Глава 25

Вова приземлился на свой стул, шумно вздохнув. И с сожалением заглянул в пустую чашку, еле заметно поморщившись. Однако, новую порцию кофе варить не стал, отодвинув от себя посуду.

— Помнишь тот день, когда я выгнал Енота с его шоблой из нашей квартиры? — Я кивнула. Забыть это было бы очень сложно. — После того, как я отмыл все от грязи и крови, собрал мусор и уничтожил следы пребывания посторонних, настал черед Пашки. Зол я был изрядно, поэтому и церемониться с ним не стал — ледяной душ и пара оплеух, как оказалось, работают едва ли хуже сыворотки правды. И тогда он мне все и выложил — и про машину, и про гонки, и про расписку… Сказать, что я был удивлен? Нет, хуже. Я был в полнейшем шоке, впервые в жизни растерявшись до состояния полной прострации. Ты же помнишь, я рос с отцом. А он всегда учил меня решать собственные проблемы самостоятельно. К сожалению, это и сыграло со мной злую шутку — просить помощи я не привык, а проблема оказалась мне не по зубам…

Вова едва заметно усмехнулся и снова заглянул в чашку. В ней, судя по его лицу, жидкости не прибавилось ни на миллиметр.

— Две недели прошли, как в аду, — продолжил он спустя полминуты, — я пытался придумать, как все разрулить, но ничего не получалось. Тыкался, как слепой котенок, во все углы, но безрезультатно. А еще и Пашка… Он не скрывал свою ненависть ко мне, а я разрывался между желанием дать ему в зубы и защитить тебя. Причина ненависти была проста и понятна, как дважды два — ревность обычно не самый лучший советчик. А вот с тобой все обстояло куда хуже. Ты всегда слишком хорошо чувствовала меня, чтобы не заметить моего изменившегося настроения и того, что я что-то скрываю. Но сказать тебе тогда я просто не мог…

— Почему? — Не выдержала я паузы. — Боялся, что я сама пойду к Еноту?

— Нет, — покачал головой Вова, чуть виновато глянув на меня, — все куда прозаичнее. Я совсем не идеален, Настя. Нет, конечно, эта вероятность пугала. Более того, я подозревал, что именно так ты и поступишь — ради лучшего друга, ради тети Светы, да и просто потому, что по-другому не умеешь. Но больше всего я тогда боялся другого…

Было видно, что это признание дается ему тяжело. И я не торопила, нервно теребя пояс халата в почему-то озябших пальцах, хотя в квартире было более чем тепло.

— Я боялся, что не смогу потом простить. — Мужчина напротив шумно сглотнул, не смотря на меня. — И тебя, и себя. Один раз представил, как ты, обнаженная, перед Енотом… Думал, с ума сойду. И как потом с тобой буду — не представлял. И как жить с осознанием, что не смог ничего сделать — тоже не знал. Скорее всего, натворил бы такого, за что сажают далеко и надолго… Ты всегда была слишком самостоятельной, и я понимал, что если ты что-то решишь, то переубедить тебя не смогу. А тут еще и Пашка с ежедневными истериками. И тетя Света в больнице… Я тогда вообще не замечал, как дни проходят. Что-то делал, куда-то ходил, с кем-то говорил… в банки, к друзьям, мотоцикл пытался продать… но ничего не получалось. А тебе я в глаза даже тогда смотреть не мог, боялся, что ты все узнаешь и поймешь…

— Вовка, — выдохнула тихо, а рука слабо дернулась в попытке погладить мужское предплечье. Но я не решилась, а Вова едва заметно качнул головой в молчаливом протесте.

Затем встал и подошел к холодильнику, вылавливая оттуда лед и бутылку с колой. А из шкафа — незнакомую тару с темной жидкостью, оказавшейся виски.

— Будешь?

На размышления мне много времени не понадобилось. И через пару минут на столе появилось два высоких стакана с коктейлями.

