Глава 17
— И в заключении хотелось бы сказать — дорогие коллеги! Обратите, пожалуйста, внимание, что со следующего месяца теперь каждое отделение подает отчет о своей деятельности в электронной форме. Примерная форма отчета уже разработана и сброшена на почту заведующим. Это не прихоть, а распоряжение Минздрава, и я лично…
Я снова «выпала» из реальности, не дослушав. И, если быть честным, то мне эта информация была совершенно не нужна. День моего возвращения домой неумолимо приближался, так что эти отчеты и изменения наверняка меня не коснутся никаким боком.
Поэтому я с чистой совестью «пропускала» информацию мимо ушей.
Да и в данный конкретный момент целиком и полностью была сосредоточена на том, чтобы казаться максимально расслабленной и спокойной. Получалось с переменным успехом. Ручкой я мерно постукивала себя по колену, создавая впечатление задумчивости, а вот внутри все было натянуто до предела. Вчерашний инцидент сильно выбил меня из колеи, и я старалась ни в коем случае не смотреть в стороны, чтобы не наткнуться на Вову — хотя это было и не обязательно. Ощущение его взгляда в районе левого плеча не покидало с самого начала планерки…
А я ведь с самого начала догадывалась, что идея с совместным ремонтом — плохая. И сейчас была твердо настроена прекратить этот эксперимент, закончившийся полным провалом. Ничего страшного, как-нибудь доклею эту злосчастную плитку — в конце концов, медицинский университет как-то закончила, неужели не освою мелкие строительные работы? Не мешки же таскать пятидесятикилограммовые…
За всеми этими далеко не радужными мыслями, едва не пропустила момент, когда планерка закончилась. Встала и стараясь держаться в толпе коллег, устремилась на выход. Надо всего-то добежать до кабинета — а там уже работа, пациенты, занятость. Вряд ли Вова станет устраивать скандалы при свидетелях.
О том, что сегодня у нас еще и дежурство, думать не хотелось.
Мой план был прост и понятен, как таблица умножения. Вот только я не учла того, что перед выходом образуется «пробка», а расталкивать всех локтями я не умею. Поэтому как-то так получилось, что вышла я в числе последних.
И с ужасом поняла, что через десяток метров мне придется пройти мимо Вовы с Сергеем, увлеченно что-то обсуждавших.
Мысленная пощечина, и я выпрямляю спину. Делаю вид, что все в порядке и меня совсем-совсем ничего не беспокоит и не волнует.
Да я вообще кремень, что снаружи, что внутри! Кремень, я сказала!
И плевать, насколько жалко дрожат внутренности…
Приближаюсь уверенно, негромко цокая каблуками. Чуть улыбаюсь на короткое приветствие реаниматолога — приятной женщины, мы как-то пересекались на дежурстве. И сама киваю, здороваясь с Сергеем.
Ну, вот и все.
А ты боялась…
— Настя, подожди!
Да твою же мать!
На этот раз меня не хватают за руки, но уйти тоже не могу — вокруг люди, хоть и немного, но все же перед свидетелями устраивать бесплатное представление совсем не хочется. Поэтому останавливаюсь. И даже поворачиваюсь лицом к мужчине, демонстрируя просто-таки запредельную невозмутимость.
— М? — Поднимаю в легком недоумении бровь.
Хочется сложить на груди руки, но не позволяю себе этого. Не хочу показывать, насколько меня все это нервирует. Надеюсь только, что ручка, крепко зажатая сейчас в ладони, не треснет на куски, как предыдущая…
— Насть, — негромко повторяет Вова, а я замечаю, что Сергей уходит, подмигнув мне напоследок. И мне почему-то хочется в него кинуть чем-нибудь тяжелым за это, — я хотел извиниться. За вчерашнее.
Он молчит, а я почти слышу жалобный треск ручки. Извиниться? Серьезно?
— Извинения приняты, — киваю холодно и равнодушно, — и, если это все, то я пойду, работы очень много.
Собираюсь развернуться, но мне не дают. Снова удерживают за запястье — только на этот раз мягко, почти невесомо.
Но я остаюсь на месте. Реагируя даже на незначительное прикосновение и ругая себя, насколько хватает фантазии и злости.
— Что еще? — раздражение прорывается в голос, а выдержка трещит по швам. Но Вова и не думает отступать.
