ГЛАВА 21. ДАРЬЯ. ПРОБИЛО ДВЕНАДЦАТЬ, И СКАЗКА ОБНАЖИЛА ШИПЫ

Кто бьет последним, тот бьет сильнее.

(с) Генри Райдер Хаггард

Я не верила своим ушам. Не хотела верить глазам. Хотела вернуть время вспять и не выходить из библиотеки, едва заслышав голос Паши. Или сделать вид, что словно ничего не случилось.

“Я подумаю над твоим предложением”, – а в голове набатом звучали его слова. Будто заевшая пластинка, раз за разом, обрывая мои мечты и сжигая их дотла.

Я не хотела верить ни ушам, ни глазам. Хотела верить сердцу и ему. Потому, стерев подступившие к глазам слезы, пошла к туалету, не имея сил больше смотреть на объятия Павла и шатенки. Мне все показалось. Всему иное объяснение, иначе… Иначе бы он не делал всего. Но, перед тем, как все разузнать, необходимо для начала привести себя в порядок.

"Я подумаю… "

Ты подумаешь… Подумаешь.

А я? А как же я?

"А меня нет, – горько отметила про себя я. – Меня всего лишь нет в его жизни".

До боли выпрямила спину и сжала ладони в кулак до красных полукруглых следов от ногтей.

И ведь правда. Он мне ничего не обещал. Он мне ничего не должен. Наоборот, я должна.

Однако я ему все же задам один–единственный вопрос. Простой, но от которого будет зависеть моя жизнь.

Что он ко мне чувствует?

Я долго умывалась ледяной водой, тем самым остужая щеки и замораживая пульсирующие нервы. Настолько долго, что вода перестала ощущать холод.

Выдохнув, непослушными пальцами выключила кран.

Выходила я из дамской комнаты уже собранная и даже с улыбкой на губах. Без прежнего настроения, но с решимостью. Только я не нашла Пашу в библиотеке, как и среди гостей. Решив, что я в принципе никуда не спешу, выхватила из подноса официанта бокал с золотистым шампанским. Дорогое стекло фужера поблескивало в свете ламп огромной люстры.

И я одна. Нет ни одного человека, что выслушал бы меня, дал совет или обнял бы, делясь теплом и ритмом биения сердца. Просто пожалел. Столько людей, но все не те.

Так как снова начались танцы, отошла к стеночке, чтобы никому не мешать.

Ко мне подошел мужчина весьма симпатичной наружности и поздоровался с улыбкой:

– Добрый вечер, прекрасная леди, – не знаю как, но ловко умудрился поймать мою ладонь и запечатлеть на ней короткий поцелуй. – Если бы я знал, что в этом доме бывают настолько красивые девушки, то начал караулить бы еще за месяц. Чтобы первым заполучить ваше внимание.

– Здравствуйте, – тоже улыбнулась. Правда, скорее, смущенно.

– Прошу прощения, что не представился. Егор, к вашим услугам.

И сделал шутливый поклон.

Я вновь неосознанно улыбнулась. Этот мужчина с темными волосами и сверкающими добрыми глазами однозначно поднял мне настроение. И лицо у него милое – аккуратные черты лица, прямой ровный нос и пухлые губы.

– Дарья, – тоже шутливо сделала книксен. – Очень приятно познакомиться.

– Ваше имя такое очаровательное, как и вы, – сделал еще один комплимент Егор.

– Благодарю вас, – заливаясь краской от взгляда карих глаз произнесла.

– Вы еще не менее очаровательно краснеете, – сказал мужчина и спросил: – Можно задать вопрос?

Естественно, ответила положительно, не думая, что он спросит настолько… Настолько мерзкое.

– Сколько заплатил Левич за тебя?

Я задохнулась вдыхаемым воздухом. Бешенство же поднялось в крови, отравляя разум.

– Да брось, детка, – чужие пальцы бесцеремонно коснулись моего лица и сжали подбородок. – Ты невероятно красивая. Так сколько? Я готов заплатить в десять раз больше.

– И не брезгуете подбирать игрушку за другим? – с усмешкой опустила шпильку. И не узнала свой голос. Настолько он был пропитан ядом и горечью.

– Абсолютно, – если я думала, что мужчина разозлится, то я ошиблась – он снова улыбнулся. Чарующе сладко, только на меня уже не действовал его магнетизм. Я уже поняла, что за маской очаровательного парня стоит сгнившая душонка. – Так даже интереснее.

– Рада за вас! – прошипела я, отходя на несколько шагов. От его прикосновения по коже прошла волна отвращения. Хотелось не только лицо помыть с мылом, но и душу. – К сожалению, игрушка сломалась и дальше к использованию не подлежит. Всего вам превратного.

