Глава 12

Глава 12

Эмилия

Я раскладываю вещи не торопясь. Слишком медленно, наверное, но мне нужно время, чтобы поверить, что это правда происходит. Свитера ложатся на его полку, тетради — рядом с его книгами, а в ванной наши зубные щётки стоят бок о бок, как будто всегда, так и было.

От каждой мелочи внутри разливается странное, тёплое волнение. Раньше мысль о том, что мы будем жить вместе, казалась далёкой, почти абстрактной. А она взяла и исполнилась в тот момент, когда я этого не ожидала.

Сегодня мне ко второй паре. Марк уже уехал на работу, и квартира непривычно тихая без него. Но, странное дело, в этой тишине уютно. Она будто наоборот, даёт возможность привыкнуть к новому дому.

Я ставлю коробку с посудой в кладовку и вытираю ладони о джинсы, когда раздаётся звонок в дверь.

Замираю. На долю секунды в голове мелькает нелепая мысль: а вдруг кто-то к Марку? А я здесь — в его квартире. Стоит ли мне вообще открывать дверь его знакомым? Но всё же осторожно приоткрываю дверь, держась за ручку, словно этот маленький щит сможет защитить меня от неожиданностей.

На пороге стоит женщина лет пятидесяти. Ухоженная, сдержанная, но с мягкой, доброжелательной улыбкой.

— Здравствуйте, — говорит она. — Меня зовут Людмила Степановна. Я домработница Марка Анатольевича.

Облегчение приходит сразу.

— Конечно, проходите, — улыбаюсь я. — Марк о вас рассказывал.

Она смотрит на меня внимательно, но без лишнего любопытства, скорее с тёплым принятием. Пытается убедить меня, что сама всё разложит, что мне не стоит волноваться, но мне почему-то совсем не хочется нагружать эту милую женщину.

Я беру пару коробок, раскладываю вместе с ней вещи по полкам, и между делом мы разговариваем, узнавая друг друга через мелочи, смех и короткие комментарии.

Пять лет — именно столько Людмила Степановна заботится о доме Марка. В её голосе, когда она говорит о нём, слышится не просто уважение, а что-то большее — признательность, уважение, чувствуется тёплое, почти бережное отношение. А потом она смотрит на меня с лёгкой улыбкой и роняет, как само собой разумеющееся: «Вы первая девушка, которую я тут вижу». И я вдруг понимаю, как много значат эти слова.

Когда приходит время ехать на пары, я прощаюсь с Людмилой Степановной, захватываю рюкзак и выхожу из квартиры и вдруг меня накрывает: всё это взаправду. Я выхожу из его квартиры, чтобы вернуться вечером.

***

Я встречаю Дениса у входа в аудиторию, он, как обычно, будто случайно оказывается рядом. Опирается на подоконник, улыбается с лёгкой, почти наглой самоуверенностью.

— Эмилия, — тянет он. — Ты сегодня после пар свободна? Мы с ребятами договорились пойти в кофейню, отметить, что сдали управленческий учёт.

Я усмехаюсь и поправляю ремешок рюкзака.

— Управленческий учёт я отметила ещё вчера, — отвечаю ему и не важно, что вчера весь вечер собирала вещи. — А сегодня у меня планы.

— Всегда планы, — он качает головой, но не сдаётся. — Может, хоть завтра? Я давно хотел тебя куда-нибудь пригласить, а не пытаться украсть у тебя минутку между парами.

Я бросаю на него лёгкий, почти невидимый взгляд, полный усталости от повторений.

— Денис, я тебе уже говорила. Я не одна.

Он на секунду теряется, будто надеялся, что это «не всерьёз» или «временно».

— Ты про того… — он запинается, — ну, который на машине?

— Про Марка, да — уточняю мягко, но чётко.

Он вздыхает, проводит рукой по затылку.

— Понял. Ладно. Я просто… ты классная, Эми. Было бы глупо не попробовать.

— Не глупо, — из вежливости улыбаюсь я. — Но больше — уже правда не стоит.

Звонок об окончании перемены прерывает наш разговор. Я поворачиваюсь к двери, слышу гул студентов, скрип стульев, лёгкий запах кофе, что доносится из аудитории. Шум постепенно складывается в привычный фон, я достаю тетрадь и замечаю, как Денис садится через ряд от меня. Я чувствую его взгляд — не навязчивый, но цепкий. Он больше не улыбается и это напряжение висит в воздухе почти осязаемо, как лёгкая тень, между нами.