— Настя, прости меня. Я очень жалею, правда, что так вышло. Я не должен был на тебя орать и срываться. Просто… все как-то разом накопилось. Но в одном я точно уверен — нам нужно поговорить. Выяснить все раз и навсегда. И если, — он запнулся, а затем кашлянул, переводя дыхание, — если ты после этого решишь, что между нами действительно все кончено и ничего больше быть не может, я уйду. Другом останусь, уж извини, но на большее претендовать не стану…
— Вов, я…
— Нет, Настя, хватит бегать от прошлого, друг от друга и от самих себя. Как выяснилось — время нам не помощник.
Он смотрел мне в глаза — как всегда открыто и уверенно. Будто собираясь мне открыться до основания. Будто не желая больше ничего скрывать…
Я вздохнула, признавая его правоту. Шесть лет ничего не изменили, надежды на него не было никакой.
Придется на этот раз разбираться самим.
— Хорошо, — кивнула отрывисто, — поговорим. Только предупреждаю, что вряд ли все станет проще.
— Станет, Настя, — намек на улыбку мелькнул очертаниями ямочки на мужской щеке и пропал, — точно станет. С правдой всегда проще.
Я только пожала плечами, не оспаривая его право на собственное мнение, но и не отступая от своего.
— Когда? Сейчас? — Горжусь тем, как спокойно это прозвучало, хотя от волнения у меня ощутимо заболел желудок. Предстоящий разговор будоражил и пугал одновременно, и я не знала, готова ли услышать правду. Готова ли вообще снова пережить все, что случилось тогда…
Но и тянуть уже было некуда.
— Нет, — качает он головой, а я в удивлении округляю глаза. Укол разочарования оказывается неожиданным и неприятным, удивляя едва ли не больше слов мужчины напротив, — не сейчас. И не здесь. Не в больнице. Не хочу, чтобы нас прерывали и отвлекали. Завтра. Дождись меня, вместе домой поедем и там поговорим.
Машинально киваю, а Вова, чуть задержав на мне взгляд, словно в чем-то сомневаясь, отступает.
— Дождись меня, Настя. Обещаешь?
— Обещаю…
Он уходит, а я еще несколько секунд задумчиво смотрю ему вслед.
И даже не знаю, смеяться или плакать, и дело вовсе не в предстоящем разговоре.
Потому что в голове крутилась только одна фраза…
«Вместе домой поедем».
Потому что прозвучало это так просто и легко, словно и вправду этот дом был один на двоих.
И потому, что мне не все равно…
Дохожу до своего отделения настолько погрузившись в собственные мысли по поводу завтрашнего разговора, что даже дорогу не запомнила. Никого не сшибла, и то хорошо. И совершенно не ожидаю, что мое запястье снова кому-то понадобится.
— Мы же обо всем договорились, что еще? — Звучит намного раздраженнее, чем есть на самом деле.
Я оборачиваюсь, успев повернуть ключ, но еще не зайдя кабинет. Ожидаю снова увидеть Вову — а кого еще, если последнее время ни о ком больше думать не могу.
Вот только это не Вова.
— Мне уворачиваться или бесполезно? — Звучит веселое и женским голосом, а я готова сквозь землю провалиться от смущения. Совсем уже с ума сошла со своей личной жизнью…
— Ой, Тома, прости, — бормочу извиняющимся тоном, приглашая ее в кабинет, — думала, что это не ты.
— Да, да, я так и поняла, — ничуть не обижается девушка, с размаху плюхаясь в мягкое кресло, — вижу, дело сдвинулось с мертвой точки? Поговорили? Выяснили все?
— Да как сказать, — усмехаюсь я не очень, чтобы весело, — не совсем.
— Это как? — В глазах Томы горит такой жгучий интерес, что отвертеться от рассказа не получится точно, можно даже не мечтать. Впрочем, я уверена, что дальше нее эта информация не уйдет, да и выпытывать подробности она не станет. По крайней мере, если я не захочу их рассказать сама.
— Попытались. И разругались только, вчера, — вздыхаю так тяжко, что подруга меняется в лице, мигом растеряв всю веселость.
Затем встает и делает два шага к столику, включая чайник.
— Без кофе тут явно не обойтись, — делает она неожиданный вывод, а затем поворачивается, тактично позволяя мне сделать выбор, — расскажешь?
