала именно вам. Вы договорились, что он направит к ней жертву, а вы... проследите за исполнением.

Теперь гул стал громче, в нем зазвучали нотки гнева и отвращения. Слова «подставить», «отравить», «завладеть» всплывали в толпе то тут, то там.

— Это клевета! — завопил Гниденн, его лицо залила багровая краска. — Мольц лжет! Он пытается свалить все на меня, чтобы спасти свою шкуру! Ваше Величество, нельзя верить преступнику!

— Хорошо, — король кивнул, как будто принимая этот аргумент. — Тогда перейдем к другим источникам. Например, к событиям двухдневной давности. Когда вы, господин Гниденн, проникли в убежище вашей больной чумой племянницы и попытались влить ей в горло тот же яд, рассчитывая, что смерть спишут на болезнь. Свидетелем чего стала… — король заметно запнулся, его бровь поползла вверх, — …старушка-соседка, которая и помешала вам осуществить задуманное, оставив на вашей щеке след от своего… когтя?

Гнидден испуганно схватился за царапок на щеке.

В толпе ахнули.

Теперь это было уже не просто недоумение, а волна ужаса и праведного гнева.

Отравление больной родственницы, да еще и во время чумы — это было за гранью.

Даже для самых отчаянных.

Гниденн стоял, трясясь как в лихорадке.

Его рот открывался и закрывался, но звуков не было. Он обводил взглядом толпу и видел, как меняются лица — от обожания к омерзению.

Он пытался что-то сказать, но король снова поднял руку, заставляя замолчать.

— Но оставим пока покушение. Вернемся к самому главному вопросу. Вашему благодеянию. К лекарству, — король указал пергаментным свитком на ящики на помосте. — Вы утверждаете, что создали его сами. Потратили средства. Бились над рецептом. Объясните тогда, как рецепт вашего лекарства, вплоть до использования хмеля и специфической методики очистки, дословно совпадает с технологией, разработанной аптекаршей Зоряной и воспроизведенной в пивоварне «Золотой хмель» по приказу Архилекаря Моргана и под руководством лекаря Тоды? И как вы объясните, что первая, большая партия этого лекарства была похищена с той же пивоварни в ночь перед тем, как вы его... «создали»?

Это был последний, сокрушительный удар. Теперь уже не шепот, а гневный ропот прокатился по площади.

Люди тыкали пальцами в ящики, в бледное лицо Гниденна.

— Это... это мое лекарство! — закричал Гниденн, и в его голосе была уже чистая, неприкрытая истерика. Он метнулся к ящикам, схватил одну из склянок и тряс ею перед собой, будто это могло что-то доказать. — Я его сделал! Я! Они... они все в сговоре! Морган, Зоряна, этот мальчишка Тода! Они хотят украсть мою славу! Они подстроили все!

Король не дал истерике Гниденна завладеть площадью. Его голос снова обрушился на лжеца, как молот.

— Ваши оправдания, Гниденн, пусты. Пока оставшиеся верными долгу аптекари не спали сутками, создавая новую партию лекарства, которую инквизиторы сейчас раздают самым тяжелым больным бесплатно, вы набивали свои карманы, продавая украденное.

Это было уже слишком. Ропот превратился в рык. Люди в первых рядах, те, кто, возможно, сам отдал последнее за склянку с «чудо-средством», полезли вперед, глаза их горели яростью.

— Или вы скажете, что и это ложь? — продолжал король, — Очередная ложь вашего очередного сообщника, который сознался в содеянном. Молодой аптекарь Карстен признался не только в пособничестве краже, но и в том, что вы лично заплатили ему за информацию и помощь в выносе лекарства. Он подробно описал, как вы пообещали место при дворе и как он готовился к краже, взломав дверь склада, через который были вынесены припасы.

Это стало последней каплей.

Если до этого в толпе были сомнения, злость, разочарование, то теперь вспыхнула ярость.

Чистая, первобытная.

— Он брал с нас деньги!

Этот вопль, неозвученный, пронесся по тысячам лиц.

— Он брал последние гроши за то, что сейчас другим отдают даром! Пока наши дети и родители умирали, он наживался!

Кто-то швырнул в сторону Гниддена ком грязи. Он шлепнулся рядом его с ногами, и Гнидден вздрогнул, как от удара кнута.

Его лицо стало землисто-серым, пот струился по вискам, смывая напускную уверенность.

Ропот перерос в гул, гул — в рев.

Люди в первых рядах рванулись вперед, к помосту. В их глазах было не требование справедливости, а жажда растерзать.

— Взять его в кольцо! — тихо, но четко приказал король.

Шеренга гвардейцев у ступеней разомкнулась, и отряд в синих плащах быстрым, четким строем выдвинулся вперед, окружив помост и Гниденна плотным кольцом алебард.

Острые наконечники блеснули на солнце, остановив самых горячих.

— Народ королевства! — прогремел голос короля, и в нем впервые прозвучала не ледяная власть, а тяжелая строгость. — Ваша ярость понятна! Она праведна! Этот человек обманул ваше доверие, играл на вашей боли, крал у вас и надежду, и последние деньги! Но! Кара для него должна быть не яростью толпы, а приговором Закона! Справедливым. Неотвратимым. И публичным.

Гниденн, зажатый в кольце гвардейцев, будто впервые осознал весь ужас своего положения.

Он метнул дикий взгляд на короля, на холодное лицо главы Инквизиции, на непроницаемую маску Моргана.

— К... кара? — его голос сорвался на визгливый, животный писк. — Какая кара? Что... что со мной будет?

— Кара? — его голос сорвался на визгливый писк. — Какая кара? Что... что со мной будет? Я... я все объясню! Я раскаюсь! Я... я верну деньги!

Он ухватился за последнюю соломинку, но было уже поздно.

Король медленно повернулся к нему. В его глазах не было ни гнева, ни торжества. Только холодное, безличное отвращение, с каким смотрят на ядовитого паука.

— Для вас, Дитрих Гниденн, обвиненный в умышленном отравлении, неоднократном покушении на убийство, краже вверенного имущества Короны, мошенничестве, клевете и подстрекательстве к мятежу, — каждое слово падало, как камень, — не предусмотрено никаких объяснений.

Он сделал крошечную, леденящую паузу.

— Каторга. Пожизненная. В каменоломнях на севере, где даже чума не выживает. Ты проведешь остаток своих дней, добывая камень для стен, которые защищают королевство от таких, как ты. Считай это — наивысшим проявлением Королевской милости. По законам военного времени и за сговор во время чумы, я мог бы колесовать на этой площади.

Слово «пожизненная» прозвучало тише всего, но именно оно, казалось, больше всего подкосило Гнддена.

Он отшатнулся, будто его ударили в грудь, споткнулся о ящик с украденным лекарством и рухнул на помост, не в силах даже крикнуть. Из его горла вырывались лишь бессвязные хрипы.

Я стоял, наблюдая, как его уводят, и чувствовал не триумф, а ледяное, щемящее облегчение.

Это был конец.

Конец лжи, которая едва не погубила целое королевство.