Глава 13

«Через месяц отправим к Разрыву лучшего из нас. Имени не назову. Того, что мы знаем на данный момент, почти достаточно, чтобы раскрыть все карты. Необходимо еще добыть лишь одно доказательство — тот, кто отправится к проходу, запечатлеет на фотокамеру туннель и все, что увидит при входе в Темный мир. Если повезет, он заключит сделку с черным магом и попросит того признаться людям во всем. Нас убивают. Логердель всегда был и будет в опасности, а виновники — весь мир. Если потребуется, наш посланец пожертвует жизнью, но добудет договор с магом.

12 декабря 4591 года».

Я отложила лист, взяла другой — в одном конверте находилось сразу два письма: от Оливера и ответное от его получателя.

«Принято. Ждем. Если понадобится помощь — дай знать.

30 января 4592 года».

— Все, — сказала я, передавая письма Элизии. — Никаких имен, но ясно, что первое было написано Оливером. Вот только кто ему ответил?

— Кто бы это ни был, — проговорил Рэм, — он ему не был другом. В феврале Оливера и всю команду Сопротивления отправили в горы якобы на задание, но по факту — на неминуемую смерть. Из письма Оливера можно понять, что к Разрыву они собирались послать кого-то одного, но их планы нарушили. Тот, кому Оливер писал, сообщил о готовящейся вылазке кому-то, кто был в силах повернуть все так, как выгодно государству. Или государствам. Не сомневаюсь, что правящие верхушки все заодно.

— Или не правящие, — задумчиво пробормотала Элизия. — Вряд ли королям доставляет удовольствие разбираться с подобной мелочью. Скорее за выполнением договора между правителями и чернокнижниками следят военачальники. Если так, то это объясняет, почему команду Сопротивления с такой легкостью отправили в горы. Генералам ничего не стоит приказывать, что взбредет в голову, а стража должна подчиняться. В любом случае ничего полезного в этих письмах нет, кроме того, что Оливера предали.

— Не согласен. Приказ должен был прийти командиру местной армии, а значит, именно он принимал решение послать стражей на задание. Нам бы поговорить с ним.

Я грустно усмехнулась. В голове вспыхнуло воспоминание: трубный зов, кровь, крики…

— Эрхард Альф погиб, — сказала я. — В тот день, когда на город напали твари, командующий погиб. Я была у него, Рэм. Сэйл Альф даже не собирался приглашать врача, нам прислали записку его подчиненные. Он страдал от головных болей, я думала, что Эрхард может быть проклят, и уже собиралась проверить его, но тут зазвучал рог, сообщающий о приближении тварей. Альф отвел меня в подвал, в защищенное место, а сам ушел. Когда меня освободили, я узнала, что он погиб. Вот и все. Не получится нам его расспросить.

Рэм и Элизия одновременно покачали головами. Последняя зацепка исчезла.

— Оливер пишет, — журналистка махнула письмом, — что они собрали почти все доказательства. Думаю, все эти бумаги — оно и есть. Недостает только фотографий. Тем не менее нельзя ли нам использовать имеющиеся материалы, чтобы разослать их по всем газетам мира? Да, это будет долго, но нам, журналистам, уж поверьте, только брось кость. За подобной новостью они сами примчатся без всякого поезда, стоит только пообещать им сенсацию.

— И к чему это приведет? — Рэм вопросительно вскинул брови.

— К хаосу как минимум. Народ верит почти всему, что пишут в газетах, но даже если найдутся недоверчивые, то их будет мизерное количество. Мир всколыхнет новость о том, что где-то на Севере есть городок, который держат буквально как бойню. Сумеют ли правители справиться с бунтом? И будет ли бунт… Может, никому нет дела до Логерделя.

— Равнодушных много, — грустно хмыкнул Рэм и поджал губы.

— Я одного не пойму, — заговорила я, наконец собравшись с мыслями. — Если Логердель нужен, чтобы твари черных магов питались в нем, то почему правительство бросило нас на произвол судьбы? Веками город поддерживали, поставляли продукты и лекарства, а теперь что случилось? Поезда перестали приходить задолго до снегопада, взявшего Логердель в снежный плен, значит, причина отсутствия поставок в чем-то другом.

— Об этом нам бы рассказал сэйл Альф, — Элизия отбросила письма в общую кучу уже прочитанных бумаг, — но он теперь совершенно бесполезен. И… Абигейл… — Голос журналистки прозвучал мягче, чем обычно. — Тебе не стоит больше рисковать.

Я подняла голову в недоумении. Элизия переглянулась с Рэмом, и в этом коротком взгляде между ними промелькнуло что-то, отчего у меня внутри все сжалось.

— Ты должна отойти от дел Сопротивления.

Я не успела ничего сказать — Рэм подхватил:

— Не навсегда. Только пока мы не разберемся во всем до конца и не поймем, как действовать.

— Почему? — спросила я, хотя ответ знала: Дамиан за мной следит.

— Если мы продолжим посвящать тебя в каждую деталь, он узнает и наш план. Он пока не знает всех подробностей, а твоя осведомленность может все испортить. Мы почти разобрались. У нас есть письма Оливера, карты, рецепт яда, кинжал. Осталось только понять, как именно убить чернокнижника, чтобы разрыв затянулся, а не просто передал силу новому магу. А ты, Аби… Если Дамиан через тебя увидит или услышит о том, что мы нашли, он примет меры. Даже сейчас я не должна говорить всего этого, пойми.