— Ну что, бухгалтеры, — бодро начинает преподаватель, хлопнув ладонью по столу, — сегодня закрепляем тему.

Я машинально записываю тему, формулы, примечания на полях. На перерыве Денис снова подходит. Становится рядом, чуть наклоняется, понижает голос, будто разговор должен быть почти тайным.

— Слушай… если вдруг передумаешь, можешь вечером присоединиться. Мы всей группой в баре собираемся. — Он задерживает на мне взгляд. — Адрес в общем чате.

Я поднимаю глаза. Несколько секунд просто смотрю на него, не отводя взгляда.

— Вряд ли, — отвечаю без колебаний. — Я работаю. И вообще… не до этого.

— Ах, ну да, — тянет он. — У тебя же серьёзный мужчина. Куда нам, простым смертным до него.

В голосе появляется металлическая нотка — не шутка, не обида, а попытка задеть. Я медленно закрываю тетрадь. Кладу ручку сверху. Поворачиваюсь к нему полностью, давая понять, что разговор — серьёзный.

— Денис, дело не в «серьёзности» и не в статусе. — Я выдерживаю паузу. — Просто я сделала свой выбор. И он меня устраивает.

Он молчит пару секунд, потом пожимает плечами, будто сдается.

— Ясно. Я тебя понял.

Денис больше ко мне не подходил и от этого становится легче. Иногда достаточно один раз улыбнуться, чтобы человек решил, будто ему что-то должны. Если бы он не цеплялся со своими намёками и «случайными» приглашениями, из нас, возможно, вышли бы отличные знакомые. Или даже друзья. Но я давно усвоила: границы либо принимают сразу, либо не принимают вовсе.

Пары закончились, и день привычно переключился на другой ритм. Из института — сразу на работу. В метро я пролистываю конспекты, отмечаю в голове, что нужно повторить по бухучёту, и стараюсь не возвращаться мыслями к утреннему разговору.

В офисе я заглядываю в кафетерий — перекусить чем-нибудь наспех, прежде чем снова уткнуться в отчёты. Очередь короткая, я втыкаю взгляд в витрину, выбирая между салатом и сэндвичем, и почти не слушаю разговор за спиной. Почти.

— Ты слышала? — говорит одна из сотрудниц. — Начальство вроде как уезжает. Надолго.

— Да ладно? — вторая удивлённо тянет слова. — Куда?

— Говорят, командировка. Полгода, а то и больше. И непонятно, кто встанет на его место. Марк Анатольевич такой… адекватный, человеческий. А кого пришлют — страшно представить.

Я замираю. Буквально на секунду, но этого хватает, чтобы понять, что я не ослышалась. Полгода. Командировка.

Чувствую, как внутри что-то тихо щёлкает, будто детали начинают складываться сами собой. Новый филиал. Отец. Его разговоры по телефону, которые он обрывал, стоило мне появиться рядом. Слишком деловой тон. Слишком много «потом».

— Вам что? — спрашивает бариста, и я вздрагиваю.

— Эм… салат, — отвечаю автоматически, будто выбор сделал кто-то за меня.

Делаю шаг вперёд, почти не чувствуя пола под ногами, цепляюсь за одну-единственную мысль, как за поручень в темноте: он бы сказал. Марк не стал бы скрывать. Он не такой.

Беру поднос, пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжимают холодный край пластика. Отхожу к столику у окна, а в голове крутится одно и то же, снова и снова, как заевшая пластинка: Марк не мог не сказать. Не мог. Значит, это слухи. Офисные домыслы. Кто-то что-то не так понял. Перепутал. Приукрасил.

Я делаю глоток воды. Холод проходит по горлу, но внутри не становится легче. Мысли не успокаиваются, наоборот, разгораются сильнее, цепляясь одна за другую.

Рабочий день продолжается, будто ничего не произошло. Я сажусь за компьютер, экран вспыхивает белым светом. Пытаюсь сосредоточиться на работе, но получается плохо. Открываю таблицы, перечитываю письма, что-то печатаю. Но строки расплываются, цифры теряют смысл. Мысли рассыпаются, как песок сквозь пальцы.

Я выпрямляюсь, делаю глубокий вдох. Нет. Устраивать сцены на рабочем месте я не буду. Если и задавать вопросы, то не здесь и не сейчас.

