ГЛАВА 22. ДАРЬЯ. ОТ СТАРОГО ОСТАЛИСЬ ЛИШЬ ОБИДЫ И НАПРЯЖЕННАЯ ТИШИНА

У счастья нет завтрашнего дня; у него нет и вчерашнего; оно не помнит прошедшего, не думает о будущем; у него есть настоящее – и то не день, а мгновение.

(с) Иван Тургенев

– А ты точно знаешь, куда надо идти? – спросила я с подозрением. Все же ночь да и лес как бы. Вдруг ещё сильнее заблудимся?

– Ты мне веришь? – ответил вопросом на вопрос Паша, продолжая путь по сумрачным тропинкам. Причем чем дальше мы – то есть шел он, а я как аксессуар устроилась у него на руках, тем становилось темнее и холоднее. Или адреналин в крови утих, и теперь я начала ощущать далеко не летнюю температуру? Не знаю, но, если бы не Левич, я бы и три шага не сделала сама – не представляю, как босыми ногами идти по уже промерзшей земле. О чем я думала, пытаясь сбежать? Далеко не о своем здоровье.

– Нет, не верю, – признала я. – Уже не верю.

Как странно устроен человек – утром он может доверить свою жизнь кому–то, отдать все, а уже под покровом ночи, когда обнажается истина… Когда все встает на свои места, тому, что было, не имеет смысла существовать. Как и моей вере сейчас. Что она изменит? Даст мне любовь? Спасет от глупостей, в которых я погрязла? Даст шанс что–то исправить? Отнюдь. Ничего не изменится, и от этого горше на душе. Вот так понимаешь, что ты просто… Игрушка. Да. Сломанная уже.

– Дарья, – когда он нежно и ласково произносит мое имя, я готова попытаться вернуть все назад. Сделать вид, что не было ничего. Что не слышала ничего и не видела. Что все хорошо. Но я вместо тысячи слов просто прикусила губу, чтобы невзначай не проронить их. – Я понял, что ты услышала наш разговор с Мирославой и сделала неправильные выводы. Но ведь это не все, не так ли?

В лесу, освещенном только искристыми звездами и стальной луной, где за сотни метров никого, кроме животных, было так хорошо. Как будто я скинула все проблемы… Почти все. И дышалось хорошо. И виды хорошие. А вот компания не хорошая, это да.

– Даша, – мягко, но настойчиво протянул мужчина, намекая, что отмолчаться не выйдет. – Я жду ответ.

Отчего–то я совершенно не хотела рассказывать про своего нового знакомого и его совершенно мерзкие слова. Нет, не из–за того, что понравился, абсолютно нет. Наоборот, он настолько противен мне, что даже говорить не хочу о нем, потому что потом надо рот с мылом помыть, а мне сейчас не до этого. Душу бы соскрести с пола да свое самообладание собрать по кусочкам.

– А ты почти согласился, не так ли? – Паша хотел ответ – он его получил.

– Я не собирался соглашаться. Я думал только о том, как от нее отвязаться.

Грустно улыбнулась ему и не поверила. В голове перебрала слова Егора и разговор Мирославы с подружками, и просто прикрыла глаза, устроив щеку на его плече. Больно стало, конечно, только теперь я не потеряю себя в нем.

– Спасибо, что пошел искать, – шепнула я.

Теперь не ответил он. А я… А я решила плыть по течению, раз от старого остались лишь напряженная тишина и взаимные обиды.

До особняка, в окнах которого ярко горел свет, мы добрались минут за двадцать, хотя мне показалось, что отошла я довольно далеко. Буквально у порога нас уже ожидал управляющий – пожилой мужчина примерно шестидесяти лет. Взволнованно осмотрел взглядом сначала Пашу, а потом меня, сжавшуюся на его руках.

– Нужно горячее молоко и суп, – бросил хозяин роскошного дома, ловко преодолевая последние ступеньки крыльца. – Нести в мою комнату.

– Что–то ещё? – в глазах старика читался явный укор в мою сторону, отчего мне реально стыдно стало.

– На всякий случай пригласите врача, – добавил Левич.

– Зачем? – до меня дошло, что как бы мне все это: и молоко, и суп, и врач. Потому поспешно добавила: – Со мной все в порядке!