— Я все испорчу, — согласилась я со вздохом.

Элизия взяла мою руку, сжала пальцы.

— Мы не выгоняем тебя, Аби. Узнаешь, когда все закончится.

— А пока ты займешься тем, что отправишь вещи Делии ее родителям, как она просила. — Рэм умоляюще сложил руки на груди и улыбнулся. — Я обещал ей.

— И это все? — спросила я с нарочитой обидой. — Сослать меня перебирать тряпки, пока вы тут судьбу мира решаете?

— Обижаешься?

— Жутко. — Я скрестила руки на груди, стараясь не рассмеяться. — Меня, целительницу с золотым дипломом, члена тайного Сопротивления, посылают… в гардеробную!

Элизия фыркнула.

— Это очень ответственное поручение, — сказал Рэм серьезно, хотя в глазах плясали смешинки. — Во-первых, там целая комната вещей, и я понятия не имею, что из этого нужно отправить, а что оставить. Во-вторых, я болен. В-третьих… — Он запнулся, подбирая слова. — В-третьих, ты единственная, кто может сделать это без лишних эмоций. Я не хочу заниматься этим.

Последняя фраза прозвучала слишком искренне, чтобы быть шуткой. Я посмотрела на него и вдруг поняла, что просьба не такая уж и пустая. Он, кажется, окончательно попрощался с прошлым. После того, как узнал, что Делия проклята, что ее богатство — плата за договор с чернокнижником. После того, как она вселилась в меня и попросила у бывшего мужа прощения.

— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Но вы потом расскажете мне все в подробностях!

— Договорились, — кивнула Элизия.

Я вышла в коридор, постояла секунду, прислушиваясь к своему сердцу. Оно билось ровно, хотя в груди поселилась какая-то тянущая пустота и даже немного — ревность. Странно ревновать Рэма к его покойной супруге, но я ничего не могла с собой поделать.

И мое желание увидеть смерть Дамиана никак не утихало, наоборот, с каждым днем я все чаще представляла, как его тощее тело развеивается по ветру прахом. Хоть бы это случилось!

В гардеробной начала перебирать вещи, не особенно рассматривая их. То, что я взяла себе ранее, оставлю. Мне необходимо несколько нарядов и смена теплой одежды. Надеюсь, Делия не огорчится.

Платья, накидки, шали, шляпки. На нижних полках — обувь: туфли на высоком каблуке, сапожки из мягкой кожи, домашние тапочки с помпонами. Все это почти не носилось. На подошвах некоторых туфель не было ни царапины.

В углу гардеробной стоял кованый сундук. Внутри обнаружила аккуратно упакованные в бархатные мешочки, лежали драгоценности. Я осторожно высыпала содержимое одного из мешочков на ладонь: жемчужное колье, серьги с аметистами, браслет с изумрудами.

Представила, как Делия надевала их. С каким лицом. Радовалась? Или понимала, что платит за этот блеск чем-то большим, чем деньги?

На дне сундука лежала шкатулка. Я открыла ее, увидела несколько конвертов, перевязанных ленточкой. Не стала их читать. Вместо этого достала с полки стопку чистой ткани, в которую, видимо, упаковывали вещи для хранения, и принялась отбирать то, что стоило отправить родителям Делии.

Вещи я сложила в чемоданы, уложила мешочки с камнями в коробку, перевязала ее бечевкой. Сверху положила записку с адресом, которую мне дал Рэм.

Потом я задержалась. Взгляд упал на мантию, расшитую золотыми нитями, которую я приметила еще в первый раз, когда рылась в гардеробе. Я достала ее, расправила на кровати. Парчовая ткань тяжело струилась, переливаясь в солнечном свете. Красивая, хоть и бесполезная, но ее я тоже упаковала с остальными вещами.

Спускаясь по лестнице, услышала голоса. Рэм и Элизия говорили о чем-то вполголоса, и слов было не разобрать. Я не стала подслушивать — напомнила себе, что мне лучше ничего не знать.

Сбегала на улицу, нашла нескольких мальчишек-посыльных. За десять геллеров они согласились отнести чемоданы по адресу. На миг я задумалась: не сопрут ли? Да только выбора не было: самостоятельно я бы не справилась, повозки по городу до сих пор не ездят.

Закончив с делами, вернулась в гостиную, села на диван и уставилась на нерастопленный камин. Элизия спустилась через час, попрощалась со мной и ушла.

Мне, наверное, следовало приготовить обед для Рэма. Сегодня мы снова сможем побыть вдвоем, поболтать о работе или о каких-нибудь глупостях. У нас всего раз была такая возможность, а мне хотелось почаще оставаться с начальником наедине. Глупо, но я даже чуть-чуть порадовалась его вынужденному больничному отпуску. К тому же это последний день, когда я дома. Пока Рэм болеет, я буду все время проводить в больнице, по мере сил ходить по вызовам и займусь беременными. Риск, что кто-то из них начнет рожать при Нике Гарольдэне, все еще оставался.

* * *

Рэм почти не ел со вчерашнего дня, знахарка Пэм настаивала на обильном питье и легкой пище, но что считать легкой пищей в условиях, когда единственное, что у нас в изобилии, это крупы?

