Глава 17

Сильнее других пострадала компания из четырех женщин. Они не успели надежно спрятаться, заперлись в лавке, а не в подвале, и твари грызли их, пока не подоспели солдаты.

Женщин осматривал доктор Бэйтон, пока я была занята другими пациентами, но вскоре он позвал меня. Одна из раненых, сэйла Лия, истекала кровью. На правой ноге недоставало куска плоти, на груди отчетливо виднелись полосы от острых когтей, на голове не хватало части скальпа. В безумных, остекленевших глазах читался страх. Губы сэйлы шевелились в едва слышной молитве, хотя я бы на ее месте кричала во весь голос от боли.

— Мы не позволяли им дотянуться до шеи, — всхлипывая, сказала подруга сэйлы Лии. — Они такие мелкие, как кошки, им приходилось забираться на стеллажи и прыгать оттуда, но мы их отбивали.

— Вы храбрые женщины. — Доктор Бэйтон с улыбкой дотронулся до ее плеча. — Был ли с вами кто-то еще? Может, кого видели? Раненые идут в больницу, но кто-то далеко или в одиночестве не сумеет досюда добраться.

— Нет, никого. Хотя… разве что маленькую девочку. Дочь продавца лавки, в которой мы прятались. Она и не пустила нас в подвал, заперлась в нем изнутри.

— Оставила нас погибать, — прохрипела сэйла Лия, прекращая читать молитву, и тут же потеряла сознание.

— С ней все в порядке, она спаслась, — сказала еще одна женщина. — Не стоит ее винить, ей всего лет десять. Ребенок был напуган.

«Я в десять лет душу продала», — хмыкнула я мысленно.

Я разрезала ножницами окровавленную юбку сэйлы Лии, дрожащей рукой вытерла пот со своего лба. Мне не нравилось смотреть на такие раны, совсем не нравилось. Тошнота не проходила уже несколько часов. Я обмыла ногу теплой водой с перекисью, наложила толстый слой заживляющей мази, замотала бинтом. Хотя бы мазь еще есть, но что делать, когда и она закончится?

— Доктор Вирзор! — Рэм многозначительно посмотрел на меня. — Рану на ноге сэйлы Лии нужно зашивать, так она не затянется, это вам не царапина.

Зашивать?!

— Смывайте все. Здесь инструменты, которые вам понадобятся. — Он подвинул ко мне чемодан.

У меня колотилось сердце, сознание туманилось, я чуть не плакала. Сняла бинты, кое-как смыла жирную мазь вместе с кровью. Я слишком медленная, сэйла Лия не дождется.

Рэм был занят ее подругами и при всем желании не мог бы мне помочь. Теперь всхлипывала уже я, не только раненые.

Игла чуть не выпала из мокрых, вспотевших пальцев, но я сумела вдеть в нее крепкую нитку.

Тихо, методично доктор Бэйтон стал подсказывать мне, как правильно ухватить края раны, как протыкать кожу иголкой. Он даже не смотрел, помогал не глядя.

Первый стежок дался мне с огромным трудом. Но когда я увидела, как кожа стягивается и кровь, пусть немного, но прекращает течь, во мне зазвучали отголоски древней магии, той, что принадлежала нашему роду несколько веков. Я занялась изучением особого целительства, но мои предки всегда были обычными лекарями. Они штопали раненых солдат на поле боя, помогали женщинам рожать, излечивали неходячих и незрячих.

Сила рода помнила, что делать, мне оставалось только ей подчиниться. Пальцы сжимали иголку, ее острие протыкало кожу, нить, стежок за стежком, собрала рану в грубый, некрасивый шрам. Но таким он и должен быть.

Теперь я уже спешила, счет шел на минуты, меня ждали и другие пациенты. Разрезала кофту сэйлы, лоскуты отбросила в сторону. Царапины на груди зашивать было не нужно, они глубокие, но не опасные.

— Тут достаточно мази, — подсказал мне доктор Бэйтон.