— По-настоящему меня тогда встряхнуло твое сообщение о расставании. Честно говоря, сначала я разозлился так, что расколотил любимую кружку в мелкое стекло. Пашка тогда закрылся в комнате изнутри, по-настоящему испугавшись. А я, прооравшись и перебесившись, наконец, смог нормально соображать. Такое ощущение, что именно этой встряски мне и не хватало, чтобы перестать бессмысленно бегать. И именно благодаря тебе я тогда понял, что один не справлюсь. И, самое главное, что просить помощи — совсем не стыдно…

— Конечно, не стыдно, — фыркнула я, отпивая коктейль. Удивительно, но он оказался в меру сладкий и с приятным привкусом чего-то травяного. Или пряного. Разобрать не получилось, да и не великий я эксперт. Но было вкусно, — только смотря у кого. К кому обратился?

— К отцу, к кому же еще, — хмыкнул Вова, пожав плечами, — в конце концов, весомей авторитета тогда у меня не было. Да и дело касалось семьи, так что кого посвящать во все, как не его?

— И как? — Я чувствовала, как по телу разливается приятное тепло, расслабляя напряженные до стальных канатов нервы и мышцы. Становилось легко и как-то даже почти неплохо, снижая градус нервозности в разы.

— Ну, лучше, чем я тогда думал, — Вова уже допил свой коктейль и теперь задумчиво перекатывал по дну не успевший растаять лед, — по крайней мере, никого не убил. Матерился, конечно, сильно, но не долго. А потом даже похвалил — за то, что не стал и дальше разыгрывать из себя супермена, начав думать головой.

Намек на улыбку скользнул по губам, а я задумалась. Нет, это все прекрасно и замечательно, однако… вопросы все еще оставались.

— И зачем же ты тогда ходил к Еноту? Если все стало так хорошо, и твой отец вмешался?

Голос едва заметно задрожал, а я щедро глотнула ароматной жидкости, едва не закашлявшись от «жадности». Та встреча стояла до сих пор перед глазами, не давая спокойно дышать. Вовка и Енот… улыбающиеся, пожимающие друг другу руки, почти как лучшие друзья… Кошмарный сон…

— Нет, Насть, — качнул он головой и, выловив небольшой ледяной камушек, с тихим хрустом разгрыз, — хорошо не стало. Скорее определились перспектива и план действий. Но срок, данный Енотом Пашке для того, чтобы найти деньги или выполнить альтернативные условия, истекал слишком стремительно. Нам просто не хватало времени, чтобы успеть все сделать. Поэтому я решил пойти к Еноту сам…

Вова бросил на меня тяжелый взгляд и снова встал. Еще несколько минут для того, чтобы сделать себе новый коктейль. Сама от добавки отказалась — во-первых, еще не все выпила, а во-вторых, напиток, несмотря на приятный вкус, был все же достаточно крепким. А потеряться в пространстве через полчаса в мои планы точно не входило.

— Главной проблемой тогда стала достоверность. Из Пашки актер был никакой — его бы «раскусили» в два счета. А нам нужно было, чтобы Енот безоговорочно поверил. Причем поверил настолько, что даже подозрений не возникло в том, что мы ведем «двойную» игру. И для этого нужно было разговаривать с ним на «одном» языке. Встать на одну ступень. Стать таким же…

— И у тебя получилось, — то ли вопрос, то ли утверждение. Но смотрю в глаза Вове, не отрываясь. И вижу там то, что для меня сейчас важнее всего — честность. Он говорил правду, теперь я в этом не сомневалась.

— Получилось, — кивает, но ни удовольствия, ни удовлетворения в этом кивке нет и в помине, — настолько, что он согласился потерпеть еще месяц. Это оказалось даже лучше того, на что мы рассчитывали. Но… повторить бы я не согласился ни за какие коврижки… Я чувствовал себя последней мразью. Рассказал, что согласен на все его условия. Что Пашка тюфяк и придурок, поэтому ни на что не способен. Что мне не нужны проблемы и три месяца наших отношений того не стоят. И что сделаю все тихо и мирно, но ты не должна ни о чем узнать. Просто воспользуюсь твоей доверчивостью и тем, что ты меня любишь. А Енот пообещал, что дальше него те фотографии не уйдут. Только настоял на съемке со своего фотоаппарата… я не возражал. И чувствовал себя последним подонком, несмотря на то, что врал. Отмыться от этого хотелось ничуть не меньше.