Я перебрала запасы: мешочек гречки, полмешка риса, мука, сахар, горсть сушеных яблок и маленькая баночка меда, которую я обнаружила в дальнем углу шкафа. Масло кончилось, но в кладовой нашелся кусочек сала, завернутый в промасленную бумагу.

Гречневая каша с салом? Выбора не было. Я поставила вариться крупу, а сало нарезала тонкими ломтиками и вытопила на сковороде. Когда шкварки зарумянились, сняла их шумовкой, в оставшийся жир добавила горсть муки, размешала до золотистого цвета и влила немного воды — получился незамысловатый соус.

Из сушеных яблок и меда я сварила что-то вроде компота. На десерт — лепешки из оставшегося теста, которые я пожарила на сухой сковороде. Они получились пресными, но с медом — вполне съедобно.

Поставив все на поднос, поднялась наверх. В спальне горела только одна лампа, и в ее теплом свете Рэм казался не таким бледным, как днем. Он лежал на спине, прикрыв глаза, и я на секунду замерла на пороге, любуясь тем, как отсветы пламени играют на его лице, высвечивают резкие скулы, ямочку на подбородке…

— Входи уже, — сказал он, не открывая глаз. — Я чувствую запах еды.

— Ты должен поесть. — Я поставила поднос на тумбочку. — Сэйла Пэм сказала, что силы вернутся, если ты начнешь нормально питаться.

— Сэйла Пэм — мудрая женщина. — Он приподнялся на локтях, и я поспешила подложить ему под спину вторую подушку. — Но у нее нет жара и воспаленной раны, так что ей легко рассуждать.

Я фыркнула, усаживаясь в кресло.

— Никогда не думала, что услышу от тебя жалобы. Ты всегда казался мне человеком, который скорее умрет, чем признает свою слабость.

— Плохо меня знаешь — я тот еще нытик. — Он взял ложку, с интересом оглядел содержимое тарелки. — Гречка с салом?

— А еще мед. Но мед отдельно. — Я кивнула на баночку. — Можешь добавить к лепешкам или есть просто так. Сахар кончился, так что…

Он сунул ложку в рот, и на его лице появилось удивление.

— Вкусно, — сказал он. — Я не шучу. Гораздо лучше, чем та каша, которую я сварил в прошлый раз.

Рэм ел медленно, с аппетитом, которого я от него не ожидала. Я пила компот и чувствовала, как между мной и начальником возникает какая-то почти домашняя теплота. Будто мы не просто коллеги, вынужденные делить кров, а кто-то больше друг для друга. Я, конечно, напридумывала себе это просто потому, что мне очень хотелось понять, каково это — быть с кем-то связанной романтическими отношениями.

Взяла с тумбочки книгу, которую принесла из кабинета еще днем. Не тот любовный роман, но что-то похожее — впрочем, в этой истории автор обещал пиратские приключения, и, наверное, без сцен, которые читать вслух мужчине просто неприлично.

— «Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Как можно любить и ненавидеть одновременно? Как можно желать мужчину, зная, что он предал тебя, продал твои секреты врагу, но при этом каждое его прикосновение заставляет забыть обо всем на свете?»

Я замолчала, чувствуя, как щеки заливает краской. Снова про любовь? Да сколько можно!

— Дальше, — сказал Рэм, и в его голосе послышалась усмешка.

— «Он накрыл ее губы своими, и этот поцелуй был совсем не похож на те, что были раньше. В нем не было нежности — только голод, только отчаяние человека, который понимает, что теряет то единственное, что делает его живым…»

— Достаточно, — перебил Рэм, и я с облегчением захлопнула книгу. — Если я продолжу слушать, то не усну, но по совершенно другой причине.

Я положила книгу на тумбочку, откинулась на спинку кресла.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила я. — О чем ты мечтал, когда был молодым.

— А что, сейчас я старый? — Он притворно нахмурился.

— Сорок с хвостиком — это не старость. Но ты ведешь себя так, будто тебе все равно, что будет дальше. Будто нет никаких планов на жизнь, кроме работы.

— Работа — это и есть моя жизнь. — Он помолчал, глядя в потолок. — Но если честно… Когда-то я мечтал о другом. Хотел переехать на юг и завести там виноградник. Теперь мечтаю проснуться утром и не думать, сколько человек сегодня придет в больницу, хватит ли лекарств, успею ли я.

— Успеешь что?

— Жить, наверное. — Он повернул голову, посмотрел на меня. — Звучит глупо, да?

— Нет. Я теперь тоже мечтаю о каких-то глупостях: например, о том, чтобы не нужно было постоянно бояться, что проклятие сработает в самый неподходящий момент. Мечтаю о том, чтобы этот город выжил. Чтобы у нас снова были лекарства, еда, чтобы женщины перестали бояться рожать. Чтобы Дамиан… — Я замолчала, не решаясь произнести это вслух.

— Чтобы он умер, — закончил за меня Рэм. — Это нормально, Аби. Ты имеешь право желать его смерти, и пусть он об этом знает. Но, думаю, он и сам догадывается.

— Я не уверена, что это нормально — желать смерти кому-то, даже такому, как он. — Я вздохнула. — Но да, я хочу, чтобы его не стало. Чтобы я могла жить, не боясь потерять себя. Чтобы мама… — Голос предательски дрогнул. — Чтобы она наконец обрела покой.

