Глава 31

Линдор оказался именно тем местом, где можно спрятаться от всего мира. И от себя тоже — если очень постараться. Я старалась. Каждое утро просыпалась с мыслью, что сегодня буду счастлива. Или хотя бы сделаю вид, что счастлива. Со временем грань между притворством и правдой начала стираться.

Тётушка Лора появилась в моей жизни на третью неделю. Женщина пришла не за лечением — у неё, слава богам, здоровье было железное, — а за знакомством. Я как раз развешивала на крыльце свежесобранные пучки лаванды, когда калитка скрипнула и на пороге возникла грузная соседка в цветастом переднике и с выбившимися из-под косынки седыми кудрями.

— Так вот, ты какая, целительница, — сказала незнакомка, окидывая меня цепким взглядом. — А я Лора. Пеку хлеб через два дома. Слышала, ты девка одинокая, хозяйственная. Дай, думаю, зайду, погляжу.

Я растерялась от такого напора, но улыбнулась.

— Заходите, тётушка Лора. Чай с мятой будете?

— Буду, — согласилась женщина, входя в лавку и тут же принимаясь оглядывать полки с банками. — А ты, я гляжу, толковая. Порядок любишь. Это хорошо. У нас тут каждая вторая неряха, прости господи.

С тех пор Лора стала заходить каждый день. То пирожков принесёт свежих, то рыбу копчёную — от рыбаков досталась. То просто посидеть, поболтать. Соседка быстро взяла меня под крыло — как наседка цыплёнка. Поправляла косынку, ворчала, что мало ем, вздыхала, что худая слишком.

— Жениха тебе надо, — однажды заявила Лора, перебирая мою аптечку. — Красивая ты, молодая. Чего одна мыкаешься?

— Некогда мне, тётушка, — отмахнулась я. — Лечение, травы, пациенты…

— Это отговорки, — перебила женщина. — Мужик в доме нужен. И печку истопить, и крышу починить. А то бегаешь одна с этими своими склянками. Не дело.

Я промолчала. Потому что не могла сказать Лоре правду: моё сердце осталось там, в старом особняке на окраине северного герцогства. Я не хочу ни женихов, ни печки, ни починки крыши. Мне хотелось просто забыть о прошлом. Но сил не хватало.

Томас появился в конце второго месяца жизни в Линдоре.

Рыбак. Широкоплечий, загорелый, с вечными солёными брызгами на рубахе и смешливыми глазами цвета северного моря. Мужчина пришёл с больной спиной — надорвался, когда сеть тянул. Я вправила ему позвонки, втёрла разогревающую мазь, дала отвар из коры ивы. Томас охал, кряхтел, но терпел, как герой.

— Ты прямо волшебница, — сказал рыбак, выпрямившись после процедуры и удивлённо вращая плечами. — Полегчало. Аж дышать легче.

— Не волшебница, — с усмешкой поправила я. — Просто хороший лекарь.

С тех пор Томас стал чаще заходить. Сначала по делу — то мазь нужна, то настойка. Потом просто так — «мимо проходил», «решил проведать», «рыбки принёс, а то одна ты тут…» Приносил рыбу — крупную, серебристую, пахнущую морем. Я принимала угощения, благодарила, но когда мужчина задерживался дольше положенного, становилось неловко.

Однажды Томас позвал меня на прогулку. К маяку, под вечер.

Я стояла у порога, смотрела на его открытое, ожидающее лицо и чувствовала, как внутри поднимается знакомая боль. Если бы я не знала Деймоса — я бы, наверное, согласилась. Рыбак казался хорошим. Надёжным, простым мужчиной, с которым точно не пропасть. С ним не нужно бояться магических выбросов или кровавых клятв.

Однако в моём сердце, подобно занозе, засел проклятый дракон.

— Прости, Томас, — мягко произнесла, сжимая руками юбку. — Я не могу.

Мужчина смутился, покраснел до корней волос.

— Я понимаю, — пробормотал он, глядя в землю. — Ты, наверное, занята сильно… лавка, травы…

— Не в этом дело, — слегка виновато выдавила я, положив руку на плечо Томасу. — Ты хороший человек и красивый. Но моё сердце уже давно занято.

Рыбак поднял глаза, и в них мелькнула боль. Быстрая, как молния.

— Он тебя обидел? — спросил Томас. — Тот, кто занял твоё сердце?

— Нет, — грустно ответила я и покачала головой. — Мы обидели друг друга. И теперь я здесь, а он…

Я не договорила. Мужчина кивнул, словно понял всё без слов.

— Если передумаешь — я буду ждать по вечерам у причала, — сказал рыбак и ушёл.

Больше Томас не звал меня на прогулки. Но рыбу приносил по-прежнему. И всегда интересовался, как дела. Я была благодарна ему за то, что мужчина не заставил врать, не давил и ничего не требовал.

Крошка Лили появилась внезапно, принеся с собой нечто новое.

Маленькая, худая, с вечно грязными коленками и огромными серыми глазами, в которых застыло что-то слишком взрослое для её восьми лет. Девочка пришла в лавку в дождливый день, промокшая до нитки, и спросила: «А вы не знаете, как вылечить котёнка? У него лапка болит».