Я отодвинула стакан.

Чувство тошноты накатило так внезапно, что пришлось зажмуриться. Внутренности скрутило, а слезы привычной удавкой обхватили горло. Как же это было гадко… и плевать, сколько лет прошло. Сам факт, что кто-то посмел решать за меня… что кто-то решил, что в его власти жить так, чтобы просто никого не спрашивать… как же мерзко…

— Настя, я не допускал даже мысли о том, чтобы втянуть тебя во все это! Да я бы скорее Енота задушил собственными руками!

Вовка сжал кулаки так, что я испугалась, что зажатый в них стакан просто треснет.

— Правда? — В голосе отчетливо слышались слезы, но мне уже было плевать.

— Конечно, правда! — Отчеканил мужчина так, что мысль о неверии показалась кощунственной.

— Посадили бы, — слабо улыбнулась я, ощущая, как рассеивается мутная пелена перед глазами.

— Плевать, — просто и спокойно. Ему это действительно не казалось большой ценой…

Я всхлипнула.

А Вова, встал, преодолел два шага, разделяющие нас, и неожиданно подхватил меня на руки. А затем сел на мой стул, устроив меня у себя на коленях. Укутав в объятиях и не давая даже шанса на сопротивление.

Да я и не собиралась вырываться.

Наоборот, прижалась крепче, обнимая его за шею и утыкаясь носом в плечо, прерывисто вздыхая. Наконец-то чувствуя, как стена, что стояла между нами все это время, рассыпается в пыль…

Но меньше, чем через минуту, объятий мне стало мало.

— И когда ты мне собирался обо всем рассказать? — Я села ровно, чуть отстранившись, но не настолько, чтобы Вове стало неудобно меня обнимать. — Только не говори, что в тот последний вечер на даче.

— Не скажу, — покладисто отвечает он, а затем чуть морщится, — в тот вечер не собирался.

— Почему? — Удивления нет, где-то в глубине души я уже знала ответ. Но вот облегчение стало неожиданностью. Хотя, если подумать… узнать, что сама все разрушила в шаге от того, как все бы разрешилось само собой, было бы слишком. Просто слишком, и все.

— Потому что рассказывать было особо нечего, — пожал он плечом, — в тот момент еще ничего определенного известно не было. Да и даже, если бы было… Я хотел сделать тот вечер особенным — только для нас двоих. Отдохнуть от всех проблем и посвятить все время только тебе. Нам.

Я промолчала. Вечер и вправду получился особенным. Даже, скорее, запоминающимся. Вот только ни разу — счастливым.

— Настя, — я с удивлением подняла голову от неожиданно изменившегося мужского голоса. Слишком много невыразимого прозвучало в нем сейчас, — ну почему ты тогда решила именно уехать? Ведь столько лет… не дав сказать ни слова… Просто уехать в никуда, испариться… оборвать все связи, все знакомства, бросить университет… Неужели не было другого выхода?

Еще одна тайна. Еще один кусочек пазла. Теперь я понимала Кая из «Снежной Королевы», как никто другой. Когда из осколков слова «счастье» получается что угодно, только не оригинал…

— Не было, Вов, — облизнула пересохшие губы, снова начав теребить пояс халата. С таким упорством я его на нитки скоро разберу, — все сложилось слишком непросто. Слишком вовремя…

Рассказ о матери и несостоявшемся отчиме не занял много времени. Боковым зрением я видела, как вытягивалось от изумления лицо мужчины, даже усмехнулась пару раз. Сейчас эти воспоминания не вызывали практически никаких эмоций. Может, лишь тихую грусть о несбывшихся любящих и заботливых родителях, но и только. Вины за последние годы в тюрьме и смерть матери не чувствовала вовсе. Каждый человек имеет право на собственные решения. Винить себя за ее выбор было бессмысленно и глупо. Тут свое бы разобрать…

— Но почему ты не рассказала тогда все мне? Я бы помог! Придумал что-нибудь!