– Какой у тебя острый язычок, девочка, – осклабился Егор. – Тебе будет о–очень хорошо со мной…

Господи, впервые вижу настолько отвратительного человека. Чтобы тошнило только от одного его слова.

Больше не в силах не то что рядом стоять, просто находиться в одном, пускай и большом помещении, развернулась и широкими шагами направилась к высоким резным дверям. К счастью, новый знакомый за мной не пошел. Это несколько меня успокоило, хотя внутри меня до сих пор клокотала ярость и обида. За что он так со мной?

За что они так со мной?..

За дверями, к которым я прижалась спиной, остались Паша, голоса, гомон и тысячи невысказанных мною слов. Мне кажется, за ними же я заперла свою наивность.

Обняв руками плечи, чтобы сохранить тепло, подошла к резным перилам крыльца и посмотрела вверх. На далекий космос.

Я всегда любила ночь. Особенно беззвездную, когда полотно неба чернильно–черное, и лишь луна холодным серебряным сиянием разгоняет тьму. Сегодня как раз звезд не было видно.

– Лисси, я так счастлива, – раздалось так близко, что я вздрогнула от неожиданности. Со стороны парковки к крыльцу направлялись три девушки в роскошных платьях и белоснежных манто, громко смеясь и разговаривая. Одну я узнала сходу – та самая шатенка. Сжав зубы, чтобы не застучали друг о друга от холода, осталась стоять на месте. Девушки же, словно бы не замечая меня, продолжали разговор:

– Ой, – махнула ручкой с идеальным маникюром одна из подружек, – лучше скажи, какой твой Паша в постели.

И глупо хихикнула, отчего захотелось закрыть пальцами уши.

– Он такой… – с придыханием ответила шатенка. – Десять из пяти. Ненасытный и такое творит!..

– Везет же некоторым, – подключилась вторая подруженция. – Подробности будут?

– Конечно. Даже фотографии покажу. Только не тут, девочки, – и будто бы меня не знает, прошла мимо меня, обдав запахом ванили и роз.

А я стояла все стояла, готовая благодарить и их, и всех существующих богов, что "только не здесь". Вдохнула обжигающий холодом воздух, чтобы выдохнуть боль и разочарование.

Даже не сразу поняла, что такое горячее течет по моему лицу.

Закрыла озябшими ладонями лицо, согревая кожу в собственных слезах.

Почему мы так часто обманываемся? Почему нам бывает больно? Почему это чертово сердце не только качает кровь, но и болит? Почему мы можем что–то чувствовать?

Любовь, когда надо ненавидеть. Разочарование. Обиду. Страх.

Страшно, когда люди становятся как кислород, а когда начинаешь ими дышать, то происходит утечка пропана*.

Пускай я и дурочка, но выводы я сделала. И эти выводы оказались горше яда и смертельнее клинка.

Я же говорила, что оказалась в сказке? И вот, пробило двенадцать часов, только вместо наряда принцессы исчезает моя вера в людей.

Пробило двенадцать, и сказка обнажила клыки.

Хочу кричать. Цапарать. Сделать кому–нибудь так же больно, как мне сейчас сделали. Хотелось кричать, а я взгрызалась зубами в свои губы, подавляя крик.

Игрушка. Игрушка.

Я игрушка. Ее чувствами можно играть, ее можно одевать и держать на поводке рядом. Ее можно дрессировать или же ей врать. С ней можно все делать. Она глупая, ослепленная влюбленностью. Она… Я…

Меня всю затрясло, и первый всхлип вырвался наружу. И я оплакивала свою раскоряченную и растерзанную душу. Я оплакивала свою наивность и веру.

Больнее всего нам всегда делают те, кого мы любим больше всего на свете.

Бегом спустилась по лестнице, потом по дорожке, скинув каблуки. Не могу здесь находиться. Умру. Уже умираю. И я чувствую, что он сейчас меня ищет. Не знаю, как я так, но эта мысль меня страшит.

Не хочу! Уже задыхаюсь во лжи. Утопаю в реальности, что оказалась страшнее, чем я могу выдержать.

Вокруг лишь деревья. Обнаженные, темные, уже готовые к предстоящим холодам. И я бегу, петляя, между этими великанами, понимая, что не найду так выхода. Но и понимая, что оставаться не имею сил. Водить я не умею, а водитель никуда не отвезет меня без прямого приказа Левича.

Слезы жгут глаза, стекают мерзкими теплыми ручейками по лицу, размазывая грязь, пот и остатки косметики. Я и так почти ничего не вижу во тьме леса, не освещенного даже луной, а слезы мешают рассмотреть, куда я вообще бегу. Все равно. Хоть на край света, только подальше от этого проклятого места. Вперед, туда, где скрывается за тучами закат.

