Глава 20
Я подхожу к рабочему столу и спокойно опускаюсь на стул так, чтобы видеть неожиданного визитера. Точнее, визитершу. И только небо знает, как тяжело мне дается это спокойствие — весь вид Оли меня люто раздражает. Пытаюсь отвлечься на то, что девушка, по сути, ничего плохого мне не сделала. Не хамила, не оскорбляла, руки не протягивала. Подумаешь, смотрела косо — так не преступление, тем более в свете их каких-никаких бывших отношений с Вовой.
Упс…
Зря про это вспомнила. Однозначно, зря. В груди полыхнуло так, что я глубоко вдохнула, а затем медленно выдохнула, избавляясь от неприятного ощущения. И тот факт, что оно оказалось не чем иным, как ревностью, никак не отрезвлял.
Да, ревность.
Да!
Потому что Вова мой. И тогда, и сейчас. Всегда был. И я была…
Но девушка все равно не виновата, как не крути. Даже посочувствовать бы ей по-хорошему надо. Быть заменой кому-то — незавидная роль. Тем более, они давно расстались, если верить Вове.
Не сочувствовалось.
Вот ни капли…
Тем временем Оля прошла следом и, немного поколебавшись между кушеткой и стулом, стоявшим специально для одежды пациентов, выбрала таки последний. И, присев на краешек, снова уставилась на меня просительным взглядом.
— Я вас слушаю, — браво мне. Просто браво. Голос прозвучал так ровно, будто я горсть успокоительного час назад сожрала, — чем могу помочь?
Могу, но не хочу.
Хотя нет, одно точно хочу — проводить до выхода. Прям с удовольствием это сделаю…
— Анастасия Аркадьевна, вы не могли бы меня посмотреть?
— С какой целью?
Стандартный вопрос, ничего больше. Сложно промахнуться с целью визита в кабинет УЗИ-диагностики, но нужно знать, какое конкретно место на человеке смотреть. Хотя, на самом деле, меня волновало не это. Другое.
Почему ко мне?
Сильно сомневаюсь, что я настолько шикарный специалист, что нужно записываться в очередь. Ничего подобного — у Томы опыта куда больше, заведующий вообще вне конкуренции… Так почему я?
— Подозрение на беременность. У меня задержка…
Шок?
Полнейший.
Маска спокойствия на лице дрогнула, едва не осыпавшись. Она беременна?
И да, меня больше всего волновал сейчас факт, кто отец. Впрочем, через пару секунд, когда первый всплеск эмоций схлынул, в голове материализовалась здравая мысль. С чего решила, что это Вова? Он же говорил, что между ними давно ничего нет. Девушка красивая, личная жизнь, скорее всего, бурная. Может, она вообще на днях замуж собирается, а я тут разнервничалась…
Но этот вопрос все же был не единственным.
Да и смотреть ее мне по-прежнему не очень хотелось.
— А почему не к Валентине Игоревне? Вроде ее профиль же, — в больнице был еще один врач УЗИ, только обитала она преимущественно в гинекологическом отделении и смотрела всех поступающих туда, беременных и не очень, специализируясь исключительно в узком профиле женских органов. И дело не в том, что я не умела или не могла — все приходилось делать, и не редко, просто странно…
Или…
Еле удержалась, чтобы не мотнуть головой, отгоняя жуткую в своей циничности мысль.
— Валентина Игоревна на больничном, выйдет не раньше, чем через неделю. А у меня сил нет терпеть уже, любопытно ведь, — улыбнулась Оля, а мне ее улыбка показалась оскалом хищницы перед прыжком.
Да уж, в фантазии мне не откажешь.
— Хорошо, посмотрю, — коллегам отказывать не принято в любом случае, тем более из-за нелогичной неприязни, — сколько задержка?
— Четыре дня уже, — пожала она плечами, будто извиняясь, — но у меня всегда в срок, сбоев нет даже на день. Да и не предохранялись как раз…
— Ясно, — выдохнула тихо, пододвигая к себе бланк протокола, — раздевайся ниже пояса тогда и ложись. Чистую пеленку возьми в тумбочке.
Тихий шорох, и боковым зрением замечаю, что девушка уже готова.