– Конечно, с тобой все отлично. Только из–за отличного состояния у тебя кожа белее снега, а губы синие, – невесело хмыкнул Паша, продолжая путь, но уже по пустому особняку.

Туше!

– А гости где? – как–то запоздало поинтересовалась я, когда мы миновали холл и первый пролет лестницы.

– Прячутся, в прятки играем, – мрачно произнес он.

– А если серьезно? – нахмурилась, подозревая, что что–то все же произошло. Какая я догадливая, правда?

– Я был немного в гневе. Совсем чуть–чуть, когда не нашел тебя, а твою обувь обнаружил на лужайке, – обманчиво ласковым голосом начал Паша, и я поняла, что зря вообще подняла эту тему. Очень зря.

– Вот не переводи стрелки на меня, – пробормотала, покусывая губы. Ко мне в голову залезла внезапная мысль, что, возможно, меня просто… Меня просто специально выводили из себя.

– Это я должна гневаться и разбить парочку дорогих сервизов, а потом потоптаться на твоих нервах.

– Мне кажется, ты не потопталась, а устроила массовое истребление моих нервных клеток. К слову, топтать там уже нечего, разве что можно танцы с бубном устроить на пепелище.

Я сделала самое умное, что в принципе делала за этот день – смолчала. Вот взяла и не ответила ничего. Ай да я молодец!

– Давай так, Даш, – Левич ударом ноги открыл дверь в СВОЮ спальню, решительно донес до постели и аккуратно меня, причем грязную и в лохмотьях, которые еще пару часов назад являлись целым брендовым платьем. – Ты согреваешься, ешь суп, потом мы принимаем душ и спим? Поговорим прямо утром, я к тому времени, надеюсь, буду в более хорошем расположении духа. Идёт?

И меня частично укрыли одеялом, а руки начали растирать, возвращая конечностям тепло.

И мне бы снова смолчать, согласиться и получать удовольствие от заботы, но нет. Наверное, мое благоразумие израсходовалось еще при первом молчании, потому что я взяла да выдала:

– Я сейчас принимаю душ, ты вызываешь мне такси, я еду домой, и мы спим. Каждый в своем доме и на своей кровати. Идет?

– Дорогая, твои желания уже выходят за грани реальности, – с усмешкой заметил он.

Поняла, спустись на грешную землю, пока тебе не расшибло голову упавшим небом.

– Мне волноваться не надо, – беззаботно махнула ладонью, – исполнять потаенные женские желания – мужская прерогатива.

– Тогда слушаюсь и повинуюсь, – ухмыльнулся Паша, резко поднимая меня на руки и направляясь в сторону ванной.

– Паша! – мой испуганный вскрик потонул в его искристом смехе. – Я тебя придушу! Чисто из гуманистических соображений.

– Ты не сердись, но, если я не скажу, то кто тогда? Так вот, с гуманизмом эта экзекуция будет иметь мало общего.

И меня все же внесли в ванную. Я уже хотела было снова сопротивляться, как встретилась со своим отражением. Мама! Вот она, стрессовая ситуация, и бьют откуда не ожидали.

– Скажи, что у тебя зеркало кривое, – взмолилась я, потрясенная увиденным. Грязная, с непонятно чем вместо той причудливой прически, вся в царапинах. Но одно я могу сказать точно – тушь в салоне красоты качественная, потому что только она и держится после соленого потопа из глаз. Отчего–то подумалось, что меня Малеев разжалует до роли нечисти, и я буду самым симпатичным зомби. Со мной режиссер однозначно сэкономит грим.

– Нормальное зеркало, – пожал плечами мужчина, мягко опустив меня на пол. – А ты даже в образе лесной ведьмы прелестна.

– Настоящий мужчина, – вздохнула я, – знаешь ведь, как поднять настроение девушке. А теперь обрадуй меня по полной программе: выйди, а?

– Замуж? – улыбнулся он. – Ну вот так сразу я не могу…

Коснулась пальцами его губ, чтобы ощутить кожей его улыбку. И запомнить тем самым навсегда. Внешность можно забыть, а прикосновение – никогда. Но, прежде чем пропасть в его глазах, стремительно убрала ладонь и даже за спину спрятала.