К семи вечера офис почти пустеет. Один за другим гаснут экраны, щёлкают выключатели, чьи-то шаги спешно уносятся к лифту. «Пока», «до завтра» — короткие прощания растворяются в воздухе. В коридорах остаётся гулкая тишина. За столами остаются немногие, те, кто не смотрит на часы и почему-то совсем не торопятся домой.

В кабинете Марка всё ещё горит свет. Тёплый прямоугольник ложится на пол коридора. Знак, что он на месте и, как всегда, ждёт меня. А я тяну время. Складываю вещи в рюкзак медленно, слишком тщательно, словно складываю не блокнот и зарядку, а собственные мысли, которые весь день разбегались в разные стороны.

Берусь за ручку двери его кабинета. На секунду замираю, ощущая холод металла в ладони. Потом открываю и захожу.

Он сидит за столом, погружённый в документы. Поднимает голову, когда слышит шаги.

— Я уже почти закончил, — говорит он автоматически, привычным тоном. — Подожди пять минут.

И это спокойствие…Оно раздражает сильнее всего. Пять минут. Полгода. Эми подождёт. За весь день я успела накрутить себе слишком многое.

Я стою, не двигаясь, и понимаю, что больше не могу. Слова вырываются быстрее, чем я успеваю подумать.

— Когда ты собирался мне сказать? — мой голос звучит спокойнее, чем я себя чувствую. — Когда узнает весь мир?

Он застывает. Ручка в его пальцах останавливается, глаза медленно поднимаются на меня.

— О чём? — спрашивает он, хотя мы оба знаем ответ.

— О твоём отъезде, Марк, — я смотрю прямо на него. — Или это тоже из тех «рабочих вопросов», которые лучше обсудить потом?

Пауза затягивается, становится невыносимой, почти осязаемой.

Меня накрывает не сразу. Не вспышкой — волной. Дело даже не в отъезде. Не в этих чёртовых полу годах, которые можно пережить, пересчитать по звонкам, сообщениям, редким выходным. Мы бы справились. Я знаю это. Меня злит другое. То, что он не сказал. Что я узнала не от него, а случайно из чужого разговора, между кофе и автоматом с печеньем. Что весь день я собирала по кусочкам то, что он должен был сказать сам.

— Эми, подожди, — начинает он, встаёт, делает шаг ко мне. — Я хотел сказать. Просто не знал как. Не хотел тебя расстраивать раньше времени.

В его голосе — неуверенность, спрятанная за ровной интонацией. Попытка удержать контроль, будто ситуацию ещё можно аккуратно исправить словами. Он, наверное, думает, что, если разложить всё по полочкам, мне станет легче.

Слова проходят мимо, как сквозняк. Внутри — глухо и тяжело, будто кто-то положил камень прямо на грудь. Я чувствую, как всё внутри дрожит. Главное — не заплакать. Не здесь. Не сейчас.

— Ты понимаешь, как это выглядит? — говорю я и голос предательски срывается, но я каким-то образом ещё держусь. — Все знают. Все. А я — нет.

— Я не хотел, чтобы ты узнала так. Я собирался поговорить сегодня.

Я коротко усмехаюсь — не от веселья, а от усталости, которая вдруг накрывает сильнее злости.

— Но не поговорил, — тихо произношу я, глядя мимо него. — И в этом всё дело.

Больше мне не хочется слышать оправданий. Не потому, что они не имеют смысла, просто сейчас они не лечат. Они делают только хуже. Я разворачиваюсь и иду к двери.

— Эми, — он идёт следом. — Подожди, пожалуйста.

Я слышу его шаги за спиной. Слышу своё имя, но не останавливаюсь. Открываю дверь и захлопываю её слишком громко, даже для себя. Звук разлетается по пустому офису, отзывается эхом. Сердце колотится где-то в горле. Выхожу в коридор и только там позволяю себе вдохнуть по-настоящему.

Иду быстро, почти не оглядываясь. У лифта нажимаю кнопку сильнее и чаще, чем обычно, будто от этого он приедет быстрее. Двери закрываются, в зеркале — моё отражение: сжатые губы, слишком прямые плечи. Я прислоняюсь к холодной стенке, закрываю глаза всего на мгновение. Злость всё ещё разливается по телу. Она даже помогает. Если бы я позволила себе расплакаться, пришлось бы признать, как мне страшно. Как меня пугает не расстояние, а мысль, что он решил за меня, когда и что мне знать.

Лифт едет слишком медленно. Цифры сменяют друг друга, как кадры затянутой сцены. Выхожу в почти пустой холл, охранник кивает — я киваю в ответ, автоматически. На улице уже темнеет, город шумит привычно, равнодушно. Это почему-то злит ещё больше. У мира всё в порядке, а у меня — нет.