Достаю и раскатываю презерватив по датчику — все знакомо и не впервой. И тем более подозрительно, почему у меня дрожат руки…
Смотрю внимательно — эмоции эмоциями, а работу я всегда делала на отлично. И с привычной щемящей радостью встречаю маленькую находку, стараясь не обращать внимания на холодок в животе, расползающийся змеей по внутренностям.
— Поздравляю, — отодвигаюсь и убираю датчик через несколько минут, — вы действительно беременны. Срок примерно 3 недели, точнее пока сказать сложно. В любом случае, теперь вам прямая дорога к гинекологу, а они там уже скажут, когда на повторное обследование… вы же хотите сохранить беременность?
— Да, конечно, — радостно кивает Оля, одеваясь, — мы с Вовой так долго ждали малыша, так старались!
С Вовой…
Я каменею, не в силах пошевелиться. И ручка замирает над недописанным словом, выдавая мою реакцию с головой.
Но этого не может быть! Просто не может!
Он же говорил! Обещал!
Так, стоп!
Это же не единственный Вова в мире! Да даже в этой больнице их человек десять наверняка, не меньше, работает! Я просто придумываю себе лишнего. Просто накручиваю себя, как всегда!
Вот только интуиция в этот момент уныло качала головой, с жалостью глядя на меня…
Но я все еще не верила.
Усилием воли взяла себя в руки и дописала протокол. А то, что почерк резко изменился, став из округлого рваным, как кардиограмма у эпилептика, это совпадение. Случайность, черт бы ее побрал!
— Вот, держите, — протянула я ей протокол с заключением, выдавив из себя улыбку, — можете поздравить будущего отца.
— Обязательно, — кивнула она, внимательно рассматривая исписанный лист, — он будет рад. А если малыш пойдет по его стопам, то начнем династию врачей. Все же Вова отличный хирург, таких мало…
Я сглатываю, пытаясь переварить услышанное, но Оля не дает мне ни времени, ни возможности сделать это.
Обходит кушетку и, опустившись на нее, вторгается почти в личное пространство. Между нами еще метр минимум, но мне уже хочется отодвинуться. И это несмотря на то, что девушка доброжелательна и вежлива… Но я ей почему-то не верю.
Или просто никому уже не верю?
— Анастасия Аркадьевна, я вас еще попросить хотела, — она словно замялась, опустив на пару секунд глаза, а затем вновь уставившись мне в лицо, — не привлекайте Вову к ремонту на все выходные, пожалуйста. Мы дежурим, не так часто вместе бываем дома, а тут целых три дня он дома почти совсем не жил… а мне теперь помощь нужна…
— Так вы вместе живете? — Губы одеревенели вместе с телом, и никакие усилия уже не помогали. Слишком невероятно сказанное…
— Конечно, — пожимает она плечами так, будто все вокруг это знают, а я одна не в курсе. Впрочем, судя по всему, так и есть, — два года уже. Теперь, наверное, поженимся… раз так сложилось. А Вова вам не говорил?
— Нет, — голос будто не мой, а слова даются с таким трудом, будто я только учусь говорить, — как-то не успел…
— Странно, — в недоумении приподняла она бровь, — вы же вроде друзья.
Нет. Не друзья.
Я даже не знаю, как обозвать наши отношения теперь. По крайней мере, цензурно. Да и нецензурно тоже выражения явно недостаточны…
Боль. Снова та самая боль… а я ведь обещала себе, клялась, что больше никогда такого не допущу… но снова задыхаюсь, пытаясь глотнуть воздуха. Но он раскаленным свинцом обжигает легкие, усиливая и без того мучительную агонию…
Вот почему я такая дура? Почему?
И вопрос даже не в том, что я опять поверила Вове… даже зная, даже пережив уже одно предательство… но он был так убедителен, уговаривая ему поверить…
И я до сих пор до конца не верю Оле. Несмотря на беременность. Несмотря на все слова…
— Странно, и Тома мне ничего не говорила, — звучит жалко, знаю. Но теперь уже не до гордости. Хочу убедиться, хочу в этот раз до конца проверить факты.