— Ты очень сильная, — сказал Рэм тихо. — Я не говорил этого раньше, но это так. Ты приехала в чужой город, без денег, без поддержки, с проклятием, которое могло убить тебя в любой момент. И вместо того, чтобы сдаться, ты спасаешь других. Своеобразно, конечно, без опыта и навыков, но тем не менее.

— Расскажи мне о своей работе, — попросила я, чтобы сменить тему. — Об охотниках.

Он помедлил, словно собираясь с мыслями.

— Ну, это было давно. Я тогда учился в столице, жил на стипендию. Денег постоянно не хватало, а тут приехали вербовщики. Платили хорошо, что неудивительно: условия работы специфические. Нужно было быть готовым к тому, что можешь не вернуться с задания.

— Ты кого-нибудь ловил?

Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Несколько раз. Однажды поймали черного мага, который наложил проклятие на целую деревню. Люди начали умирать от неизвестной болезни, так мы и поняли, что там побывал чернокнижник. Смогли взять его только через месяц, но к тому времени в деревне осталось в живых всего несколько семей.

— И что с ним стало?

— Отвезли в тюрьму, разумеется. Он и по сей день за решеткой.

Я собиралась спросить об условиях содержания таких магов, хотелось это узнать лишь из праздного любопытства, но слова застряли в горле, потому что в этот момент комната перед глазами начала расплываться. Темнота навалилась внезапно, мягко, убаюкивающе. Я слышала, как Рэм зовет меня по имени, но я уже падала, падала в пустоту.

* * *

Рэм Бэйтон

Она оседала на пол медленно, словно во сне, и я рванулся к ней, забыв о собственной слабости. Боль в плече вспыхнула огнем, но я даже не охнул.

— Аби! Абигейл!

Она не отвечала. Глаза закрыты, дыхание поверхностное, но ровное.

Проклятие. Опять это проклятие.

Я отнес ее на кровать, сам плюхнулся рядом, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли темные круги.

— Аби, — позвал я снова, хотя знал, что она не слышит. — Очнись, пожалуйста.

Минута. Другая. Почему в этот раз вселение происходит так долго? Или… она лишилась чувств?

Ресницы Аби дрогнули и распахнулись.

На меня смотрели чужие глаза — те же самые, голубые, но в то же время совершенно другие. В них была боль. Было отчаяние. Лицо исказилось — душа в ней пыталась сориентироваться. А потом ее руки вдруг вцепились в край кровати, побелевшие пальцы сжали одеяло с такой силой, что, казалось, вот-вот порвут ткань.

— Рэм Бэйтон, — выдохнула она чужим, надломленным голосом. — Рэм, это я. Оливер. Оливер Гек.

Я замер. Сердце пропустило удар.

— Кто… Как?

— У меня мало времени. — Оливер говорил быстро, отрывисто. Взгляд метался по комнате, останавливаясь на мне, на бумагах на тумбочке, на двери. — Несколько минут, может быть, меньше. Оливер поднялся, пошатываясь, но все же устоял на ногах.

— Я не знал, в кого попаду, — продолжал он. — Не знал, буду ли вообще в состоянии говорить. Но мне повезло. Эта девушка… Почему она с тобой? Впрочем, неважно. Рэм, у меня так мало времени. Ты должен меня слушать. Забери мои документы у Эми…

— Они у меня, — хрипло сказал я. Кивнул на стопку на тумбочке. — Эми передала и все мне рассказала.

Он проследил за моим взглядом.

— Ты уже видел? — спросил Оливер удивленно, хватая папку дрожащими руками. — Читал?

— Почти все.

Он принялся лихорадочно перебирать листы, вытаскивая одни, отбрасывая другие.

— Вот. Смотри. И вот это. И это.

Бумаги веером рассыпались по кровати.

— Здесь почти все доказательства — чего именно, объяснит Эми, сейчас мне некогда вводить тебя в курс дела, — сказал Оливер, ткнув пальцем в один из листов. — Логердель отдали тварям на съедение, это не новость. Но это… — Он вытащил из папки сложенный в несколько раз листок, исписанный мелким, почти нечитаемым почерком. — Это план. Зашифрованный. На год. К концу года правительство приказало главнокомандующему вывезти все припасы из подземных складов, — продолжал Оливер, и голос срывался от напряжения. — Все. До последней банки тушенки. Вывезти шахтеров. Постепенно, чтобы никто не заметил. Потом должны были уехать мэр и другие важные лица. Потом семьи стражников. В городе должны были остаться только обычные люди, но и они со временем или уедут, или умрут.

— Мэр уехал, — сообщил я. — Остальные не успели.

— Потому что снег. — Оливер кивнул, и его лицо исказилось гримасой боли. — Снегопад сделали чернокнижники. Чтобы никто не покинул Логердель и большая часть населения осталась здесь.

— Зачем? — спросил я, хотя догадка уже шевельнулась где-то глубоко внутри. — Зачем черным магам удерживать людей таким образом? Нет, погоди… Зачем правительство вывозит всех?

— Они пытаются нарушить договор, спасти людей! — Оливер почти выкрикнул это. — Но так, чтобы черные маги не заметили. Логердель должен опустеть сам по себе. Без пропитания люди разъедутся, кто-то умрет, но других здесь уже не окажется, они не будут страдать. Тогда договор будет нарушен формально, но не фактически. Черные маги не смогут предъявить претензии, потому что город не был расформирован силой. Он просто якобы перестал существовать.