— Я знаю, — ответила я машинально.

Я перестала слышать все окружающие меня звуки, зато в голове отчетливо звучали голоса предков.

Они говорили мне, что делать, я это выполняла. Магия — сильная вещь, даже жаль, что я раньше этого не поняла.

На голове сэйлы Лии не хватало куска кожи. Это никак не исправить, так что и здесь я обошлась мазью, какая была. Разумеется, в другой больнице, столичной, например, провели бы операцию по пересадке кожи, но мы действовали почти в полевых условиях. Тут главное — сохранить человеку жизнь — как получится, а если не получится, то не оплакивать его, иначе можно сойти с ума.

Я оставила сэйлу Лию спать — она уже пришла в себя. Села на полу рядом с доктором Бэйтоном, зашивающим рану на боку одной из женщин, и принялась за другую. Я почти не понимала, что делаю, но вскоре начала запоминать каждое движение своих рук, двигающихся по воле магической силы.

Голоса предков шумели, перебивали друг друга, превращались в неразборчивый гул. Я тряхнула головой, сфокусировала взгляд на лице женщины, раны которой зашивала.

— Проклята. — Это сорвалось с моих губ само собой.

Глаза проклятой расширились.

— Что вы сказали? — Рэм нахмурился.

— Она проклята, — повторила я и вернулась к ране. Сначала — зашить, потом все остальное.

Я вновь перестала что-либо слышать. Женщина что-то кричала, доктор Бэйтон ее успокаивал, а я наконец-то отчетливо осознала: я могу лечить людей и от обычных болезней, и от проклятий.

Род Фрименов всегда славился самой могущественной магией в истории. Я знала об этом, разумеется, потому что отец бесконечно повторял, как ему повезло жениться на моей маме. Так же бесконечно, как и ту историю со спасением принцессы. Только после свадьбы моего папу стали принимать всерьез в аристократическом обществе, и он был благодарен за это моей маме.

Что случилось потом, когда он встретил Лорен? Во-первых, со дня смерти мамы до знакомства отца с Лорен прошло всего семь лет. Во-вторых, Лорен была юной, глупой, а еще не имела ни геллера за душой.

Папа не мог на ней жениться по своей воле. Я подозревала это и раньше, а теперь, вспомнив, как они с мамой любили друг друга, укрепилась в своем мнении.

Женщин, которых мы залатали как сумели, пришлось положить в спальне практиканток. Они заняли все кровати. Дейна «переехала» на диван в кабинете, а я вернулась в общежитие.

Первые два часа после работы я сидела на кровати и бездумно смотрела в одну точку. С улицы не доносилось ни звука, и в самом общежитии оказалось на удивление тихо. Я лишь надеялась, что его жильцы не пострадали во время нашествия тварей, а просто легли спать вовремя.

Спустя два часа я словно очнулась. Обвела растерянным взглядом свою комнатушку, в которую, как думала, никогда уже не вернусь, и впервые за столько дней решила наконец-то заняться собственной безопасностью.

Я стащила с кровати простыню, разорвала ее на двенадцать полос, поделила на четыре по три и сплела их в косы. Так ткань стала крепче. Каждую из косичек я приделала к ножкам кровати — их длины было достаточно, чтобы привязать ноги и обе руки. Я так уже делала, когда некому было мне помочь, так что не переживала, смогу или нет.

Приготовив постель, я отправилась в ванную. Переложила замоченные панталоны и носки в стоящий на полу таз, слила грязную воду, помыла ванну и набрала чистой горячей воды. Капнула в нее ароматного масла, забралась в ванну и расслабилась. Я старалась ни о чем не думать. Только бы скорее помыться, распариться как следует, вернуться в комнату и забыться до утра крепким сном.

