Глава 19

Рэм не стал заходить ко мне после того, как вернулся с вызова. Элизия встретила его и передала мне, что доктор Бэйтон буквально валился с ног. Он сразу же уснул на диване в гостиной, только обувь снял. Сама Элизия убедилась, что мне не нужно в уборную или еще что-то, чего я не сумею сделать сама, и легла в соседней спальне.

Я осталась наедине со своими мыслями, неспособная заснуть. Сколько бы я ни жмурилась, ни пыталась очистить голову от ненужных раздумий, сон никак не шел.

Появления белого тумана в спальне я ожидала, но надеялась, что этого не произойдет. Вот ведь, чернокнижники способны проникнуть куда угодно силой мысли, а их тварюшкам нужны ворота. Да и туману, в котором твари прячутся, нужно открытое окно или дверь, чтобы попасть в дом. Как тут изучить поведение тварей и черных магов? Когда-то давно, я уже и даты из учебников не помню, сильнейшие правители нескольких королевств поняли, что запереть тварей в горах поможет город рядом с этими горами. Обнесли Логердель непроходимой стеной, поселили здесь лучших стражей, и с тех пор туман не уходил дальше Логерделя.

Все в это верили, и я тоже. Но вот незадача — во мне появились сомнения. Я своими глазами видела, на что способны чернокнижники, и все больше убеждалась в том, что если бы черным магам хотелось стереть Логердель в порошок, они бы сделали это. К тому же Дамиан обмолвился, что приводит своих тварей сюда на кормежку, а значит, этот город ему нужен. Впрочем, он ведь так и сказал. Но почему раньше, до того как Логердель стал чем-то вроде стены, защищающей мир от опасного тумана, черные маги спокойно кормили своих тварей повсюду? Да и не жили они в горах — были рассредоточены по всему миру.

— Не думай, тебе это не идет, — усмехнулся Дамиан, плавно опускаясь в изножье кровати.

Я отвернулась от него, вперила взгляд в дверь. Не сомневалась, что он придет. Как же без него страдать? Где страдания — там он, надеющийся на очередную сделку.

— Я уже сказала, мне нечего тебе отдать, — проговорила я сквозь зубы.

— Несколько часов назад ты была готова на договор. Как твои ноги, руки?

— Это сделал ты, — уверенно сказала я. — Ты сотворил что-то такое, из-за чего я обморозилась, чтобы забрать у меня что-нибудь еще. Я не пойду у тебя на поводу, даже если останусь инвалидом.

Несколько минут в спальне стояла тишина. Я слышала, как в трубах завывает ветер, как хлещут по стеклу крошки льда со снегом: началась метель.

— Да мне в общем-то нечего у тебя больше забирать. — Мне показалось, что Дамиан произнес это задумчиво. Он хмыкнул. — Твой отец умер, Абигейл.

Несколько секунд я не реагировала. Слова черного мага коснулись моих ушей, просочились в голову и растворились, не оставив после себя ничего.

— Твой отец умер прошлой ночью, — повторил он, и только тогда до меня дошло.

Я ошарашенно вскинула взгляд на чернокнижника. Завозилась в постели, стараясь сесть: разговаривать, беспомощно лежа на спине, мне не нравилось.

— Ты врешь, — вырвалось у меня. Сердце пустилось вскачь, грудную клетку сдавило. — Врешь ведь, да?

— Нисколько. И, предупреждая твои обвинения, скажу: я тут ни при чем. И никто из моих ни при чем. Его в последнее время мучила слабость в ногах, я даже как-то приходил к нему, предлагал помощь, но он отказал. Твой отец споткнулся на лестнице, скатился по ступенькам и где-то уже в самом низу сломал себе шею. Вот здесь. — Дамиан повернулся ко мне, указательным пальцем дотронулся до своей верхних позвонков. — Я предлагал тебе согласиться на сделку, Абигейл. Мне нужна была его душа, а теперь она в Чистом мире.

— Зачем? Зачем, черт возьми, ты это сделал?!

— Ты меня не слышишь? Я ничего не делал, он сам. И его душа лично мне не сдалась, твоя мать просила привести Георга после его смерти. Она его все еще любит и хотела воссоединиться с ним. Даже от своего жениха ушла… К слову, там жених такой себе был.