Чтобы снова не поддаться на слова, которые до одури хочется услышать…
— Тома, — скривилась Оля так, что я поняла суть их отношений еще до того, как это прозвучало вслух, — я ей никогда не нравилась. У нас с Сергеем сложились прекрасные отношения, мы пришли работать в больницу почти в одно время. Ничего особенного, просто дружили, могли посмеяться или чай вместе попить. Тома ревновала страшно, а один раз закатила скандал прямо в отделении. Было очень неудобно. С тех пор мы с ним только здороваемся, а она меня ненавидит на ровном месте. Я ведь Вовку люблю…
Люблю…
И дыхание перехватывает от нового пореза на сердце…
— И еще, Анастасия Аркадьевна, — она лезет в карман халатика, а я понимаю, что ничего хорошего мне снова не скажут. И закусываю губу в попытке хоть как-то пережить этот поток жутких откровений, — я знаю, что вы с Вовой раньше были парой. Все в порядке, я не ревную, все давно прошло. Не обижайтесь, но он мне все рассказал. Нет-нет, без подробностей, в общих чертах! Но он до сих пор чувствует себя виноватым, это можно понять, и пытается как-то загладить свою вину…
Рассказал…
Загладить вину…
Так вот как это называется теперь. А я-то размечталась… растеклась наивной лужей, уверившись, что между нами остались чувства… что все можно забыть и простить…
— И я вас очень прошу, как женщина женщину, отпустите его, Анастасия Аркадьевна, — девушка серьезно смотрит мне в глаза, а я не могу оторвать взгляд, — мы давно вместе, у нас все серьезно, будет ребенок… Прошлое не вернуть. Вы же знаете, Вова человек очень принципиальный, и за тот поступок никогда себя не простит… Но это не повод рушить нашу жизнь. Поэтому простите его, пожалуйста. И отпустите…
Прикусила щеку изнутри сильнее. Слезы неумолимо накатывали, но я держалась. Хотя ком в горле вызывал почти физическую тошноту.
Но, как оказалось, Оля сказала еще не все.
— Вот, я вам вернуть хотела, — она протянула мне конверт, заставляя недоуменно приподнять бровь, — я считаю, что этому не место в нашем доме. Это ваше, а Вовке они только лишний раз обо всем напоминают. Пусть будут у вас, это правильнее…
Едва не роняю конверт в попытке открыть…
И понимаю, что ног уже не чувствую… и рук тоже… да и вообще…
В моих руках были фотографии. Те самые… Лицо скрыто, но Оля точно знает, чьи они… значит, все правда…
Господи, за что? За что все это снова происходит со мной? Как будто издевательски хохоча темный ангел раскручивает колесо моей судьбы, каждый раз с мерзкой ухмылкой останавливая его на одном и том же месте… возвращая меня к одному и тому же…
— Здесь только три, — сипло, глухо, но мне уже давно не до условностей, — где остальные?
Надежда. Робкая, но живучая скотина… сейчас я ее по-настоящему ненавижу… но и не спросить не могу. На этот раз до конца. Все надо выяснить до конца.
Пусть это и заставляет меня умирать на каждом новом слове, рвущем душу на мелкие куски.
— А вы не знаете? — Оля удивляется, а мне снова чудится злорадство в красивых глазах. — Использованы по назначению. Как и планировалось.
Минута тишины, и Ольга, тихо попрощавшись, уходит.
А я из последних сил прошу заглянувшего пациента еще пару минут подождать.
Встаю и подхожу к окну, распахивая его настежь. Пытаясь отдышаться и сдержать текущие по щекам слезы. Не замечая упавшие на пол фотографии…
И в тот момент, когда зубы начинают клацать от холода, а я ощущаю в себе способность двигаться без риска сорваться в истерику, телефон негромко жужжит в кармане входящим сообщением от знакомого до отвращения адресата.
И от одного имени в груди снова все сжимается, начиная кровоточить…
Я его без колебаний удаляю, не читая. И сжимаю кулаки, вдавливая ногти в кожу до кровоподтеков. Решительно затягивая волосы в хвост, принимая решение.
Хватит. Сегодня же позвоню Олегу. Оля права — жить прошлым глупо.
Поэтому, в конце концов, перестанем мучить тех, кто рядом в настоящем.
А Вова… Вова с этого дня больше для меня больше не существует.
До конца рабочего дня я не ответила еще на четыре сообщения и два звонка. В буфет тоже не пошла, несмотря на уговоры Томы. Основной причиной, само собой, стало опасение встречи с Вовой, но немалую роль играло мое собственное душевное состояние — я с трудом сдерживалась, чтобы не нагрубить девушке. А это было глупо и бессмысленно со всех сторон — она мне не подруга и ничем не обязана. Кто ж виноват, что я до сих пор не разучилась распускать язык и доверять первым встречным…
Пациенты прошли безликой волной, а я чувствовала себя роботом, способным только на базовые операции — посмотреть, померить, записать, отдать… посмотреть, померить… И если бы кто-то спросил, кого я смотрела только что — мужчину или женщину, не ответила бы.