Пережитое за день нашло выход в виде слез. Я беззвучно разрыдалась. Мокрыми руками вытирала льющиеся слезы, изливая с ними всю боль и страх, что уже давно засели в груди. Перед внутренним взором мелькали бинты, мази, скальпели и иглы, а еще кровь, кровь, кровь. Она была повсюду. В стационаре полы впитали в себя столько крови, что их никогда не отмыть, и этот противный металлический запах, казалось, будет преследовать меня до конца моих дней.

Лица раненых смешались в кучу, к вечеру я уже не различала, мужчина передо мной или женщина, беззастенчиво срезала с них нижнее белье и обрабатывала раны машинальными движениями. Зашивать рану было трудно только в первый раз, потом, спустя пять или шесть порванных когтями конечностей, я уже автоматически вдевала нить в иглу, протыкала острием мягкую кожу и накладывала аккуратные швы.

Пару раз я замечала на себе внимательный взгляд доктора Бэйтона. Он отвлекался от своих пациентов, чтобы проконтролировать меня, но потом будто понял, что мои действия не требуют контроля.

После того, как мы уложили в постель последнего пациента с обработанными ранами, доктор Бэйтон попросил… нет, даже потребовал, чтобы я ушла и легла спать.

— Мы с Дейной справимся здесь сами, — сказал он.

Дейна в тот момент испепелила меня взглядом, но мне было все равно. Я валилась с ног.

— А я не устала, конечно же, — пробормотала она зло.

Я тряхнула головой, прогоняя воспоминания, снова вытерла слезы. Вода уже остыла. Разбавлять ее горячей я не стала, наскоро растерла кожу жесткой мочалкой, промыла волосы до скрипучей чистоты и, замотавшись в полотенце, добралась до комнаты по стеночке.

Сил хватило только на то, чтобы привязать себя к кровати. Сначала ноги — это просто, руки-то свободны. Потом левую руку — пришлось постараться, затягивая узел зубами. С правой было еще сложнее — левая едва доставала до нее, и я добрых минут десять всячески изворачивалась, чтобы зацепиться за кончик косы и затянуть ее на запястье как можно крепче.

Души, вселяющиеся в меня, обычно не додумываются, как им освободить тело. Папа как-то наблюдал за этим. Говорил, что я дергалась, ругалась, клацала зубами. Тянула ноги, чтобы разорвать ремни, но, конечно, ничего не получалось.

Сумеют ли пусть и крепкие, но не очень надежные крепления из простыни удержать мое тело, когда в него вселится душа?

«Смотря чья душа», — успела подумать я со смешком, проваливаясь в сон.

…Не сумели.

***

Ледяной порыв ветра едва не сорвал с меня полотенце. Я только секунду назад открыла глаза и с ужасом осознала, что стою на коленях под окнами чьей-то квартиры, на улице, которая ночью не освещалась ни одним фонарем. Обмороженные ступни адски жгло, от боли в ногах я закричала, не сдерживаясь, но из горла не вырвалось ни звука. Руками я прижимала к себе полотенце — единственное, что на мне было, когда я легла спать. Не оделась теплее, понадеявшись на «крепления», и зря.

Будет мне уроком.

Зубы щелкали, меня всю трясло от пальцев до кончиков ушей. Ветер вдруг стал казаться мне острыми лезвиями, со всей силы режущими мою плоть на куски. Я поползла на коленях по ледяной крошке к стене дома. Пробовала встать на ноги, но не вышло: почерневшие от мороза ступни отказывались держать меня. Сколько я здесь простояла?

Я заколотила кулаками в каменную стену. Голос хрипел, но я кричала как могла. Со стороны мой зов наверняка слышался тихим писком.

— Откройте! Помогите!

Если меня сейчас никто не пустит в тепло, я бесславно умру посреди тротуара.

Осознание этого проткнуло меня раскаленным прутом, я резко вскочила — откуда только силы взялись, — громыхнула кулаком по стеклу в окне и рухнула наземь.

Полотенце, влажное после ванны, не успело просохнуть до того, как в меня вселилась душа. На морозе оно хрустело, прилипало к телу. «Я сниму его вместе с кожей», — мелькнула мысль.