— Потому что обо всем этом я узнала в тот день, когда стала свидетелем вашей встречи с Енотом. Я не знала, кому верить — жизнь слишком стремительно рушилась. Но в тот момент я еще хотела с тобой поговорить, выяснить, выслушать. Но Пашка стал той самой последней каплей.

— Ты все равно должна была выслушать меня! До сих пор этого не понимаю, Насть! Почему ты поверила Пашке? Не мне, а ему!

Вовка злился, и мне даже стало некомфортно сидеть на его коленях. Но попытку слезть решительно пресекли, обхватив за талию и бедра крепче. А глубокий вдох показал, что все всё поняли и теперь пытаются успокоиться.

— А с чего мне было ему не верить, Вов? — Я грустно, но спокойно посмотрела ему прямо в глаза. — Мы дружили много лет, были лучшими друзьями. И до того разговора, Пашка меня практически никогда не обманывал. А с тобой тогда у нас было все слишком странно и неопределенно, чтобы я захотела все перепроверить.

— Я же тебя любил… неужели это ничего не значило?

— И я любила, Вов, — мои слова прозвучали отражением его боли и непонимания, — только ты забываешь одну вещь. Мне было всего девятнадцать лет, а ты без объяснений исчез на несколько недель. У меня мать связалась с уголовником, который дарил ей украшений с женщин, на которых сам нападал и грабил. И, как оказалось, одну даже убил. И при этом мне предстояло жить с ним под одной крышей, спать рядом с заляпанным кровью золотом, и понимать, что ничем хорошим такое соседство не закончится. Я увидела своего любимого парня с тем, кто, воспользовавшись смертью моего отца, устроил травлю меня с одной только целью — затащить в постель. И последней вишенкой — лучший друг, который готов был продать меня кому угодно, лишь бы решить свои собственные проблемы. Не смей меня осуждать, Вов. Я приняла то решение, которое посчитала нужным. Да, возможно был и другой выход. Да, возможно, разговор с тобой изменил бы многое. Но… я тогда тебе уже не верила. Да и ты мне, как оказалось, тоже… И в тот момент рядом оказался лишь один человек, к которому я смогла обратиться за помощью.

Вова молчит. И я тоже не спешу ни спрашивать, ни продолжать рассказ. Самое главное уже сказано. Даже удивительно, как у меня, наконец, получилось в нескольких предложениях ясно и понятно обрисовать все, что со мной тогда творилось. Что так мучило. И о чем я так и не смогла выплакаться за все эти годы…

Теперь пришло понимание, что в этой истории правых нет. Виноваты все. По-своему и, может быть, в разной степени, но все. Вот только, в отличие от Пашки, мы с Вовкой хотели сделать, как лучше. А получилось то, что получилось.

Удивительная штука — жизнь…

— Что было дальше?

Голос прозвучал, будто чужой. А Вова даже вздрогнул, слишком глубоко погрузившись в собственные мысли.

— Что?

— Ты не рассказал, как вы разобрались с Енотом и долгом Пашки, — пояснила я, чуть поерзав и устроившись удобнее.

— Знаешь, это получилось даже весело, — мужская улыбка оказалась неожиданной.

И я с интересом приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Пока я судорожно придумывал, где взять деньги и как заставить Енота уничтожить расписку и отказаться от планов на тебя, папа использовал чисто взрослый подход. Он нанял адвоката. А так как ситуация требовала очень быстрого решения без огласки, то и адвокат был соответствующий, хоть и весьма недешевый.

— Это как? — Искренне удивилась я. Мои знания в этом вопросе были сильно ограничены единичным присутствием на суде и обращением к нотариусу, поэтому «расширенный функционал» неведомого адвоката вызвал закономерное любопытство.

— А вот так, — хмыкнул мужчина едва ли не впервые за все время, что прошло с моего прихода, улыбнувшись, — с нужными связями и талантом к добыванию нужной информации.

— Ого, — протянула я, впечатлившись.

— Угу, — кивнули мне в ответ, — и ему хватило буквально недели, чтобы эта ситуация, казавшаяся поначалу фатальной и неразрешимой, заиграла совершенно неожиданными красками.