Внутри все плавилось и бурлило. Вот только в отличие от той ситуации, что произошла шесть лет назад, уехать мне уже не хотелось. Обида оказалась настолько сильной, что руки дрожали в желании кого-нибудь придушить. В груди все горело таким огнем, что удерживать к себе это становилось с каждым часом все сложнее.
Вот только я всегда была ярым противником скандалов и сцен.
И сейчас разборки бы ничего не изменили, а мои претензии выглядели смешно и глупо.
Что спросить?
Почему не сказал, что у него другая женщина уже два года? Так вроде я сама уехала, не претендуя.
Почему распускал руки, заставляя потерять голову? Так ничего ж не обещал. Не говорил про «долго и счастливо» ни разу! А я сама дура, как кошка течная не смогла удержаться…
А фотографии… при мысли о них в глазах темнело. Зачем рассказал? Как мог? Значит и правда верил, что я не вернусь, и мы никогда не встретимся.
И все равно… как же все это унизительно…
Само собой, дожидаться никого я не планировала. Собралась на выход, отпросившись у заведующего на пятнадцать минут раньше, сославшись на плохое самочувствие и головную боль.
И бодро потопала на улицу.
Через запасной выход. Во избежание, так сказать…
И кто же мог знать, что именно там Вова меня заметит! Просто подстава из подстав!
— Настя! Настя, стой!
Слышала его окрик, но сделала вид, что не заметила, ускорив шаг. Земля была мокрой после ночного ливня, но я все равно свернула на тропинку между деревьями, надеясь, что по грязи мужчина в тапочках не побежит. Вот только я недооценила упорства Вовы…
— Настя! Не надо делать вид, что ты меня не слышишь! Не убегай от меня!
Рывок — и меня разворачивают, вынуждая остановиться. И запястье крепко держит чужая рука, заставляя поморщиться. Не от боли, вовсе нет. Скорее, от неприятия. Теперь было неприятно чувствовать его прикосновения. И я пытаюсь освободиться, но мне не дают…
Становится очевидно — разговора не избежать, и я мельком радуюсь тому, что народу вокруг немного. Потому что едва ли у меня получится сдержаться и не наговорить лишнего. А в этом городе и так уже слишком много тех, кто знает слишком много.
— Владимир Евгеньевич! — пытаюсь изобразить возмущение, хмурясь, но я сама себе даже не верю. Хотя бы даже потому, что голос дрожит от разнокалиберных эмоций, а смотреть в глаза Вове просто не могу, — никуда я не убегаю! Рабочий день закончился и я, как все нормальные люди, имею полное право пойти по своим делам…
— Да, да, — хмыкает он с издевкой, от чего я распаляюсь еще сильнее, — именно поэтому ты с утра мастерски прячешься от меня!
Как же мне хочется стереть усмешку с его губ. Не поцелуем, пощечиной! И еще одной, вымещая всю горечь и разочарование!
— Я не прячусь! Я работаю! А уж что вы там себе надумали…
— Снова на «вы»? И что же случилось за те несколько часов, что мы не виделись, что ты меня так наказываешь?
Мастерская игра… но я уже никому не верю. Неужели он и правда думал, что ничего не узнаю об Оле? А если бы я внезапно пришла в гости, задумав сделать сюрприз? Адрес в наше время узнать не сложно. А там… а там другая девушка, в домашнем халатике и тапочках с помпонами, варит борщ и ждет любимого мужчину с работы… который на этой самой работе не стесняется целовать меня.
— Ничего, Владимир Евгеньевич. И я никого не наказываю, а «вы» — это обычное обращение к коллеге, не более.