– Имей гордость и уходи, я ведь на колени не вставала, кольцо не дарила, – с намеком протянула немного смущенная я. – Давай, вдохнови меня на подвиг.

– Ушел весь в слезах, – патетично заявил Паша, усмехнувшись, и вышел из внушительных размеров ванной, плотно прикрыв дверь за собой.

Хмыкнув, вновь взглянула в зеркало и, поморщившись от небывалой красоты, начала стаскивать платье. Безумно жалко выбрасывать, но, похоже, придется.

После душа я чувствовала однозначно лучше, но вот эмоционально мне было все еще хреново. Я металась, как птица в клетке, однако мои прутья не стальные, а сотканные из чувств. Не знала, что делать. Не знала, как поступить. Тогда, в лесу, мне казалось, я встану и пойду вперед, переступив через все, ведь у меня есть цель, но сейчас… На деле всегда все сложнее.

Долго стояла, прижавшись спиной к двери, не в силах выйти. Посмотреть в его глаза. Ощущать его запах. Сейчас, когда я немного успокоилась, я осознала, что, если увижу его – все, не смогу отступить. У каждого есть надежда на счастье, и я свое не желаю упускать. Ведь оно так близко.

Если бы он дал мне уйти, отпустил… Тогда я бы потушила пылающий внутри костер слезами, а пепел бы развеяла в своей новой жизни.

Иногда любить кого–то больно. Особенно когда тебя разъедают брошенные другим слова.

“За сколько он тебя купил?”

За бесконечность. Ведь доброта не имеет цены, как и забота с честностью.

Но я все же вышла, придерживая подол огромного банного халата, в котором я буквально утопала. Да, размерчик был далеко не моим, но ведь не голой выходить или в одном только полотенце?

Он сидел в кресле, откинувшись на спинку. В руках у него был тонкий планшет, в который Паша напряженно всматривался. И, судя по выделившимся на лице жевалкам, мужчина был даже не зол, а в ярости.

Я не смогла пройти мимо и, будто ничего не видела, уйти в выделенные мне комнаты. Подошла, положила свою ладонь поверх его ладони, сжимающей подлокотник.

– Все хорошо, – ответил он на мой безмолвный вопрос, откладывая гаджет на столик и поднимаясь, при этом не опуская мои пальцы.

– Уверен? – мой голос прозвучал хрипло.

Ноги вдруг стали ватными, а губы начало жечь. Хотелось… Очень много внезапно захотелось.

Паша коснулся моего лица, очерчивая контур пальцами, погладил щеки, при этом не отрывая взгляда от моих глаз. Его нос почти касался моего, а его дыхание я чувствовала своим дыханием.

– Ты мне веришь? – спросил тихо, но я услышала.

– Нет, – выдохнула у его губ, желая прекратить пытку и поделиться жаром, что начал пожирать мое тело.

Но он не дал поцеловать себя. Сделал шаг вперёд, заставляя тем самым отступить меня.

Я делаю шаг назад, а он два вперёд.

– Твой ответ?

Я чувствую его тело, биение сердца и запах. Так близко, что кружится голова.

– Нет… – прошептала в пустоту, сжимая его плечи, чтобы не ускользнуть из этого измерения. И сама не понимаю, когда я вдруг сказала: – Верю…

Паша сразу же накрыл мои губы своими, поглощая не отзвучавшие звуки и последующий стон.

Я горю. Такое возможно? Он говорил, что я снежинка. Но разве снег горит?

– Паша, стой, Паша, – отстранилась от него, задыхаясь в своих чувствах и в нем. Вдохнула вязкий горячий воздух, пропитанный им.

Он во мне везде.

На коже узором прикосновений. В крови пряной горечью и солёной нежностью. В душе следами от когтей реальности. В легких отравленным кислородом.

– Прости, малышка, прости, – Паша обнял меня.

Покачала головой, не в силах больше произнести хоть слово, молясь, чтобы он понял по моему пульсу, чего я хочу сейчас больше всего на свете.

Его хочу. До одури. До пожара в легких и до всех звёзд во Вселенной, которые можно увидеть, зажмурив глаза. До всех возможных комбинаций нот.

Хочу его без предела и без конца.