В голове складывалась страшная картина. Но хоть что-то становилось понятным.

— В Темном мире сейчас хаос, — продолжал Оливер. — Черные маги понимают, что их обманывают. Они не хотят терять Логердель, потому что это их источник… не знаю, как правильно сказать. Источник силы. Пищи. Крови. Они чувствуют, что что-то идет не так, и заваливают город снегом. Удерживают людей.

Он замолчал, тяжело дыша. Его — ее — руки дрожали.

— Оливер, — произнес я задумчиво, — ты должен мне кое-что объяснить.

Он поднял на меня глаза. В них была усталость. Бесконечная, смертельная усталость.

— Ты в Темном мире, — продолжал я, — хотя не был проклят. Не заключал договор с чернокнижником. Почему ты не в Чистом мире? Почему ты там, где обитают души тех, кто продал себя?

Оливер замер. Его лицо — лицо Абигейл — побелело еще сильнее, если такое было возможно.

— Я заключил договор, — сказал он тихо. — Когда понял, что мою команду отправляют на смерть, а я должен был пойти со своим братом — не мог отпустить его одного. Я попросил о сделке.

— О какой?

— О возможности однажды вернуться. Хотя бы ненадолго. Я собирался передать то, что узнала команда Сопротивления, чтобы наше дело не закончилось. Не говори об этом Эми, скажи ей, что ты сам до всего дошел своим умом. Я так ее люблю. Безумно люблю свою жену и дочь и ни за что не желал бы дать им понять, что мне в посмертном мире плохо…

Он не договорил. Его глаза закатились, тело обмякло, и я едва успел подхватить Абигейл.

— Рэм? — прошептала она, растерянно оглядываясь. — Я опять…

— Все в порядке, — сказал я, прижимая ее к себе, чувствуя, как она дрожит. — Все хорошо.

За стеклом в свете уличного фонаря кружились снежинки. Они падали и падали, заметая город. Делия солгала? Она говорила, что снег выпал из-за дыры в пространстве, что он скоро растает. Но, похоже, он останется насовсем. Расчистить город — не проблема, а вот железную дорогу почти невозможно. Да и не сомневаюсь, что поезд сюда уже не пустят, наверняка ему изменили маршрут.

Значит, выбираться придется самостоятельно, хотя бы до соседнего городка, в котором можно обзавестись припасами. Интересно, склады уже успели опустошить? Сэйла Ши не зря попросила меня проверить их. Нужно поговорить с ней снова. Как минимум — узнать, чего конкретно она хочет от меня, кроме того, чтобы я выяснил, есть ли еще запас провианта.

— Кем я была?

Голос Абигейл выдернул меня из размышлений.

— Оливер Гек. — Я хмыкнул. — И да, ничегошеньки я тебе рассказать не могу.

Аби со стоном поднялась, села на кровать. Потерла виски.

— Если я умру от любопытства, обвиню тебя. Мне нужно прилечь. Это вселение произошло отвратно.

* * *

Абигейл

Рэм попросил не беспокоиться о нем и отдыхать в своей комнате. Я была не против — эта душа… Оливер! Что же он такой утомительный? Меня тошнило, кружилась голова, и даже немного тряслись руки. Я добралась до своей комнаты, рухнула на кровать и некоторое время собиралась с мыслями. Как меня глодало любопытство! Чего наговорил Оливер? Зачем приходил, а главное, как Дамиан позволил ему вселиться в меня? Или не Дамиан… Может быть, поэтому мне так плохо — душу вселили неумелые руки.

Думать об этом не хотелось. Я перевернулась на спину, уставилась в потолок. Романтического обеда не получилось, спасибо незваному «гостю», а я так рассчитывала провести с Рэмом пару часов за приятной беседой.

Начало клонить в сон от внезапной усталости, веки сомкнулись.

Проснулась я ранним утром. Сколько же часов проспала! Я подскочила, суетливо поправила платье, покрывало на кровати, сбегала в ванную и умылась. Мне пришлось затопить печь, чтобы поставить на плиту вчерашний обед и Рэм позавтракал горячим, когда проснется.

На работу я побежала заранее, ясно понимая: Делия и Малира злятся. Их, практиканток, бросили совсем одних! Девушкам осталось доработать всего несколько дней, после чего они благополучно уехали бы по домам, получили свои лицензии и преспокойно работали в клиниках. Я понимала их раздражительность, ни за что бы сама не хотела застрять вдалеке от родного города.

В приемном покое больницы уже привычно оказалось пусто. Тишина звенела в ушах, и от этого становилось не по себе. Не могли же знахарки привлечь к себе всех больных, должны еще оставаться те, кто не способен заплатить за услуги!

Я проскочила в кабинет, но и там никого не застала. На столе горела лампа, в воздухе витал запах смородины — кто-то недавно пил чай.

— Дейна? Малира?

Голос отозвался эхом. Я вышла в коридор, прислушалась. В стороне стационара слышались голоса.

В палате практикантки стояли у стола, на котором дымились два котелка. Рядом на полу сиротливо жались две плетеные корзины, одна из которых была накрыта выцветшим полотенцем.