Я его почти не слушала. Мне вдруг сделалось жарко, перестало хватать воздуха. Я машинально собиралась потянуть за ворот, уткнулась взглядом в свои черные руки. Из горла вырвалось рыдание, но глаза оставались сухими: все слезы уже выплакала, так что теперь меня мучила головная боль.

— Тебя интересует наследство?

Папа… Папа прогнал меня, но я его любила. Он вырастил меня, помог деньгами на обучение, и он тоже меня любил, я знаю.

— Он все записал на тебя. — Голос Дамиана звучал глухо, я его с трудом воспринимала. — Имею в виду дом, у него же больше ничего не было. Лорен, когда мы с ней заключали сделку, забыла попросить, чтобы Георг изменил завещание.

— Что? — Я уставилась на Дамиана. Его глаза не лгали, губы не кривились в привычной усмешке. — Какую сделку?

— Лорен просила влюбить Георга в нее. Она из бедной семьи, ее будущее было туманно, замуж ее не брали: девка порченная не одним мужчиной. Ей ничего не оставалось, кроме как попросить помощи у черного мага.

— Зачем ты все это рассказываешь? Ты только что сообщил мне о смерти моего отца и правда думаешь, что меня волнует наследство?!

— Я к тебе не с дружеской беседой пришел, — твердо и немного зло ответил Дамиан. — А за сделкой. И ты согласишься, иначе конечности придется ампутировать.

Я осеклась, успокоила дыхание. Нельзя говорить с чернокнижником на повышенных тонах — можно случайно ляпнуть что-то не то, потом последствий не разгребешь.

— Шантажируешь? — спросила я с издевкой.

— Ни в коем случае. Я предлагаю тебе помощь, а ты вправе сама решить — хочешь ли ты получить ее.

— Но это ведь ты сделал? — Я подняла руки так, чтобы Дамиан видел, во что они превратились.

Маг плавно встал с кровати, выпрямился во весь рост. С прищуром выглянул в окно на бушующую за ним метель.

— Ты приехала в мой город, Абигейл. Здесь я главный, я властелин. Все эти люди принадлежат мне, и раз за разом я забираю души лучших из них. Но появилась ты и стала их… как вы, целители, это называете — лечить? Выходит так, что я выполняю свою часть сделки — даю людям все, что они просят, трачу на это силы, а взамен не получаю ничего. Ты снимаешь с них метку, я теряю с ними связь. Они мне ничего не должны. Из-за тебя.

Мне нечего было сказать. Он прав в том, что я перешла ему дорогу и теперь расплачиваюсь. Думала ли я об этом, когда с таким рвением исцеляла сэйлу Гек или сэйлу Верн? Ни разу. В моей голове было только одно: помочь им во что бы то ни стало.

— Целительница. — Дамиан протянул это слово, будто перекатывая его на языке. — Звучит-то как красиво!

— Чего ты хочешь? Ну же, говори и убирайся уже! Желательно навсегда. Я приду в твой мир, когда умру, а раньше я не хочу тебя видеть.

— Другое дело.

Дамиан тряхнул в воздухе рукой, и из нее выпорхнул светящийся свиток. Свиток раскрылся, выпрямился. Я видела его в десять лет, и теперь вот снова. Мурашки пробежали по коже, в груди защемило.

— Я возвращаю тебе конечности, а ты прекращаешь эту свою благотворительность. По-моему, честная сделка, не считаешь? Я хотел душу твоего отца, но раз он уже помер, что ж…

— Как бы я тебе ее отдала? — спешно спросила я, вспомнив о странных проклятиях сэйлы Гек и сэйлы Верн — они обе не могли получить их добровольно. Наверное.

— По договору, — непонимающе ответил Дамиан.

— Ты можешь забрать чью-то душу по желанию совершенно чужого ему человека?

— Не чужого, а родного и любимого, не путай. Ты подписывать будешь? Твоя соседка, — маг кивнул в сторону стены, — ворочается. Ее будят наши голоса.

«По желанию родного и любимого…»

— Дай прочитать. Дай мне договор, Дамиан, и в этот раз я увижу каждую строчку.

— Да не обманывал я тебя, — фыркнул он, протягивая мне договор. — Просто читай внимательнее.