Я чуть пожала плечом в молчаливом согласии.
А почему бы и нет? В себе все держать трудно, а Леся, как назло, из города уехала на две недели, в командировку. Не по телефону же такое обсуждать…
Качнувшись с носков на пятки, я достала две кружки и взяла ложечку и банку с кофе…
— Так, я там на пол плитку положил, постарайся до утра на нее не наступать, — инструктировал меня Вова, обуваясь в прихожей, — а если сильно прям понадобится, тогда на середину ногу ставь, чтобы не перекосило ничего.
— Хорошо, — кивнула я, улыбнувшись, — постараюсь ничего не испортить.
— Я в тебя верю, — откликнулся с усмешкой мужчина, натягивая на плечи куртку, а я даже засмотрелась.
Белая футболка, в которой Вова почти не ходил в моей квартире, боясь измазать. Но у меня в какой-то момент возникло ощущение, что он нарочно щеголяет передо мной с голым торсом, демонстрируя прекрасную фигуру. И я каждый раз, оказываясь с ним рядом, не могла отвести взгляд от мужской груди, живота, плеч, спины… Казалось, что передо мной совершенство, и остаться равнодушной было попросту невозможно.
Я изо всех сил старалась не показывать своего совершенно неприличного интереса, но еле заметная усмешка парня каждый раз демонстрировала, что меня раскусили. Вот только никакие доводы разума не действовали, глаза сами по себе останавливались на мужском теле, жадно изучая каждую мелочь…
После утреннего инцидента все стало еще хуже. И пусть ни Вова, ни я ни словом не обмолвились о том, что случилось, это ничего не изменило. Чувственность, окончательно разбуженная откровенными прикосновениями, реагировала на все подряд, отзываясь разномастными ощущениями по телу. Я кожей чувствовала приближение Вовы, покрывалась мурашками каждый раз, когда он оказывался слишком близко, а в жар меня бросало так часто, что казалось, это состояние стало просто непроходящим.
К вечеру я в полной мере прочувствовала весь смысл слова «томление». Мне не сиделось на месте, не работалось, не отдыхалось. Как будто очень-очень что-то хочется и не дает покоя, а я не знаю, что.
Хотя, что уж тут себя обманывать, все я знаю. И про «что». И про «кто»…
И к вечеру какая-то часть меня даже была рада, что Вова уходит. Можно будет открыть нараспашку все окна, выгнать из квартиры прочно обосновавшийся там за последние дни мужской запах и, наконец, успокоить взбесившийся организм.
Вот только большая часть меня шипела на оставшуюся, громко протестуя против такого расклада и радостно соглашаясь мучиться дальше.
И что со всем этим делать?
— Спасибо тебе за все, — неожиданно шагнул ко мне Вова, чуть понижая голос. И слова сразу прозвучали куда интимнее, чем мне бы хотелось, заставляя чуть задержать дыхание.
— Не за что, — отзываюсь так же тихо, не в силах отвести взгляд от мужчины, который снова нахально вторгся в мое личное пространство, а я почему-то ничего с этим не могла сделать.
Или не хотела?
И опять прихожая кажется невозможно тесной, а лопатки с ягодицами упираются в стену, не позволяя отступить. И тело словно искрит разрядами, усиливая чувствительность в разы. Или это между нами так искрит?
Ведь никогда больше… и ни с кем… так…
— Хорошо, что мы завтра дежурим, — произносит он странное, но таким тоном, что я едва могу разобрать смысл слов. А мир суживается до черных глаз напротив, которые уже давно не улыбаются.
— Почему? Устал? — На последних морально-волевых пытаюсь перевести все в шутку, но Вова не поддается.
И подается еще немного вперед, оказываясь непозволительно близко. Настолько, что между нами вряд ли больше десятка сантиметров.
— Нет, — его дыхание касается щеки, а я машинально облизываю нижнюю губу, которая внезапно пересохла, — просто рад, что не успею слишком уж соскучиться…
Приходит понимание, что надо бежать. Сейчас. Вот прям сию секунду.
Но я почему-то медлю и оно, усмехнувшись, уходит обратно.