Дейна подняла на меня красные, заплаканные глаза. Выглядела она измученной: под глазами залегли синие круги, волосы растрепались, форменный халат был застегнут на пуговицу не в ту петлю. Рядом с ней Малира казалась собраннее, но и она не выспалась — то и дело зевала, прикрывая рот ладонью.

Я заглянула в котелки. В одном лежала гречневая каша, в другом исходил паром травяной отвар.

Тут был тяжелый, спертый воздух. Открывать окна было нельзя: больные простудятся, а нам еще не хватало кашель лечить. Лекарства от простуды еще есть, но зачем зря обрекать пациентов на болезни.

Мы раздали еду, помогли тем, кто не был в состоянии есть самостоятельно. Рирта проглотила несколько ложек каши, выпила отвар и снова уснула. Лэя отказалась от еды, только пила, жадно припав к кружке.

— Абигейл, — позвала меня Малира, когда мы вернулись в кабинет. Она протянула мне карточку. — Еще до того, как мы проснулись, прибежал посыльный. Сказал, что женщина вскоре родит, муж требует доктора, а они хотят именно женщину-врача.

Я взяла карточку, пробежалась глазами по записям.

«Сэйла Тин, двадцать восемь лет. Третья беременность. Первые двое…»

Я перечитала строчку, и сердце сжалось.

— Первые двое детей умерли? — спросила я, поднимая глаза на практиканток.

Дейна кивнула, лицо ее помрачнело.

— Оба во младенчестве. Причины не указаны, но сэйла Тин жаловалась доктору Бэйтону на сильные боли во время беременности, на тошноту, слабость. Он подозревал, что у нее какое-то хроническое заболевание, но так и не смог его диагностировать. Анализы были в порядке, лекарства не помогали.

Я сунула карточку в карман, накинула пальто и выбежала на улицу.

Сэйла Тин жила недалеко от больницы, за перекрестком, в доме, который я раньше не замечала. Обычное двухэтажное здание из красного кирпича, с широкими окнами и аккуратной крышей. Никаких признаков запустения или бедности — напротив, все выглядело добротным и ухоженным. Если условия проживания не такие, как у Люхи, уже хорошо.

Я поднялась на второй этаж, постучала в дверь с табличкой «5».

Открыл мне мужчина лет тридцати пяти, крепкий, широкоплечий, с тяжелым взглядом и мясистым лицом. От него разило перегаром так, что меня едва не вывернуло наизнанку.

— Доктор? — спросил он, не здороваясь. — Баба, что ли?

— Доктор Вирзор, — представилась я, стараясь не морщиться от запаха. — Меня прислали из больницы. В записке сказано, вы просили именно женщину-врача…

Он посторонился, пропуская меня внутрь.

Квартира оказалась просторной и чистой — даже слишком чистой. Натертый до блеска паркет, свежевыбеленные стены, на окнах — кружевные занавески. Я облегченно выдохнула: не придется снова заниматься просветительской деятельностью.

— Жена в спальне. — Мужчина кивнул на дверь в конце коридора. — Молчать велите ей, а то соседи жалуются.

Он ушел, и я постучала в спальню.

— Войдите, — сказал тихий, усталый голос.

В комнате царил полумрак: шторы были задернуты, горела только одна лампа на прикроватном столике. На широкой кровати, застеленной белоснежным бельем, лежала женщина. Молодая, светловолосая, с бледным, изможденным лицом.

— Доктор? — Она попыталась приподняться, но я жестом остановила ее.

— Лежите. Меня зовут Абигейл Вирзор. Доктор Бэйтон сейчас болен, так что принимать роды буду я. Вы не против?

— Мне все равно. — Она отвернулась к стене. — Главное, что женщина.

Я села на край кровати, достала из сумки стетоскоп, начала осмотр. Сердцебиение плода — ровное, сильное.

— Когда начались схватки?

— Еще вчера вечером. — Сэйла Тин вздохнула. — Я не стала звать доктора, думала, само как-то. Они же не первые у меня.

Я кивнула, делая пометки в карточке.

Из соседней комнаты донесся крик. Женский, громкий, истеричный.

— Заткнись, дура! — рявкнул мужской голос, и я вздрогнула.

Сэйла Тин зажмурилась, ее лицо исказилось гримасой боли.

— Мать мужа, — объяснила она, хотя я и не собиралась спрашивать. Не мое дело. — Живет с нами. Муж за ней ухаживает.

— Ухаживает? — Я приподняла бровь.

Еще один крик — на этот раз сдавленный, словно женщину душили. Я вскочила, но сэйла Тин схватила меня за руку.

— Не ходите. Пожалуйста. Он злой, когда выпьет. Но она привыкла.

— Извините, — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает злость.

Мне и правда не следовало вмешиваться в их жизнь, я здесь по другой причине и должна заниматься только беременной. Она вот-вот родит!

— Он не всегда такой. Только когда пьет. Пьет часто, но как-то справляемся. — Она открыла глаза, и в них стояли слезы. — Думала, рожу — и все наладится. Так и случилось, но малыш умер от чахотки.

— Мне очень жаль.

— Второй прожил два года. — Ее голос дрогнул. — Потом тоже заболел и умер. Я думала, сердце разорвется. Муж тогда не пил, поддерживал меня. Говорил, что мы еще попробуем, что обязательно родится здоровый ребенок. И вот… — Она погладила живот. — Третий. Этот уж точно сохранит нашу семью.