Смотрит на меня так, будто я внезапно начала говорить на суахили. И удивление на этот раз не разыгрывает, действительно недоумевает. Но это злит не меньше вранья — как лишнее напоминание, какой я оказалась слабохарактерной дурой! Размякла, растаяла от взглядов и слов красивого мужика… а надо было головой думать, Настя! Головой! А не тем, что ниже…
— Не надо, Настя, — вздыхает так, словно сам пытается успокоиться. И начинает поглаживать мою руку. Зачем? Чтобы успокоилась? Да только меня чуть не передергивает от отвращения, — ты же сама понимаешь, насколько это бредово звучит. Объясни мне, что случилось? Давай поговорим…
— О чем? — Собственный голос звучит упрямо и зло, и я, наконец, смотрю на Вову в упор, не скрывая собственных эмоций. Давая понять, что разговаривать ни сейчас, ни когда-либо потом с ним желания не имею никакого. Хватит, наговорились уже. У меня на ближайшие десять лет от избытка информации стойкий гастрит уже.
— О том, что произошло вчера. И, видимо, сегодня. О нас, — мужчина откровенно теряется от моей реакции, а я едва сдерживаю злорадный оскал. На улыбку просто уже не способна.
— Нет никаких «нас», Владимир Евгеньевич, — цежу вполголоса, но едва ли спокойно. С каждой секундой мне хочется уйти все больше, а внутри снова буря. И скандал, который мне так не хотелось закатывать на людях в общем, и при Вове в частности, уже совсем не за горами, — нет, никогда не было и не будет! Из общих тем у нас осталась только работа, но и та — до 15:30. Сейчас 15:45. И я хочу домой!
Последний шанс вырваться проваливается с треском — отпускать меня никто не намерен, и даже эффект неожиданности не срабатывает. Руку держат слишком крепко, а я уже готова ее отгрызть, лишь бы меня оставили в покое. И в груди становится почему-то до слез обидно, что снова мои желания никого не волнуют.
— Да? Вчера ты думала иначе! — Вова повышает голос, но его недовольство вкупе с возмущением не идут ни в какое сравнение с тем, что творится внутри меня. Поэтому я едва сдерживаю саркастический хохот, мстительно выплевывая слова.
— Пара каких-то поцелуев, было бы о чем говорить! — позволяю себе фыркнуть и приподнять бровь в издевке. Намека достаточно, и почему-то даже сомнений нет, что он все вспомнит, — что только не случается с пьяной женщиной! Ведь это же порыв, ничего особенного, вам ли не знать?
По расширившимся на миг глазам мужчины напротив, понимаю, что попала в цель. И укол оказался достаточно болезненным…
— Я прекрасно помню, сколько ты выпила, — хмуро и тихо, но меня не остановить. И я продолжаю говорить, словно стараясь сделать больнее.
Словно пытаясь за все отомстить…
— Жаль, что ваши воспоминания настолько выборочные, — еще одна попытка высвободиться приводит лишь к тому, что Вова оказывается чуть ближе, — впрочем, я помню гораздо меньше. Хмель ударил в голову, вот и решила освежить воспоминания…
— Освежить? Теперь это так называется? — мне показалось, что выдержка Вовы лопнула с тихим звоном. От былой сдержанности не осталось и следа — его глаза сузились, а мне стало не по себе от силы эмоций, жарко вспыхнувших в их глубине.
И смогла только резко вдохнуть от испуга и неожиданности, когда меня схватили за плечи. Впервые настолько крепко, что еще чуть — и останутся синяки.
Вот только душа болит куда сильнее, стирая испуг едва ли не быстрее, чем я успеваю сделать второй вдох.
— Расскажи мне тогда, в какой момент тебе откликнулась память? Когда стонала под моими руками? Когда шептала мое имя? Или когда рвала мою рубашку, оставляя царапины на спине от нетерпения? Скажи мне, Ася!
— Аси больше нет! — Насколько мне нравилось это имя прежде, настолько же ненавистно прозвучало теперь. Лишний раз напоминая о том, что было между нами. Только между нами и только для меня. И я не выдержала, почти по-настоящему ненавидя мужчину напротив в этот момент, — нет, и никогда не будет!! И нас больше тоже нет!!
— Я тебе не верю! Чем больше ты упираешься, тем больше не верю! Вчера ты была настоящей! Моей! И то, что было между нами тогда, шесть лет назад…
— А что было?
Голос дрогнул. Да и злость схлынула, оставив после себя океан боли. Обида и горечь, мои верные подруги тогда и сейчас. Они оказались куда преданнее моего мужчины. И совсем не моего теперь, если уж говорить честно… Да и был ли вообще моим…
Я могла злиться, кричать, почти ненавидеть, но… именно, что «почти». Потому что это была только часть правды.