Котёнка я вылечила. Замотала лапку тряпицей, дала мазь. Лили сидела на стуле, болтая ногами, и смотрела на меня с обожанием.

— А вы волшебница? — спросила девочка.

— Нет, — улыбнулась я. — Целительница.

— А целители — это те же волшебники, только без палочек, — сделала Лили вывод и осталась помогать.

Я не прогоняла. Девочка была сиротой — родители умерли от лихорадки прошлой зимой, и она жила у тётки, которая кормила впроголодь и не любила. Лили приходила каждый день, помогала перебирать травы, мыть склянки, подметать пол. За это я платила ей леденцами — варила из мёда и трав, с разными вкусами. Мятные, ромашковые, с шиповником.

Однажды девочка спросила:

— Эйра, а почему ты никогда не смеёшься по-настоящему?

Я замерла с горшком в руках.

— То есть как — не смеюсь?

— Ну, ты улыбаешься, — объяснила Лили, серьёзно глядя на меня. — Тёте Лоре улыбаешься, дяде Томасу, мне. Но не смеёшься. Настоящим смехом, когда живот болит. Значит, тебе грустно.

Я не нашлась что ответить. Просто погладила девочку по голове и сказала:

— Когда-нибудь я обязательно рассмеюсь по-настоящему. А ты будешь рядом и увидишь.

— Обещаете? — спросила Лили.

— Обещаю, — заверила я.

Жизнь текла медленно, как морской отлив. Я привыкла к Линдору, к его ритму и насыщенным запахам. Могла уже не смотреть на часы, зная, когда придёт Лора с пирожками, когда Томас принесёт улов, когда Лили закончит свои бесконечные дела по дому и прибежит помогать.

Лавка приносила небольшой, но стабильный доход. Ко мне уже приезжали из соседних деревень — и за болеутоляющим, и от бессонницы, и от женских хворей. Староста советовал расширяться, брать помощника. Я отказывалась: мне хватало и того, что есть.

Но по ночам, когда Линдор затихал и даже чайки умолкали, я всё равно не спала. Лежала на кровати, смотрела на отражение луны на потолке и думала о Деймосе.

«Дракон жив. Он герой. Мужчина счастлив без меня» — повторяла как мантру, заставляя себя в это верить.

Однажды в лавку зашла женщина с маленькой девочкой. Девочка держала в руках старого плюшевого дракона — с оторванным крылом и выцветшими глазами. Я узнала игрушку: такие продавали на ярмарках в столице.

— Чините игрушки? — спросила женщина. — У нас беда, крыло оторвали.

— Я не игрушечных дел мастер, — начала я, но девочка вдруг заплакала.

— Пожалуйста, — всхлипнула малышка. — Это мой самый любимый. Мама его купила перед смертью.

У меня ёкнуло сердце. Я бережно взяла дракона, повертела в руках. Потрёпанный, зашитый во многих местах, с выцветшей серебристой плюшевой шкуркой. Игрушка очень напоминала того, другого — настоящего.

— Я попробую, — сказала я, подавив вздох.

В тот вечер, когда лавка закрылась, я сидела за столом с иголкой и ниткой и пришивала крыло к игрушечному дракону. Серебряная нить ложилась на серебряную ткань, и я смотрела на это и с трудом могла дышать.

Перед глазами вставало лицо Деймоса. Слепые глаза, которые смотрели на меня так, будто видели сквозь кожу и кости. Голос дракона, который говорил: «Я представляю тебя, Эйра. Ты красивая?».

Иголка кольнула палец. Я посмотрела на выступившую кровь и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

— Дура, — прошептала я. — Ты просто лечишь игрушку. Это не Деймос. Это тряпка и пух.

Но, несмотря на понимание всего, внутри всё сжималось от боли. Я не могла смотреть на этого дракона — на оторванные лапы, на выцветшие глаза. Потому что плюшевый зверь оказался похож на того, кого я покинула.

Я закончила к ночи. Крыло сидело криво, но держалось. Игрушка обрела способность летать — хотя бы символически.

Наутро девочка забрала дракона, радостно повизгивая. А я стояла у порога и смотрела им вслед, чувствуя, как в груди всё ещё ноет старая рана.

— Ничего, — сказала тётушка Лора, вышедшая с подносом пирожков. — Пройдёт. Время лечит.

— Не лечит, — ответила я, сглотнув ком в горле. — Притупляет, но не лечит.

Соседка вздохнула, покачала головой и ушла, оставив меня одну.

Я села на крыльцо, подставила лицо солёному ветру и закрыла глаза. В голове звенела тишина. Где-то там, далеко-далеко, находился особняк, где жил Деймос. И, может быть, в эту самую минуту дракон стоял у окна и тоже смотрел в сторону далёкого, скрытого горами, моря — того самого, что омывало берега Линдора.

Глупость. Конечно, глупость. Деймос же не знал, где я. Мужчина не искал.

А если бы искал — нашёл бы.

Я открыла глаза. Солнце уже село, и на небе зажглись первые звёзды. Одна из них оказалась особенно яркой — она висела прямо над горизонтом, пульсируя серебристым светом.

— Спи спокойно, — прошептала я в пустоту. — Моя любовь.

И пошла в дом. Я научилась жить без Деймоса. Почти научилась. Осталось только не смотреть на серебристые звёзды, напоминающие о серебряном драконе.