Я слушала, забывая дышать. И дело было даже не в интриге, что же там придумал ушлый адвокат, а в удовлетворении на лице Вовы, чуть сдобренном весельем и злорадством. Поэтому мое любопытство сейчас било любые мировые рекорды.

— Адвокат какими-то путями достал несколько записей с камер видеонаблюдения, узнав всю информацию о машине — Пашка действительно ее разбил, тут сомнений не было. Но целью адвоката оказалась не авария, а информация о машине. И свидетели. Не все в той компании были фанатами Енота, многих удивил и поступок Пашки, и реакция Борщевского. Поэтому их даже особо уговаривать не пришлось — рассказывали сами и с удовольствием. Выяснилось, что расписку Пашка подписывал практически в невменяемом состоянии — очевидцы видели, что до гонок он выпил неприлично много. А в момент аварии неплохо так приложился головой, так что из машины он даже не вышел — выпал. И потом его уже дружки Енота подняли и утащили к ближайшей лавке. Там уже Борщевский размахивал руками и орал, обвиняя Пашку во всех грехах. А тот, сдуру, после лошадиной дозы алкоголя и такой «психологической обработки», нацарапал расписку…

— Ну, никто ж его не заставлял пить — сам, по доброй воле же. Да и за руль чужого авто тоже силой никто не засовывал, — пожала я плечами, искренне не понимая аргументов Вовы.

— Все верно, не заставляли, — серьезно кивнул Вова, ничуть не разозлившись на мою непонятливость, — вот только ценность такого «документа» становится в этом случае крайне сомнительной. И вряд ли Енот этого не понимал. Скорее всего, просто надеялся, что Пашке хватит самого факта его наличия. Что он испугается и сделает все, что от него требуют. И в целом, так бы и получилось, если бы не вмешались мы с отцом.

— И вы заставили Енота отдать расписку, потому что она была получена незаконно? — Мне как-то не верилось, что все оказалось настолько просто. Ну, подумаешь, подписал бумажку пьяным. Сам факт аварии то от этого никуда не делся — чужая машина была разбита, Пашку все видели за рулем. Все очевидно. Или нет?

Судя по лицу Вовы — все же нет.

— Самое главное оказалось не это, — продолжил он почти без паузы, решив не мучить, — а то, что эта машина принадлежала не Еноту.

— Как так? — Вырвалось у меня от удивления, а Вова снова ухмыльнулся.

— А вот так, — он заботливо поправил на мне ворот халата, выправив мягкую ткань, — выяснилось, что хозяин разбитой машины — его отец. А у Борщевского-младшего даже прав нет — отобрали за полгода до этого за езду в нетрезвом виде.

Я потрясенно молчала. Новости оказались из ряда вон.

— Адвокат нам сообщил, что ввиду всех обстоятельств, мы смело можем заявить на Енота во все органы сразу — вырисовывался угон, мошенничество, вымогательство и черт знает что еще. Но отец, подумав, решил подождать. И сначала поговорить с Борщевским-старшим.

— Знаешь, а ведь я его видела — задумчиво протянула я, «вылавливая» воспоминания, — давно, в школе еще. Очень приятный мужик, кстати, замученный только. Мне он тогда показался совсем не высокомерным — был вежливым, даже в какой-то мере простым, только усталым очень. И Енот его будто боялся… А я всегда удивлялась, зачем он сына в простую школу отдал…

— И ты была права, — кивнул Вовка, — его отец оказался куда лучше потомка. Поначалу, конечно, судя по всему, был в шоке. Когда мой отец позвонил ему, то он просто молча выслушал, поблагодарил и положил трубку. Мы тогда не знали, что и думать, честно говоря — то ли расслабляться, то ли не стоит… А на следующий день он сам пришел. С коньяком. И на нашей кухне уже выложил все, как есть. Оказывается, отец Борщевского поднялся из обычных людей — как говорится "папа бухгалтер был, а мама — кладовщица". Выучился, работал «на дядю», потом замахнулся на собственное дело. Раскрутился, разбогател, женился. Жена оказалась красивой и даже умной, но родить не могла долго. Поэтому, наверное, и баловала изо всех сил единственное чадо. А он поздно заметил, во что это выливается… Сначала попытался отдать в обычную школу, потом ограничивал в деньгах и подарках, потом поставил условие — либо институт, либо армия. Но жена втихаря продолжала потакать всем хотелкам сына, так что… выросло, что выросло. И про машину даже не догадывался — пахал, как проклятый, последний год, открывал новый филиал фирмы, думал, новое авто в гараже скучает, ждет хозяина. И даже не мог подумать, каким ублюдком окажется любимое чадо…