Любовь. Я его по-прежнему любила. Несмотря на случившееся, несмотря на всю боль и слезы. Любила так, как ни одного мужчину в жизни. И от этого все становилось только хуже.
Потому что невозможно любить и ненавидеть. Потому что это как вода и пламя — одно уничтожает другое, оставляя после себя пространство, непригодное для жизни в любом случае. Даже, если это — твоя собственная душа.
Я столько лет терпела и боролась с собой, что это стало чем-то обыденным и привычным. Как пудовый камень за пазухой, к которому привыкаешь, отрастив мышцы для комфортной ходьбы. Но если в какой-то момент камень убрать, позволив ощутить всю свободу и легкость, то по возвращении он покажется в сотню раз тяжелее и неудобнее…
Так и я… Смирилась, запрятала эмоции далеко и глубоко, чтобы лишний раз не будоражить сердце. Привыкла, позволив себе начать жить дальше… Только Вова решил вновь разбередить старые раны. А после того, как я почти поверила в то, что их можно залечить любовью, по ним прошлись едкой кислотой…
Да и была ли та любовь? Шесть лет назад и сейчас?
Мне не нужно было произносить этот вопрос вслух — ответ и так знала.
Ведь любимых не предают. Не обманывают. И не обменивают.
Так что, о какой любви речь? Я любила, без сомнения. А Вова… симпатия — да. Но не больше. И весомый удар по самолюбию, когда уехала. И желание любыми силами завладеть непокорной игрушкой, когда вернулась.
Сказок не бывает. Пора бы уже это выучить.
Но как же от этого горько…
Улыбаюсь одними губами, из последних сил маскируя собственную боль. Скрывая слезы, снова подкатившие к глазам.
И, наконец, говорю то, что давно держала в себе… открываясь первый и последний раз, чтобы окончательно закрыть эту мучительную историю.
— Ты так упорно твердишь о нашей истории, — получается тихо и безнадежно, но сил на большее уже нет, — истории чего? Любви?
Совсем не весело смеюсь, чувствуя, как неприятный звук царапает горло. Смеяться над собой всегда неприятно. И в сотню раз хуже, если предмет насмешки — доверчивое сердце.
— Только ты забываешь, что все было не так. Это история одной любви. Моей. История одной любви и двух предательств. И мне совсем неинтересно, чье предательство оказалось хуже.
— Настя…
— Нет, не надо, — вновь усмешка, хотя хочется разрыдаться. И видеть его лицо, такое родное, такое потрясенное, такое обманчиво-заботливое — невыносимо. И я отступаю на шаг, запоздало понимая, что меня больше не удерживают. А слова ложатся непреодолимой преградой между нами. — Был лучший друг. Был тот, кто мог заменить мне весь мир. Были. Теперь нет. И Аси больше нет.
— Настя, все не так…
Вова кажется таким искренним, но я прекрасно помню утренний разговор. Да и про остальное тоже не забыла…
— Нет, именно так, — перебиваю, да. И понимание, что просто боюсь, что он снова скажет и сделает что-то, что меня убедит в его искренности, не улучшает ни ситуацию, ни настроение. Потому что в глубине души я до смерти хочу ему поверить. Хочу… и не могу. И это сводит с ума, заставляя бессильно вжимать ногти в кожу ладоней до синюшных отметин, — и с меня достаточно. Я все знаю, Вов, не старайся. И это моя ошибка, что я снова тебе поверила. Опять. Но этого больше не повторится, обещаю. Мне не нужны ни твои оправдания, ни твое чувство вины.
— Подожди, я не понимаю…
— И я не понимаю, — снова изображаю усмешку, маскируя боль. Признание в собственной глупости дается в сравнении с остальным почти легко, — как могла оказаться такой дурой. Хотя надо отдать тебе должное — ты очень старался. И так филигранно недоговаривал… и врал. Вот даже интересно, Тома тебе помогала из чувства прекрасного, или ты попросил? Впрочем, это уже не имеет значения. И я рада, что узнала все до того, как стало слишком поздно.
— Да что за ерунду ты говоришь? Настя!
И снова мастерская игра. Вот как он может до сих пор делать вид, что не понимает, о чем речь? Даже тогда, когда я прямо сказала, что все знаю? Чего он добивается? Надеется, что Оля волшебным образом испарится из его жизни? Вот только что это изменит? Память не сотрешь…
И запоздало понимаю, что про беременность он еще ничего не знает.