А я смотрю в глаза Вове, не моргая. Разрываясь между собственными желаниями и решениями. Сходя с ума от привычно запредельной реакции на него. И все еще сомневаясь…
— Настя, — шепчет он, опираясь согнутой в локте рукой на стену около моей головы. Наклоняясь к губам, которые сами приоткрылись на выдохе. И обещание, мольба и надежда в его глазах слишком очевидны, чтобы не заметить…
Вот только…
— Не надо, Вов, — повторяю утреннюю фразу, упираясь ладонями в горячий даже под тонкой тканью футболки торс. Не отталкивая… но и не позволяя приблизиться.
И снова закусываю нижнюю губу изнутри, чуть поморщившись от боли — утренний укус не прошел бесследно, оставив кровоподтек на нежной слизистой.
— Почему, Насть? — Вова на этот раз не хочет подчиняться. Наоборот, придвигается еще ближе, прижимаясь ко мне бедрами, и наклоняется ниже, едва касаясь кожи виска губами и разгоняя острые на грани болезненности разряды по телу. — Почему? Ты же тоже это чувствуешь, я знаю. Тоже хочешь…
— Ты не знаешь, чего я хочу, — отвечаю сдавленно и тихо, чувствуя, как трещат внутренние барьеры. Позволяя Вове невесомо целовать меня в висок и скулу, чуть наклоняя голову. И едва не плача от разрушительной смеси удовольствия и неприятия происходящего…
— Знаю, — жаркое дыхание опаляет шею, а я вздрагиваю от остроты ощущений, едва не срываясь в омут желания. С трудом сохраняя разум в этом безумии, — мы всегда хотели одного и того же. И ничего не изменилось, Насть… за все эти годы ничего между нами не изменилось…
Я зажмуриваюсь, чувствуя, как рушится мир вокруг. Как реальность вновь безжалостно вторгается, не позволяя мне сделать последний шаг в собственный Рай… или Ад?
Скорее, это Чистилище…
— Все изменилось, Вов, — голос звучит на в пример тверже и громче, а руки, наконец, обретают силу, пытаясь оттолкнуть мужчину, — и мы тоже изменились!
— Неправда, — качает он головой, отреагировав на мое сопротивление. И снова не отодвинувшись, но, по крайней мере, смотря теперь в глаза, а не соблазняя, — и ты это знаешь. И то, что ты сопротивляешься, мучая меня и себя, не изменит того, что мы чувствуем друг к другу.
— Чувствуем? Мы? — Голос срывается, но я только делаю толчок, пытаясь в очередной раз отстраниться. — «Мы» давно в прошлом, Вов. И не надо сейчас начинать то, о чем мы потом пожалеем!
— Пожалеем? Вот значит как! — От хмельной страсти не остается почти ничего. Атмосфера между нами снова накаляется, но на этот раз основная эмоция — злость. А обида делает ее только сильнее. — Ты не можешь даже казаться спокойной, когда я рядом! Дрожишь, едва мне стоит к тебе прикоснуться! Твое тело говорит само за себя — ты не хочешь, чтобы я останавливался! Так было шесть лет назад, и сейчас ничего не изменилось, как бы ты это
не отрицала! Так какого черта ты каждый раз это так упорно отрицаешь? Себе врать легко, но мне то не надо!
— Вот оно что, — тяну яростно, сузив глаза и теряя контроль, — значит, я вру… хочешь правду? Так вот она — да, я хочу! Да, все чувствую! Но я не хочу продолжения! Не хочу целовать человека, а потом изводить себя сомнениями! Не хочу после секса сходить с ума от того, что не знаю, о чем ты думаешь! Не хочу снова оказаться в ситуации, когда меня высоко или не очень оценят и продадут во имя великой цели! Я тебе не верю!
Последние слова прозвучали слишком громко. Настолько, что тишина следом больно ударила по ушам, фантомно звеня последними звуками.
Вот только вместо того, чтобы отступить, Вова натурально закаменел.
А затем прозвучало то, что я больше всего боялась услышать…
— Я бы никогда этого не сделал, — тяжело, яростно, словно с этими словами внутри у Вовы все переворачивалось, обливаясь кровью, — и, если бы ты тогда не сбежала…
— То есть я еще и виновата? — Перебила я, не сдержавшись. Эмоции бурлили внутри так сильно, что еще чуть-чуть и должен был грянуть взрыв. Вот только мне уже было не до благоразумия. — Ты меня еще и обвиняешь? Серьезно?