Мне стало жалко того мужчину, из собственных воспоминаний. Понятно, что упустил, что опоздал. Но ведь для семьи все делал… все мы хороши, когда чужим умом, да опосля…

Вот только крови мне его отпрыск попортил ведер пять, не меньше. И до сих пор в груди поднималась волна удушливой злости при одном воспоминании о смазливой роже…

— К Пашке претензий не было?

— Нет, — покачал головой мой собеседник, — никаких. Он даже за адвоката деньги хотел отдать, но мой отец отказался. И предложил в качестве компенсации пристроить нерадивого сыночка в одно интересное подразделение, которым руководит его товарищ. То ли на Сахалине, то ли под Благовещенском, не помню. Но там и не таких, как он сказал, перевоспитывали.

— И как, — развеселилась я, испытывая то же самое, что и Вова — удовлетворение напополам со злорадством, — перевоспитали?

— Думаю, что да, — в тон мне откликнулся он, — по крайней мере, о Еноте я больше ничего не слышал.

Я помолчала. Воспоминания накатили без предупреждения, уничтожив веселье на корню. И даже Вовка посерьезнел и нахмурился, почувствовал мое изменившееся настроение.

— А что случилось с фотографиями тогда?

— Фотографии, — мужской голос прозвучал так, что меня продрал мороз по коже, — фотографии… ты даже не представляешь, что я тогда хотел с тобой сделать за эти фотографии...

И мы снова на распутье, а вокруг словно воет ветер, выхолаживая все вокруг до основания и укрывая снегом то, до чего может дотянуться…

— Что? — Усмешка скользнула по губам и пропала, словно ее и не было никогда. — Задушить?

— Угу, — Вова прищурился, подарив тяжелый взгляд, — но сначала жестоко надругаться с элементами бдсм.

— Как ты красиво обозвал «связать и трахнуть», — отозвалась я, еле сдержавшись, чтобы не закатить глаза. Ну, вот кто о чем, а все мужики только об одном и думают, — красиво. Но неоригинально.

— Да какая уж тут к черту оригинальность, — снова потер он ладонью затылок, — я, когда увидел их, в такой шок впал… Серьезно, минут двадцать точно стоял, как дурак, и пялился. Глазам не верил. А потом разозлился так, что, думал, реально убью кого-нибудь. Разгромил всю комнату, разорвал большую часть фотографий…

— Глупо, — пожала я плечами, обхватив себя за них же, словно в попытке согреться, — и недальновидно. А вдруг…

— Никаких «вдруг», Настя, — жестко и как-то зло перебил меня он, — и никогда.

Я промолчала. Верила.

Теперь точно верила.

Но…

— А что ж тогда не уничтожил все?

В груди все замерло — на полувдохе, на полуударе, подпитывая организм чистым адреналином в ожидании.

— Сразу? Не знаю, — дернул плечом Вова и отвел взгляд, словно стыдясь этого поступка, — когда перебесился и понял, что надо тебя найти, стало не до них как-то. А потом просто не смог. Ты на них была такая красивая, что рука не поднималась…

Он судорожно вздохнул и, по-прежнему не глядя на меня, с трудом договорил:

— А со временем оказалось, что это единственное, что мне осталось на память о тебе. И больше ничего, кроме собственных воспоминаний. Пусть это глупо, но мне порой казалось, что, если я уничтожу эти фотографии, то потеряю тебя безвозвратно. И со временем поверю, что ты мне приснилась, и ничего этого вообще не было. А так… словно ниточка, за которую я мог потянуть и уговорить тебя вернуться…

И снова повисло молчание.