— Как звали первого ребенка? — спросила я, желая отвлечь ее от боли, при этом не понимая, зачем она мне все это рассказывает.

— Первого? — Сэйла Тин задумалась, словно вспоминала что-то давно забытое. — Мы назвали его Томасом. А второй был Эдвард. Эдди. Доктор Бэйтон тогда все сделал, что мог, но не спасли.

Она на миг замолчала.

— Я боюсь, — прошептала сэйла Тин. — Боюсь, что и этот не выживет, муж сопьется окончательно, и свекровь сойдет с ума. И я не выдержу.

Из соседней комнаты снова донесся крик, на этот раз — мужской. Грубый, злой.

— Говорил тебе — молчать! Не позорь меня перед соседями!

Я колебалась. Внутри все кипело, хотелось ворваться в ту комнату, утихомирить пьяного мерзавца. Да что я могла? Сейчас здесь нужен доктор Бэйтон! Я снова приступила к осмотру, стараясь не обращать внимания на голоса за стеной. Сэйла Тин стискивала зубы, и только изредка из ее груди вырывались сдавленные стоны.

В комнату ворвался сэйл Тин. Шатался, в руке держал початую бутылку.

— Ну что, родила уже? — спросил он, не глядя на жену.

— Выйдите, пожалуйста, — попросила я, стараясь говорить спокойно. — Я должна осмотреть пациентку.

— А я что, мешаю? — Он усмехнулся, сделал шаг вперед. — Хочу видеть, как рожает моя жена.

— Выйдите, — повторила я тверже, хотя саму начало трясти от страха перед ним.

— Не указывай мне, девка!

Он двинулся на меня, и я инстинктивно выставила перед собой руку, вскочила со стула. Сэйла Тин вскрикнула — громко, отчаянно.

— Не смейте ко мне прикасаться! — воскликнула я, и голос предательски дрогнул.

— Да кто ты такая, чтоб мне указывать?! — Он занес руку, грубо толкнул меня в плечо. Я пошатнулась, ударилась спиной о край шкафа, но чудом устояла на ногах. — Докторша нашлась! Лечить ничего не умеете, только время отнимаете!

Он развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь. Из соседней комнаты донеслось его раздраженное «Жрать давай!».

Я стояла, прижимая ладонь к ушибленному плечу, пытаясь справиться с ознобом. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами все плыло.

— Доктор… — Голос сэйлы Тин вырвал меня из оцепенения. — Кажется… кажется, началось.

Она лежала на боку, поджав ноги к животу, лицо исказилось от боли. Простыня под ней намокла. С губ женщины сорвался протяжный стон.

Я метнулась к сумке и принялась лихорадочно вытряхивать содержимое на кровать. Бинты, ножницы, пузырьки с настойками, заживляющая мазь… Все это оказалось бесполезно. Абсолютно бесполезно.

— Я не умею, — прошептала я в панике.

Ведь и правда: я никогда не принимала роды самостоятельно. Всего один раз, и то под присмотром доктора Бэйтона! Сила рода, сила рода… Предки, ну помогите же мне снова!

— Пожалуйста. Я больше не могу. Ребенок… ребенок идет.

Она закричала. Мне стало некогда бояться. Некогда сомневаться.

Нашарив в сумке чистые полотенца, я расстелила их на постели. Схватки следовали одна за другой.

— Вам нужно приподняться, — произнесла я, пытаясь припомнить наставления Рэма в прошлый раз.

Женщина не слушала. Я подложила полотенце под нее, опустилась на колени перед кроватью, задрала мокрую юбку — и замерла.

Головка уже показалась. Темная, покрытая слизью, с прядями спутанных волос.

— Боги, — выдохнула я. — Боги, боги, боги…

Что делать? Что делал Рэм? Он говорил что-то про плечики…

Я вытянула руки, но пальцы не слушались — они тряслись так сильно, что я не могла унять эту дрожь. В ушах шумело, перед глазами плыли черные точки. Сейчас я упаду в обморок!

— Дышите, — приказала я сэйле Тин, хотя сама едва могла вдохнуть. — Глубоко. И не тужиться, пока не скажу.

— Не могу… — простонала она.

Снова крик — и головка показалась еще немного. Еще чуть-чуть — и ребенок выскользнет сам.

Я зажмурилась на мгновение, пытаясь собраться с мыслями.

«Возьми себя в руки, девочка».

Я вздрогнула. Голос — тихий, спокойный, женский — прозвучал где-то внутри, словно кто-то шептал прямо в ухо.

«Ты — Фримен. Кровь древних лекарей течет в твоих жилах. Ты умеешь это делать. Просто вспомни. Положи ладони ей на живот. Почувствуй, как движется ребенок. Направь его».

Я подчинилась. Ладони легли на огромный, тугой живот.

«Теперь помоги. Осторожно, не дергай. Когда головка выйдет полностью, проверь, не обмотана ли пуповина вокруг шеи. Если да — аккуратно сними».

Голосов становилось все больше. Они звучали одновременно, переплетались, дополняли друг друга. Мужские и женские, молодые и старые. Паника отступила. Страх ушел, сменившись ледяным спокойствием.

— Все хорошо, — произнесла я ровно и уверенно. — Тужьтесь.