Какая же я идиотка! Неужели за годы «болезни» нельзя было понять, что ложиться спать в чем мать родила — плохая идея?

Одежда меня бы не спасла, стоило это признать, но хоть не пришлось бы позориться перед людьми, которые меня спасут.

Вот только спасать меня никто не спешил. Не услышали стук или никого нет дома?

— Кто-нибудь…

Я закашлялась, из глаз брызнули слезы. Горло драло словно наждачкой… я перестала чувствовать конечности, а вскоре и губы.

Слышала чьи-то шаги в подъезде, но мне не удалось снова позвать на помощь. Дверь скрипнула.

— Бог ты мой! — ахнул кто-то.

Женщина. Молодая женщина с голосом, полным ужаса.

— Эй! Вы… там как? Ледышка совсем!

Незнакомка суетилась вокруг меня, трогала то лицо, то руки. Вскрикнула, заметив, в каком состоянии мои ступни. Я не могла произнести ни слова — челюсти сковало морозом, но по телу вдруг разлилось спасительное тепло. Меня стало безудержно клонить в сон. Сопротивляться сонливости не хватало сил, я понимала, что блаженное забытье — это навсегда, я умру, поэтому боролась как могла.

Женщина убежала, но вскоре вернулась, и не одна, а с мужчиной. Крепкие руки подхватили меня, внесли в подъезд, а оттуда — в квартиру. Мужчина положил меня на диван у жаркого камина.

Они стояли, глядя на меня безумными глазами. Я видела их лица, моргала, старалась произнести хоть слово.

— Позовите…

— Кого, милая? — Незнакомка упала передо мной на колени, смахнула со щеки слезу. — Кого позвать?

Она искренне переживала. Молодая, красивая — белые волосы собраны в пучок, в синих глазах блестят слезы, пухлые губы дрожат. Ей есть дело до чудачки, разгуливающей по улице в одном полотенце. Не прошла мимо, не фыркнула презрительно: «Пьянчуга!»

— Доктора… Бэйтона… Позовите Рэма.

Только он мне поможет, если сумеет. Ноги не спасти, я это понимала. Ходить я больше не смогу? Точно не смогу. Но, может, удастся предотвратить пневмонию. Неходячие живут, а вот от воспаления легких умирают.

— Орл, беги в больницу! — попросила женщина своего спутника.

Мужчина, хмурый на вид, с бородой до груди, недовольно поморщился.

— После нашествия тварей — и на улицу?..

— Орл! Умрет же!

— А если я умру?

— Черт бы тебя побрал. — Незнакомка выругалась, вскочила и бросилась к двери.

Орл ее не задержал, хлопнула дверь.

Он мерил шагами комнату. Выглядывал в окно — окно, в которое я стучала. И меня все-таки услышали.

Я подумала, насколько же сильным может быть женский пол, когда это необходимо… Мужчины, конечно, гораздо слабее. Не считая доктора Рэма, он-то ничего не боится. Наверное.

С этой мыслью я уплыла в темноту.

— Нет его!

Слова донеслись до меня как сквозь толщу воды. Я вынырнула из сна, завертела головой. Сколько я проспала?

— Зря только ходила, — проворчал Орл.

— И что делать? Ой, к черту, иди ты к черту.

Женщина торопливо опустилась на колени перед диваном. Я сфокусировала взгляд на ее лице, повернула голову так, чтобы было удобнее смотреть. Руки и ноги не слушались, изнутри меня трясло — несмотря на жар от камина, я не согрелась, словно успела обледенеть изнутри.

Незнакомка ласково погладила меня по волосам.

— Не переживай, дорогуша, мы его обязательно позовем. Я отправила трех посыльных на поиски доктора, его найдут.

— Он… на вызове, — прошептала я.

— Где?

— Не знаю. Если не дома и не в больнице… то на вызове. Скоро вернется.