Тяжелое, горьковатое — как привкус от слез. И только жестокая реальность заставляла нас снова и снова ковыряться в старых ранах, то ли исцеляя, то ли окончательно добивая друг друга.

— Так если, — вместо голоса получился хрип и я осеклась, закашлявшись, — так если тебе эти фотографии были так дороги, то зачем… зачем ты их показывал своим бабам? Еще и рассказывал подробности! Чтобы пожалели? Так страдать было легче?

Злые слова сорвались с губ сами, а я не выдержала — соскочила с уютных и теплых коленей, не в силах находиться рядом. Перед глазами промелькнула тошнотворная картинка — Вова и Оля, вместе, сидя на диване и обнявшись, рассматривают фото… и она заботливо его гладит по голове, рассказывая, какая я дура…

И пусть это плод моего воображения!

Забыть лицо Оли в тот момент, когда она протянула мне тот конверт…

Я отбежала к окну и крепко закусила нижнюю губу, пережидая болезненный и неожиданный всплеск эмоций.

— Никаким бабам, как ты выразилась, я их не показывал, — Вова заговорил не сразу, но от меня не укрылось ни удивление, ни злость, — и вообще никому не показывал. Что за бред?

— Бред, говоришь? — Оборачиваться не стала, так было легче держать себя хоть в каких-то рамках. — Знаешь, я тоже так думала! Ровно до тех пор, пока одна из них не бросила их мне на колени, попросив забрать и оставить тебя в покое!

— Что? — Вова был по-настоящему ошарашен, и от этого, неожиданно, стало намного легче. — Да быть этого не может! Я их никому не давал!

— Да? Тогда принеси их мне, — предложила я, быстро оглянувшись, — ведь, если так, то они должны быть у тебя, верно?

Мужчина сорвался с места так резко, что стул, опасно качнувшись, передумал падать едва ли не в самый последний миг, с глухим ударом ножек о пол приземлившись обратно. Я отсчитывала удары пульса, звучавшие где-то под подбородком, и прислушивалась к шуму в квартире. А Вова, судя по хлопавшим дверкам неведомой мебели и сдавленной ругани, был настроен слишком решительно в своем порыве доказать мне мою неправоту.

Вот только минуты шли, а я по-прежнему стояла в кухне одна. И ощущала, как с каждой секундой надежда на чудо утекает, а вопросы, наоборот, только множатся.

Даже на тихие шаги не обернулась.

— Ну как?

Можно было не спрашивать, но нужно же с чего-то начинать.

— Насть, — так тихо и растерянно, что у меня внутри защемило, — я… я правда не знаю, как так могло получиться… фотографий и правда нет… Но я никому их не давал! Честное слово! Я бы просто не смог! И уж тем более не рассказыв…

Он осекся так резко и внезапно, что я едва не расхохоталась. Вот так всегда! Нет, ну правда, я даже ощутила себя героиней долбаного сериала! Когда каждый раз в самый неподходящий момент всплывают такие вот «забытые неожиданности».

— Что? Все-таки показывал и рассказывал? — сарказм и обида. Хорошее сочетание. Уж всяко лучше слез и рыданий.

— Не совсем, — странно отозвался он, а затем чужие ладони легли на плечи, заставляя вздрогнуть. Шагов я не слышала.

— Не надо, — дернулась, вырываясь. Его объятия обладали странным гипнотическим эффектом, а я пришла, чтобы все выяснить. И проходить через это все еще раз у меня точно желания не было. Лучше уж сразу. И до конца.

На этот раз меня удерживать не стали.

— Это Оля, да? — Прозвучало мне в затылок, а я скривилась. И ведь даже не засомневался.

— Быстро догадался, — едко бросила в ответ, продолжая упорно делать вид, что за окном безумно интересная картина, — молодец!

— И ты поэтому тогда так вела себя? После той ночи? Из-за нее?