Платье – прекрасное, длинное, в пол, превратилось в ошметки, покрытые коркой пыли, песка и веток с листьями, а подол – порванный, держащийся на одном честном слове, путается в ногах. Мне бы остановиться, разорвать платье окончательно, чтобы опять не упасть, зацепившись за кусты, но кажется, что если я остановлюсь хоть на миг, даже просто помочь себе, то не смогу продолжить путь. Сил давно не осталось, мышцы горят, а воздух я выдыхаю с хрипом – легкие пылают не хуже костра, а еще меня душат слезы. Отчаянные, горькие и совершенно ненужные. Он не достоин их.

В босые ступни – туфли на высоких каблуках слетели еще там, в особняке – впиваются острые камни, нежная кожа давно кровоточит, ноет, однако я даже не подумываю об отдыхе. Мне кажется, что Он идет за мной. Идет неспеша и смеется над глупостью своей игрушки. Найдет. Он найдет меня даже в Аду. И я сама…

Нет. Я больше не дам играть с собой. Марионетка сломалась, и сломленной кукле больше не нужен кукловод. Шарниры лопнули, глаза потухли, как и исчезла нарисованная улыбка. Жалкое зрелище.

Я бегу. Сквозь ветви, что становятся все гуще, плотнее. Сдираю руки и ноги в кровь, однако я не чувствую боль, лишь дискомфорт. Боль в сердце, что сейчас бьется как сумасшедшее, отсчитывая ритм моей жизни, и в вывороченной наизнанку душе больше. В разы больше. Потому что сама виновата – сама вырвала их с мясом, как глупый Данко, чтобы протянуть тому, кому хотелось лишь игры. Он растоптал протянутое, что сейчас кровоточит, хотя я и пытаюсь прилепить их суперклеем и пластырем обратно.

Поверила, идиотка, в то, что и ублюдки могут любить. Обманулась в который раз.

Смахнула слезы, оступилась и упала на стылую землю, ударившись коленями. От порции резкой боли слезы потекли сильнее, а надежда, что вела меня, все больше и больше начала становиться эфемерной.

Деревья сгустились, а их кроны так сильно переплелись между собой, что образовался плотный навес из веток и листьев, так что даже совсем капелька холодного света луны не проникает сквозь них, чтобы дать мне хоть толику освещения. Темно, беспросветно и отчаянно горько.

Злой ветер ударил мне в спину, поставил на ноющие колени, швырнул волосы в лицо и принес мне запах знакомого парфюма.

Мускатный орех и свежесть заснеженных вершин. Запах свободы. Точнее, лишь иллюзии свободы, потому что ничего настоящего у него нет. Кроме денег.

И у меня тоже нет ничего настоящего. Кроме самообмана, который в одночасье растаял, будто туман. Подняться на этот раз я не смогла: силы иссякли, а окоченевшие ноги просто не слушались. И если на холод физический мне уже было наплевать, то внутренний холод… Я умираю. А мне нельзя, у меня Даня, у меня Влад, у меня есть мои планы и мечты. Потому я, немного пришедшая в себя, доползла до ближайшего дерева и села, прижавшись к широкому стволу.

Пусть будет, что будет.

Прикрыла глаза, думая о том, как идти по жизни дальше. Не сомневалась, что я оправлюсь, что добьюсь своего, потому что время, как и вода, медленно, но верно сточит камень, сгладит углы… Но именно сейчас я не готова ни к чему. Сейчас мне очень плохо.

Бабочки в животе, что еще вчера так грели обжигающим теплом изнутри, стали холоднее льдов Антарктиды. Их нежные крылышки превратились в тонкие лезвия, и каждым взмахом крыльев они разрезали меня изнутри болью.

Почему мы способны любить? Почему мы способны чувствовать?

Я не знала. И не могла понять, ведь чувства нас сбрасывают с обрыва спокойствия вниз. А там скалы – острые, как лезвие лживых слов.

Его шаги я узнала бы из тысячи других. А его запах – сквозь миллионы других запахов. Но ему это не нужно. Тот случай, когда протягиваешь человеку душу, сердце и тело, но тому нужно третье и просто игра.

– Что, Мирочкой играть неинтересно? – безразлично спросила, не отрывая взгляда от неба, на котором зажглись мириады звезд. Мне бы тоже стать звездой – холодной, сияющей, недосягаемой.

Паша не ответил. Молча подошел ко мне, опустился на корточки и накинул на мои плечи свой пиджак. Теплый. С его теплом. С его запахом. Его…

На глаза навернулись слезы.