На этот раз шаг нему сделала я, поцеловав его в шею, в которой до этого прятала лицо. Языком провела по напряженной коже, вновь поцеловала, ощущая под ладонями, которые я держала на его груди, стремительное сердцебиение.

Паша застыл. Лишь руки до лёгкой боли сжали меня, прижимая к твердому телу.

Близко.

Ещё ближе.

Кожа к коже. Дыхание к дыханию. Душа к душе. Миры в одно.

– Не делай так, – попросил он, спустя секунду, что стала для меня маленькой вечностью.

Но остановиться сейчас, когда вспыхнула первая искра и загорелся огонь? Нет. Нельзя. Не хочу и не желаю.

– Просто поцелуй меня, – мой немного хриплый голос разбил тишину спальни, и осколки из предрассудков, страха и лжи рассыпались по мягкому ковру.

Разве бывает так – страстно, но в то же время до слез нежно и ласково? Будто не губы целует, а мое израненное злыми словами сердце.

Теперь вспыхнувшее пламя мы делили между собой, не желая сгорать поодиночке, не имея возможности без друг друга согреться и сохранить тепло.

Его губы скользнули по подбородку вниз, а зубы слегка прикусили чувствительное местечко под ним, делая кожу еще более восприимчивой, а я сжимала сильные плечи, пытаясь удержаться в этой реальности. Мир поплыл, потерял краски, смазываясь до нечеткой картины, как холст бы, испещренный яркими мазками, облили водой. Сейчас настоящим был только мужчина, что покрывал мою шею жгучими поцелуями, которые отпечатывались у меня в душе. Был он, его прикосновения, я и костер нашей страсти, горящий столь неистово, что пожирал все обиды, страхи, неуверенность.

Я была любима и желанна. Здесь, сейчас, им.

И в его руках я – музыкальный инструмент. Только ноты, что я выпускаю из припухших от его напора губ – его имя. И каждое его движение, прикосновение отзывается во мне переплетением нот, чувств, тихих всхлипов и опять нот. Павел, Паша, Паша…

Как странно, да? Что другой, чужой, человек может стать настолько близким и родным, что более не представляешь без него своей жизни. И твоей музыкой становится он один. Твоей Вселенной, твоим.

И Паша сейчас просто мой.

Когда внезапно моя обнаженная спина коснулась холодного шелка покрывала, я вздрогнула. И мужчина, до этого целующий мою шею, остановился, напряженно посмотрел на меня сверкающими темно–зелеными глазами и хрипло сказал:

– Если ты не хочешь, то…

Я не дала ему договорить – немного приподнялась и поцеловала его, вновь смешивая наши дыхания и вообще нас.

Как странно, да? Что вот вы абсолютно чужие и разные, а потом любовь объединяет вас в одно. В одно целое, которое боится своего прошлого. Потому что там не было вас, а были он и она. По отдельности.

Сначала было больно, но даже резкая боль не заставила разжать объятия, наоборот, я прижалась теснее не в силах разорвать желанную близость. Не сейчас, когда внутри костер, а вокруг – пустота, вакуум. Не сейчас, когда я впервые поступила так, как хотела, а не как надо.

– Не останавливайся, – попросила я напряженного Пашу, сжимая его плечи и оставляя на коже красные следы от ногтей.

И он сделал первое движение, осторожное, мучительно–восхитительное. Я обвила его не только руками, но и ногами, чтобы стать ближе, чтобы всем телом чувствовать его. Стать его частью.

– Не больно? – спросил встревоженно Паша.

Вместо ответа я впилась в его губы, целуя, кусая, делясь всем тем, что творилось у меня внутри и что не передать словами. Только близостью, прерывистым дыханием, стоном, его именем, срывающимся с губ.

Я то ли горела, то ли тонула, то вообще летала. Была звездой, что пылала сверхновой, потерянной в океанских водах ракушкой, была перышком, которое целовал порывами ветер и уносил все вдаль – к луне, в космос.

Я была. Дышала им. Горела в его страсти. Тонула в его чувствах. Летела к его Вселенной.

А когда мир раскололся надвое, я сгорела, чтобы заново родиться, я утонула, чтобы выплыть другой, долетела до его Вселенной, чтобы стать ее частью.