На желтом пергаменте алело всего одно предложение, в котором говорилось, что я дала кровную клятву не снимать с людей проклятие. В ответ Дамиан обещает вернуть моим ногам и рукам обычный вид.

— Обычный вид? — Я зацепилась за эту фразу, вскинула глаза на черного мага.

Тот, закатив глаза, щелкнул пальцами, и в договоре добавилось еще несколько слов: «вернуть им чувствительность». Теперь меня все устраивало.

Я протянула руку Дамиану.

— Коли уже.

С довольной улыбкой он вытащил из-за пояса кинжал, быстро ткнул меня в запястье и тут же подставил пергамент под каплю крови, а потом сам отпечатал мой палец на этой капле.

— Утром проснешься как новенькая! — сказал он. — Но помни — больше не снимай ни единого проклятия в этом городе. И да, кстати, последнее проклятие — которое ты сняла со старухи и миску спрятала под кроватью… Я верну его уважаемой сэйле. Она сама подписала наш договор и знала, на что шла, для нее не было никаких скрытых пунктов.

— Сама? Она немая!

— И что?

Его слабый аргумент меня обезоружил. «И что?», действительно. Разве для дьявольского отродья немота — причина не узнать желаний потенциальной жертвы?

— Прощай, Абигейл. Я не говорю «до свидания», я говорю «прощай». Хотя… твоя душа тоже принадлежит мне, мы еще встретимся. Жаль, что уже не в этой жизни. С тобой приятно иметь дело!

Он растворился в воздухе, словно его и не было. Я бессильно упала на спину, зажмурилась. Ну и к чему все это было? Зачем я стремилась заниматься именно целительством? Успела вылечить двух женщин, одну из которых Дамиан «заразит» снова. Нужно было закопать ту миску!

Утра я ждала как праздника. Метель не прекращалась, так что рассвета я не увидела бы, поэтому я следила за стрелками настенных часов. К пяти утра посветлела чернота на руках, ближе к шести — на ногах. В семь я могла двигать пальцами, стоять, ходить.

Я тихонько вышла из спальни. Я понимала, какими ошарашенными будут Элизия и Рэм, когда встретят меня, и заранее продумывала, что скажу им. Впрочем, теперь я буду говорить только правду.

Ставни в этом доме, как и в квартире Элизии Рост, никто на ночь не закрывал. Туман, как я поняла, только стучится в окна, но разбить стекло не может, поэтому ставни закрывают только те, кто не хочет его видеть. Боятся, наверное, но Рэм и Элизия не из пугливых.

Я осматривалась с любопытством: интересно же, как жил мой начальник. Странно, что он предпочел комнатушку в общежитии такому роскошному дому.

Крепкая деревянная лестница вела вниз, в просторную гостиную. У стены располагался большой камин, напротив — диван, два кресла и кофейный столик на пушистом коричневом ковре.

Я заглянула за одну из дверей, нашла за ней ванную. Неспешно умылась, воспользовалась уборной и почувствовала себя в разы лучше. Произошедшее ночью стремительно стиралось из памяти: если точнее, я все еще помнила каждую деталь, но эмоции притупились. Не удивлюсь, если это Дамиан постарался.

В ящиках под раковиной я наткнулась на женские штучки. Точно женские, не сомневаюсь — вряд ли Рэм пользовался лавандовым маслом и кремами из лепестков роз, да и гигиенические принадлежности, о которых позволяется говорить вслух только в аптеках, явно не его. На крючках висело два полотенца: белое и черное. На край ванны был небрежно брошен женский шелковый халат.

Я вышла. Почему-то мне не хотелось представлять, как Рэм в этой самой ванной обнимал какую-то женщину. Они наверняка проводили здесь время вдвоем, плескались в пене…

Ой, все. Хватит. Сердце ныло, когда я думала о таком. Не входило в мои планы проникаться симпатией к собственному начальнику, к тому же такому черствому грубияну, как Рэм. В первые дни он вел себя ужасно, и ничто не исказит моих воспоминаний, я все еще убеждена, что Рэм Бэйтон — злюка. С пациентами он добр и мил, но даже в их случае — не со всеми. Чего стоит то, как он отказался помогать сэйле Гек только потому, что она была проклята!

«Сама виновата», — прозвучал в моей голове голос доктора Бэйтона.