Впрочем, это мало что меняет.
— Хватит, — устало обрываю его попытки что-то сказать. Сейчас я не хочу ни слышать, ни слушать. И быть с ним рядом тоже не хочу. Вот почему предательство Пашки забыть оказалось не в пример легче? Впрочем, это уже риторический вопрос… Поэтому поднимаю взгляд и выговариваю медленно и четко, будто подводя итог. Или вынося приговор, смотря с какой стороны посмотреть. Вспоминая просьбу Оли, маленькую жизнь внутри нее и проводя между собой и мужчиной невидимую черту. — Прошлое не изменить. Вы предали меня. Оба. Одновременно. Продали. И плевать, насколько высокой оказалась цена. Так или иначе, вы сделали выбор. И я это пережила и сумела стать счастливой без тебя. И ты смог, только почему-то не сказал. Поэтому не надо сейчас все пытаться исправить — это совершенно ни к чему. Тем более, что у тебя теперь есть тот, кто важнее всех остальных вместе взятых. Уходи, Вов. Просто уходи и сделай вид, что меня не знаешь. Я давно простила тебя за все. Так что давай не будем продолжать мучить друг друга. Месяц, Владимир Евгеньевич, и я уеду. И буду очень надеяться, что больше мы никогда не увидимся…
Отступаю еще на шаг, собираясь уйти. Разговор вытянул все силы, и я безумно хотела оказаться сейчас в спасительной тишине собственной квартиры и упасть на кровать. И пролежать там минимум неделю, восстанавливая душевные и физические силы. Желательно, под галоперидолом, чтобы ни о чем не думать, плавая в мутном небытие…
И вздрагиваю, когда Вова вдруг порывисто шагает ко мне, словно пытаясь удержать…
— Нет! Нет, Настя! Ты…
И еще раз, буквально через секунду.
— Мама! Мамочка!
Оглядываемся мы одновременно.
А я не верю своим глазам. Вижу, и все равно не верю…
Васька, раскрасневшийся и невероятно счастливый, бежит ко мне, раскинув ручонки в стороны. Мы часто так делали, но увидеть его здесь и сейчас… этого просто не могло быть. Галлюцинации на фоне стресса, не иначе!
Но руки развожу и присаживаюсь, на автомате.
И через пару секунд подхватываю ребенка, который заливисто хохочет, обхватывая за шею и прерывисто дыша от быстрого бега. Пачкая ботиночками пальто, но не замечая этого.
Впрочем, и мне не до того.
Улыбающийся Олег, идущий к нам, выводит мое изумление на уровень шока, заставив потерять дар речи. И я просто стою истуканом, машинально поглаживая спинку Васьки, который не собирался меня отпускать.
— Привет, родная, — целует он меня в щеку, пока я пытаюсь улыбнуться. Но губы не слушаются, а осознание того, что Вова до сих пор стоит рядом, заставляет дрожать руки в странной нервозности.
— Мы приехали, а тебя дома нет. Решили пойти навстречу, да чуть не заблудились. Думал, что вместо нормального сюрприза придется тебе звонить с просьбой нас найти, — смеется Олег, как ни в чем не бывало, а затем перехватывает у меня Ваську и переводит взгляд на Вову, — познакомишь с коллегой?
Я с трудом киваю и почему-то боюсь посмотреть на Вову. Странно даже. Ведь я не обязана оправдываться. Тем более, после всего случившегося!
И, загнав колющее неприятное чувство поглубже, я уверенно улыбнулась, встречая потрясенный взгляд Вовы.
— Олег, знакомься — это Владимир Евгеньевич, хирург этой больницы и мой давний знакомый.
— Очень приятно, — протягивает Олег руку, а затем добавляет, опережая меня, — а я Олег, муж Насти.
Сердце гулко ухает вниз, а я на миг теряюсь, чувствуя, как кружится голова.
Вот все и сказано…
Замечаю, как бледнеет Вова, не отвечая на рукопожатие, и вместо этого переводя взгляд на меня. Глубоко потрясенный и какой-то обиженный… будто это я, а не он, исподтишка всадила нож в спину, предав…
Секунда… две… Они мне показались вечностью.
А потом Вова ушел. Так ничего не сказав и не сделав. Просто ушел.
Но мне почему-то не стало легче. Даже хуже, несмотря на обнимающие меня руки…