— Да ты даже не выслушала меня! Не дала даже шанса объясниться! — Окончательно взорвался Вова, сорвавшись на крик. Резко отступил на шаг, сжав ладони в кулаки, словно хотел схватить и встряхнуть меня. — Сбежала, не оставив ни адреса, ни телефона! Ты могла…
— Все, что я могла — я сделала! — почти взвизгнула я, испытывая непреодолимое желание запустить в мужчину чем-нибудь тяжелым. — И не тебе говорить, что я и кому должна! Выслушать? Да ты же мне ни слова не сказал! А я тебя просила! Я тебя умоляла со мной поговорить!
— Я тебе никогда не врал! Ты должна была мне верить! Доверять!
— Да? И до каких пор? Пока бы вы с Енотом не пожали руки, закрепив удачную сделку?!
— Нет! Я бы никогда на такое не пошел…
— Ага! А встречался с ним, чтобы конспектами обменяться! А фотоаппарат в твоей сумке мне привиделся!
— Да! Нет! Я не мог тогда по-другому! Так было надо! Это…
Вова замешкался, подбирая слова, но меня уже несло на полной скорости, а река давно вышла из берегов.
Все то, что я тщательно прятала эти шесть лет, все невысказанные слова, невыплаканные слезы и накопившиеся эмоции выплеснулись сплошным потоком, в котором я едва не захлебнулась. Какой тут к черту контроль! Я не думала ни над тем, что говорю, ни над тем, как это делаю. И Вова, который вместо извинений еще и набросился на меня с обвинениями, сдернул последний стоп-кран.
Вот только если он при этом надеялся, что я его выслушаю, то он жестоко ошибался…
— Да кто же спорит, конечно, надо! Тебе надо, Пашке надо, тете Свете надо, Еноту надо! А мне? Мне это каким боком было надо?
— Поэтому я и не хотел, чтобы ты обо всем узнала! Я боялся, что ты мне просто не поверишь! Как видно — не зря!
Вова тяжело дышал, сверля меня яростным взглядом, но мой в ответ был не менее насыщенным. Не сомневалась, что раскраснелась, а то и пошла лихорадочными пятнами, но мне было откровенно наплевать на свой и его внешний вид сейчас.
— И ты мне после этого говоришь о доверии? Ты? Ты прав — я тебе не верю! И очень рада, что Пашка мне все рассказал…
— Кто? — Вова оторопел настолько, что голос сел и осип, выдавая крайнюю степень удивления, — Пашка? Так вот, кто этот заботливый информатор! Что он тебе наплел?
— Уж явно больше, чем ты! По крайней мере, ему хватило совести мне все рассказать!
— И ты поверила ему?
С таким издевательским недоверием, что у меня в глазах потемнело.
— А с чего мне ему не верить? Мы с детства дружим! Или тебя злит, что у него хватило на это смелости и совести?
— Сука! — удар в стену оказывается такой силы, что я вздрагиваю, а на обоях остаются следы крови от содранных костяшек. А Вова шипит так, что я против воли чувствую холодок страха. — Так и знал, что эта гнида здесь замешана. Снова! Надо было его тогда убить!
— Решил исправить собственные ошибки мордобоем? Глупо. И уже бессмысленно.
Последние слова договариваю уже машинально — ощущение, что Вова на грани, заставляет сбавить тон. И почему-то очень хочется отступить подальше…
Секунда тишины, разбавляемой нашим дыханием. Все вокруг пропитано такой болью, что воздуха физически не хватает. И даже в груди болит, словно эмоции царапают легкие…
А через секунду вскрикиваю, когда пальцы Вовы жестко смыкаются на плечах, причиняя боль. А лицо приближается так близко, что я вижу все грани бешенства в знакомых глазах.
— Я. Тебя. Никогда. Не. Предавал.
Четко и внятно.
Уверенно. И очень-очень страшно…
Жесткий короткий и мстительный поцелуй в губы ставит точку в этом жутком подобии разговора.
А еще через мгновение входная дверь оглушительно громко хлопает, оставляя меня один на один с произошедшим. Ноги не держат, поэтому я сползаю по стене на пол, подтягивая к себе колени и утыкаясь в них лицом.
Чувствуя себя опустошенной. Обманутой. И, одновременно, почему-то неправой.
И по прошествии получаса я все еще сижу там, не в силах понять, на каком этапе мы умудрились превратить нашу жизнь в это…
И как все это окончательно расхлебать…