Теперь я уже не была уверена в этом. Дамиан ясно дал понять, что запросто может забрать у просящего не его душу, а душу близкого.

В кухне, просторной и уютной, тоже было полно женских вещей. На квадратном столике у окна лежал розовый кошелек, прямо рядом с узкой вазой, в которой давным-давно засохли крупные ромашки. Шторы из ткани нежного персикового оттенка могла выбрать только женщина. Не представляю Рэма, задумчиво листающего каталог с образцами ткани и тыкающего в персиковый.

В навесных ящиках стояла красивая посуда: хрустальные фужеры, фарфоровые чайные и кофейные чашки, хрупкие белоснежные тарелки. В тумбах нашлись различные формы для выпечки, венчики, лопатки, ножи и еще множество другой утвари. Судя по тому, что Элизия рассказала мне о супруге Рэма, все это было новехоньким, ни разу не использованным. Да, так и есть: на лопатках я увидела целые фабричные этикетки.

Я захлопнула дверцу, выпрямилась и еще раз осмотрелась. На одной из тумб стояли бумажные пакеты с едой, которую Рэм и Элизия привезли ночью. Из них ничем не пахло: еда остыла, но я представила, что вкусного отыщу в пакетах, и желудок жалобно заурчал.

Позавтракала двумя пирожками с картошкой и чашкой крепкого кофе — кофе тоже нашелся в пакете. Плита работала исправно, на ней я сварила бодрящий напиток и разогрела пирожки.

Стрелки часов подбирались к той цифре, когда Рэму уже необходимо быть в больнице и получать от Дейны список больных на день. Но он спал, и Элизия тоже. Я сидела в одиночестве за столом у окна, любовалась белоснежным садом. Метель осыпала высокие ели пушистыми хлопьями, тщательно заметала дорожку от дома к высоким воротам. У калитки придется чистить снег или же перелезать через забор — иначе нам не выйти.

Я задумалась: Рэм проснется, обрадуется моему чудесному исцелению, и мы поспешим в больницу. А что мне делать там? Неужели снова придется ходить по вызовам вместе с Рэмом? Все, чем я ему способна помочь, — избавить пациента от боли на время проведения манипуляций, операции, например… Так себе помощь. Я училась семь лет не для того, чтобы заниматься такими бессмысленными для меня вещами.

Вдалеке, в пелене снега, с трудом просматривались очертания гор. Их вершины то исчезали в белой пыли, то вновь показывались. В такую погоду практически невозможно увидеть туман, может быть, поэтому шахтеров заранее увезли? Но тогда Рэм сказал бы, что подобное происходит каждую зиму… Он же был удивлен не меньше меня. Логично было бы не появляться в горах до самой весны, когда снег в низинах уже сойдет. Туман неповоротливый, медлительный, от него убежать несложно. От тварей, прячущихся в нем, солдаты и шахтеры могли отбиться.

Но не зимой.

Пока Рэм и Элизия отсыпались, я размышляла обо всем на свете. Занимала свои мысли чем угодно, лишь бы не возвращаться к одной-единственной: Дамиан должен умереть. Если чернокнижник погибнет, то его власть надо мной развеется, а мама, может быть, вернется в Чистый мир и там встретится с папой.

Я сжала кофейную чашку слабыми пальцами. Перевернула ее на блюдце, чтобы гуща стекла. Вспомнилась игра из детства: гадание на кофе. Мысленно я попросила: «Покажи мне мое ближайшее будущее».

Хмыкнув, глянула на дверь: не войдет ли кто, не застанет меня за глупым занятием?

Посмотрела в чашку, повертела ее, стараясь рассмотреть хоть какой-нибудь узор, но видела только кляксу без точных очертаний. В детстве я в таких кляксах могла угадать птичку, собачку, мамину сумку и бороду нашего конюха, а теперь ничего. Словно фантазии не стало.

Хмурясь, я покрутила чашку еще. Проявилось что-то вроде полосы, похожей на дорогу. Она вела через холмы к краю чашки, в то место, откуда гуща стекла в блюдце.

Если верить детским играм, то меня в ближайшем будущем ждала дорога через холмы. Не очень приятное предсказание, и совершенно неверное: из этого города зимой я не высунусь.