— Из-за тебя, Вов! Из-за тебя! Называй вещи своими именами! — Неожиданно разозлилась я, стиснув зубы. Оля, хоть и бесила до нервного тика, ко мне отношения не имела ровным счетом никакого. В отличие от брюнета, который сейчас задавал откровенно идиотские вопросы.

— Да откуда я мог знать, что там у вас произошло? Настя! Я не ясновидящий и не экстрасенс! Ты то злишься, то обижаешься, то трубку не берешь! Как я мог догадаться? Тем более с твоей замечательной привычкой верить кому угодно, только не мне!

— Прекрасно! И снова я виновата? — Я резко развернулась, всплеснув руками от возмущения. — А чему мне верить, Вов? Кому мне снова верить? Когда она сначала обнимает тебя при мне, не стесняясь, а ты везешь ее домой! Когда ты сам признаешься, что между вами уже что-то было! А затем она приходит ко мне в кабинет, отдает мои более чем откровенные фотографии, прекрасно зная, что они мои, и просит оставить тебя в покое, попутно признаваясь в том, что вы ждете ребенка! Чему мне верить?

Похоже, у мужчины напротив скоро закончится резерв на удивление. Я первый раз видела такое шок на его лице. Он даже рот слегка приоткрыл — получилось глуповатое выражение, как по мне. Но ему явно было наплевать на эстетику.

— Чего?

— Ничего, — передразнила его так едко, что сама себе показалась гадюкой. — Кстати, поздравляю!

Я снова закусила губу, собираясь отвернуться к осточертевшему окну. Но на этот раз мне не дали.

Хватка на плечах оказалась чересчур крепкой.

— Так, стоп! — Категорично выдохнул Вова, заставляя смотреть ему в глаза. — Давай еще раз и по порядку. Я не давал Оле никаких фотографий. И с чего ты решила, что это мой ребенок?

— Тогда как они оказались у нее? — Зло сощурила я глаза. — А отцовство малыша будущая мама и не скрывала.

— Этого не может быть, — так твердо и уверенно, что не верить не получается, — я с ней не спал с корпоратива по поводу «Дня медика». А это, если ты помнишь, было в июне. На дворе почти ноябрь. Вряд ли бы она молчала полгода, чтобы меня обрадовать. Какой у нее срок?

— Неполный месяц, — надежда захлестнула такой волной, что голос сорвался.

— Тогда я тут точно не при чем, — мотнул головой мужчина категорично, ставя точку в этом вопросе. — А насчет фото… Я не знаю, как они к ней попали — две недели назад они точно лежали на своем месте, проверял. Но… мы с Олей пробовали встречаться, давно, пару лет назад еще. Очень недолго — я быстро понял, что постоянные отношения не для меня. Она, конечно, не была в восторге, но согласилась на дружбу и периодический секс без обязательств. Даже здесь оставалась несколько раз, на ночь. Мы неплохо общались, иногда выбирались в бары, выпивали. И однажды, выпив чуть больше положенного, я действительно ей рассказал, что в прошлом сильно любил, и вряд ли смогу разлюбить. Имен не называл, обстоятельств — тоже. Но сложить дважды два, увидев мое отношение к тебе, она вполне могла. Тем более, что факт нашего давнего знакомства секретом с самого начала и не был…

Я тихо сопела, переваривая информацию. Звучало логично и здраво. Вот только…

— Я не хочу ее обвинять или допрашивать, Насть. Но, возможно, она когда-то могла взять запасные ключи от моей квартиры. Я их сто лет не видел. Или сделать дубликат, хотя это попахивает каким-то фантастическим детективом уже. Но кроме моего честного слова, я тебе предоставить сейчас ничего не могу. Ну, и обещания сменить замки. Я правда никогда ей не показывал эти фотографии. Ни ей, ни кому-либо другому. И тем более — не давал. Ты мне веришь?

Я несколько томительных секунд смотрела ему в глаза. Стараясь уловить хоть каплю лжи… хоть намек на то, что он недоговаривает или приукрашивает. Возможно, не специально, а просто не желая меня ранить или расстраивать. Но Вова смотрел так открыто, что мне казалось, что я вижу его душу до самого дна…

И там не было ни одного скрытого места.

Я медленно кивнула…