— Как ты себя чувствуешь? Вижу, уже можешь говорить. Согрелась?

— Не очень. Мои ноги, что с ними?

Будто я сама не знала. Но мне необходимо было говорить о чем угодно, лишь бы снова не заснуть. Я боялась больше не проснуться.

— Как же ты на улице оказалась, — вместо ответа простонала женщина, роняя голову на диван. — В одном полотенце, нагая!

— Проклятие. — Я облизнула губы, поморщилась: тонкая кожа лопнула. — Я проклята.

Я призналась в своей «болезни» первому встречному человеку. Нужно было сделать это раньше, и желательно не неизвестно кому, а ввести в курс дела доктора Бэйтона. Он бы посоветовал что-нибудь или помог с креплениями на кровати. А теперь что?

Я много лет боялась признаваться кому бы то ни было, потому что отец всегда говорил: «Это только твоя проблема, никто не должен о ней знать. Проклятых презирают. Ты всю жизнь будешь изгоем, если кто-нибудь узнает».

В академии знали многие, но там никому не было до этого дела. В обществе врачей и магических целителей все же проще быть «своей» — даже с проклятием. И то меня боялись. Однокурсницы переживали, что в меня вселится маньяк, извращенец или, того хуже, наш почивший с миром ректор. Для них это была шутка, хоть я ее и не понимала.

«Ты будешь изгоем», — повторял отец на протяжении многих лет.

Его слова отпечатались в моем мозгу так, что их ничем не вывести.

— Меня зовут Элизия, — представилась незнакомка, видя, что я вновь закрываю глаза. — Элизия Рост. А тебя?

— Абигейл Фримен Вирзор.

Зачем я назвала полное имя? Представляться положено по первому и фамилии, без второго имени, но оно вырвалось само.

— Фримен?.. Ох ты ж!

И она знает. Все знают имя Фрименов, ничего удивительного. Появление нашего рода описано в учебниках.

Я опять облизнула губы — сухие, они почти не шевелились.

— Я не вылечу себя, если вы об этом думаете. — Мысленно я усмехнулась. Сапожник без сапог. — Не выйдет.

— Не стану спрашивать почему. Вы, маги, странные существа. — Она тоже усмехнулась.

А я вдруг вспомнила ее имя и ошарашено распахнула глаза. Элизия Рост? Та самая журналистка Элизия, которая писала статью о мужчине, жаждущем завладеть чьим-нибудь новорожденным ребенком?

— Вы в газете работаете? — спросила я.

— Узнала, да? — Элизия улыбнулась. — Работаю. Не волнуйся, я не стану писать о тебе, хотя, если честно, статейка вышла бы что надо. Так что ты делала на улице посреди ночи в таком виде? Я поняла, что ты проклята, но…

— В меня вселяются души. Одна из них этой ночью пришла сюда в моем теле и зачем-то встала под окнами вашей квартиры на колени. Сколько она так стояла, я не знаю, и зачем ей это — тоже.

Я перестала дрожать. Наконец-то начала согреваться. Только теперь обмороженные ноги и руки словно варились в кипятке. Я плакала беззвучно, не от жалости к самой себе, а от боли.

Элизия, к счастью, не доставала меня утешительными словами. Не говорила, что все будет хорошо, — мы обе понимали, что не будет.

Журналистка вытерла уголки увлажнившихся глаз. Добрая она. Даже странно. Человек, обладающий такой эмпатией, не мог написать ту дурацкую статью.

Если только в статье не была рассказана правда.

Я внимательнее посмотрела на Элизию. Неужели она и впрямь писала о существующем проклятом мужчине, которому нужен ребенок? Но если это так, то беременные правы: роды должна принимать женщина.

И зачем ему вообще ребенок? Разве что принести в жертву черным магам…

— Идет! — воскликнул Орл, подскакивая к окну.

Я облегченно выдохнула, думая, что явился доктор Бэйтон, но то оказался мальчишка-посыльный.