– Знаешь, а я ведь… Я ведь… Хотя, – усмехнулась своим наивным мыслям, – это все неважно. Теперь уже неважно. Главное вот что, – повернулась к мужчине и посмотрела в его глаза: – За что ты так со мной? Что я сделала? Ответь хоть сейчас! Прошу… Просто ответь.

И я готова была принять даже ложь. Просто пусть скажет хоть что–нибудь перед тем, как мы навсегда расстанемся.

Но он ничего не сказал, просто сел рядом и прижал меня к себе. Я била его по спине, рукам, вырывалась, но он не отпускал.

– Что я вам всем сделала? – спросила со слезами на губах. Слезы вновь застилали мне глаза.

Я на этот раз я оплакивала вовсе не свои чувства, а уважение к себе, что сгорало в огне. Оказавшись в его объятьях, я уже готова была все простить.

Как странно устроен человек – он продолжит любить даже несмотря на то, что любовь его убивает и отравляет.

– Отпусти, пожалуйста, – простонала я. – Отпусти! Давай все забудем… Давай, будто ничего не было?.. Будто мы и не пересекались вовсе.

– Прости, – прошептал Паша. – Прости…

– За что просишь прощения? За то, что было? За что?

– За то, что будет, – сказал он, целуя мои волосы.

Я снова попыталась вырваться, но не получилось. Закрыла ладонями лицо и задала вопрос:

– А что будет?

– Я тебя не отпущу. Прости.

И, подняв, меня, словно я ничего и не вешу, посадил к себе на колени и отвел мои ладони от лица. С минуту смотрел мне в глаза.

– Мне кажется, в твоих глазах я вижу лучшую версию себя.

– А мне кажется, тебе стоит отвалить от меня, – мрачно ответила я. – Отпусти!

А он лишь крепче сжал мои запястья, а потом и вовсе накрыл мои губы поцелуем.

И я поняла, когда женщина теряет гордость и саму себя. Когда на душе настолько холодно, что согреть могут только его губы. Ведь не запретишь себе согреться? Ведь не запретишь себе хоть минуту быть счастливым?

И я тоже не могла себе запретить. Глотала его дыхание, согревалась его жаром, проклинала себя, эту жизнь, судьбу, его и яростнее целовала в ответ.

И каждый поцелуй – будто волшебная мазь на раны. И каждый поцелуй – будто яд, что проникает все больше в плоть.

– Скажи, – я горела и очень хотела продолжения, но горькие слова, что отпечатались у меня в душе требовали выхода: – За сколько ты меня купил? Спрашиваю чисто для того, чтобы потом продаться подороже. Опытные куклы явно подороже будут.

– Что? – Паша явно опешил. – Что за чушь?

– Нет, факт. Так сколько?

– Ты чего напридумывала? Или, – его глаза зло сузились. – Или кто тебе сказал этот бред? Мирослава?

Вот минуту назад Левич прерывисто дышал и от него исходила огненная волна желания, а сейчас же он даже стал крупнее, на лице обозначились жевалки, а место желания занял потусторонний холод. Я, немного ошарашенная его реакцией и столь стремительной переменой настроения, не могла отвести от него взгляд. Смотрела, как заколдованная, в его злые, ставшие темно–зелеными, глаза и молчала.

– Дарья, я жду ответ, – от его тона у меня пошли мурашки по коже. – Имя. Назови мне имя.

– Зачем? Какой это имеет смысл, если сказанное – правда?

Горячие пальцы двинулись по шее вверх, к подбородку, сжали, а большой палец погладил припухшие от его напора губы.

– Ложь, Даша. Самая откровенная ложь на свете, – палец дразнится с нижней губой, касается кромки зубов. – И знаешь, почему? Потому что всех денег мира не хватит, чтобы купить тебя.

Паша склонился ко мне настолько близко, что наши дыхания смешиваются.

– Скажи мне, кто это был, Даша.

Его губы, оказавшись в миллиметрах от моих, скользнули по щеке, вырывая из меня разочарованный стон.

– Никто, просто никто, – произнесла я, пожалев улыбчивого урода. – Давай забудем? И уйдем отсюда, а то мне холодно.

Если первые две фразы не подействовали, то после третьей мужчина поднялся вместе со мной на руках.

– Дойдем до дома – точно отшлепаю, – обещал мне Паша, прижимая меня к себе в попытке согреть.

Я подавилась вдыхаемым воздухом. И вовсе не от обещания отшлепать, вовсе нет, а от от того, как легко он произнес "до дома".

Но это не мой дом, Паша. Только твой. Потому что такие, как ты, таким как я не достаются.

Однако я вслух ничего не сказала. Не здесь и не сейчас.

*Пропан тяжелее воздуха, потому вытесняет кислород, из–за чего наступает удушье.