Ребенок оказался в моих ладонях — скользкий, теплый, покрытый слизью и кровью. Такой крошечный. Такой хрупкий.

— Девочка, — прошептала я, разглядывая сморщенное личико. — У вас девочка.

Предки вели меня, подсказывали, направляли. Я делала то, что они шептали, и каждое движение выходило точным, уверенным, словно я принимала роды сотни раз.

Сэйла Тин всхлипнула, протянула руки, но я не отдала малышку сразу — сперва нужно было перерезать пуповину. Почистила рот и носик. Малышка закричала. Громко, требовательно, возмущенно.

— Слышите? — спросила я сэйлу Тин. — Крепкая девочка.

— Дайте… дайте мне…

Я положила ребенка ей на грудь, придерживая, пока молодая мать, обессиленная, но счастливая, прижимала дочку к себе.

Плацента вышла быстро. Я завернула ее в полотенце и отложила в сторону.

— Теперь нужно обмыть малышку, — сказала я, поднимаясь. — Вода есть?

— В кухне… в чайнике… — Сэйла Тин смотрела на меня с благодарностью.

Стараясь не обращать внимания на мужа сэйлы Тин, который сидел за столом и мрачно смотрел в одну точку, я занялась водой. Чайник оказался почти полным, но остывшим. Я поставила его на плиту, зажгла конфорку. Пока вода грелась, нашла чистую миску, мягкое полотенце, пеленку.

Вернувшись в спальню, опустилась на колени у кровати, налила теплую воду в миску, проверила температуру локтем.

— Давайте ее сюда, — попросила я.

Сэйла Тин нехотя отдала ребенка. Я погрузила девочку в воду, поддерживая головку, и принялась осторожно смывать слизь и кровь. Малышка морщилась, но не плакала — только сопела, приоткрыв крошечный ротик.

Завернув ребенка в чистое теплое полотенце, я на мгновение прижала его к себе.

— Покормите ее. — Я вернула девочку матери.

Я сидела на полу, прислонившись к кровати, и смотрела на них. Магия внутри пульсировала, переливалась теплом, успокаивалась. Голоса предков стихали, растворялись в глубине сознания, оставляя после себя странное, щемящее чувство единства с чем-то большим, чем я сама.

Отдохнув, я собрала разбросанные вещи в сумку, накинула пальто. В коридоре меня окликнул сэйл Тин. Он все еще сидел за столом, бутылка в его руке была уже наполовину пуста.

— Эй, докторша! — крикнул он. — Скажи этой ленивой твари, чтоб жрать приготовила, раз освободилась!

Я остановилась. Внутри все кипело — от злости, от бессилия, от несправедливости.

— Она родила ребенка, — ответила я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Ей нужен отдых.

— А мне что? — Он усмехнулся, и в глазах блеснуло что-то злое, пьяное. — Я на работе горбачусь, а она дома прохлаждается. Пусть готовит.

— Ваша жена не прохлаждается. — Я сжала кулаки. — Она только что подарила жизнь ребенку.

— Ты че, самая умная? — Он встал, пошатнулся, опираясь рукой о стол. — Пошла вон, пока я тебя…

Он не договорил. Свекровь вдруг выскочила из своей спальни и закричала:

— Заткнись! Заткнись, пьянь! Доктор прав, не смей!

Я воспользовалась моментом. Выскочила за дверь, сбежала по лестнице, вылетела на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо, обжег легкие. Я на минутку остановилась посреди дороги, согнулась пополам, пытаясь отдышаться.

Шагала медленно, не разбирая дороги. Мысли путались, перемешивались с воспоминаниями о только что пережитом.

В больнице было тихо. Дейна и Малира сидели в кабинете, пили чай и о чем-то тихо переговаривались. Увидев меня, обе вскинули головы.

— Ну как? — спросила Дейна. — Родила?

— Девочку. — Я опустилась на стул, чувствуя, как силы покидают меня. — Здоровую.

Малира нахмурилась, всматриваясь в мое лицо.

— Бледная какая-то.

— Устала. — Я провела ладонью по лицу, вытирая пот. — И… кое-что случилось.

Они ждали. Я молчала, собираясь с мыслями.

— Во мне проснулась магия, — призналась я наконец. — Древняя. Магия лекаря.

Дейна и Малира переглянулись.

— И что это значит? — осторожно спросила Малира.

— Это значит, что я могу лечить. — Я подняла на них глаза. — По-настоящему. Не только проклятия. Может быть, теперь нам втроем будет в разы легче? Не сказать, что пациенты десятками атакуют больницу, но знайте: теперь я вполне могу заменить доктора Рэма на какое-то время.

— А раньше не могла? — Дейна приподняла бровь.

— Увы. Не понимала, как вызывать силу.

— Все у вас, магичек, не как у людей, — завистливо пробормотала Малира.

— Мне нужно к Рэму. — Я поднялась.

— Иди. — Дейна махнула рукой. — Мы тут сами. Думаю, сэйла Лия скоро можно будет выписывать — и нам вообще нечем станет заниматься.

— Вызовы все еще поступают, — сказала Малира. — Практикантам не положено ходить по ним, но кто нас тут контролирует?

Малира была права. Я намеревалась обсудить ее предложение с Рэмом и всю дорогу домой обдумывала, как бы преподнести ему это.