Телефон вибрирует в кармане. Я знаю, кто это, и не смотрю. Сейчас — нет. Если отвечу, сорвусь. Скажу лишнее. Или, хуже того, скажу правду слишком грубо.

Я плетусь к остановке, потом резко разворачиваюсь и шагаю в противоположную сторону просто потому, что не хочу домой. Не хочу в квартиру, где утром мы пили кофе, где мои вещи в шкафу, где всё вдруг стало общим. Слишком быстро. Слишком серьёзно.

Телефон вибрирует в кармане ещё настойчивее, будто издеваясь. Я достаю его и вижу чат одногруппников: одно фото сменяет другое — бар, столы, поднятые бокалы, знакомые лица. Подпись выделена жирным шрифтом, с их вечным юмором, будто это девиз:

«Кто не с нами — тот лох».

Я усмехаюсь. Криво, без веселья. Ну да. Очень в точку. Сижу одна на лавочке, с рюкзаком на коленях, после ссоры с парнем, к которому я только переехала. Для полного комплекта не хватает только дождя, чтобы совсем по канону. Я поднимаю взгляд на небо, будто проверяю, не решит ли оно добить меня окончательно. Но на небе ни облачка.

Идти к ребятам не хочется. Слишком шумно, слишком много незнакомых людей и обязательных улыбок. К Алику — тоже нет. Не сейчас. Не с этим комом внутри, который давит и не даёт дышать.

Я отвожу взгляд в сторону — и замечаю светящуюся вывеску через дорогу. Небольшая, старая, почти незаметная.

«Открыто.»

И только тогда понимаю, чего мне хочется на самом деле. Не разговоров. Не объяснений. Просто привычного фона. Людей, которые не будут спрашивать «что случилось?» с первой же секунды. Старых напарников, с которыми можно молча сидеть за стойкой, пить что-нибудь горячее и шутить над странными посетителями.

Я поднимаюсь, закидываю рюкзак на плечо и иду к метро. Проезжаю пару станций, глаза следят за огнями вагонов и рекламными панелями, а мысли всё ещё кружатся в вихре. И вот я оказываюсь перед знакомой дверью, что помнит быстрые и не прекращающиеся шаги по плитке. Внутри почти пусто, непривычно тихо для этого времени. Тёплый свет, приглушённая музыка, запах кофе, всё будто нарочно создано, чтобы немного выдохнуть. За стойкой я сразу замечаю Алису. Она поднимает голову, улыбается так искренне, что внутри что-то отпускает.

— Эми? — удивляется она. — Рада тебя видеть.

— Я тоже, — говорю и вдруг понимаю, что это правда.

Я беру нам по кофе и небольшому пирожному. Мы садимся за столик у окна. Алиса болтает без умолку. Рассказывает, как тут всё поменялось после моего ухода: новый график, новые правила, больше контроля. Говорит, что теперь наняли охранника — я киваю, заметила его ещё на входе.

— Знаешь, — говорит она, делая глоток, — я рада, что ты зашла.

Она смотрит на меня внимательнее, словно пытается понять, верны ли её догадки.

— Не хочу лезть не в своё дело, — добавляет осторожно, — но у тебя что-то случилось? Ты выглядишь… помятой.

Я усмехаюсь. Хорошее слово. Очень точное.

Несколько секунд думаю, а стоит ли рассказывать. Алиса не из моего круга, не подруга, но и не тот человек, с которым нужно соблюдать дистанцию. И, кажется, именно поэтому говорить с ней легче. Да и, если честно, держать всё в себе уже не получается.

— Да, — выдыхаю я. — Случилось.

И выдаю ей всё. Про Марка. Про отъезд. Про то, что он не рассказал вовремя. Про то, как я узнала случайно. Про злость, которая на самом деле не про расстояние, а про доверие. Про то, как я хлопнула дверью и ушла, потому что иначе бы расплакалась прямо у него в кабинете.

Я говорю долго. Сбивчиво. Иногда делаю паузы, чтобы собраться. Алиса не перебивает. Только кивает, иногда подаёт салфетку, когда я слишком активно жестикулирую и почти задеваю чашку. Когда я замолкаю, внутри действительно становится чуть легче. Не потому, что всё решилось, нет. Просто обида давит чуть меньше.

— Это тяжело, — тихо роняет она. — И ты имеешь право злиться, но я не думаю, что он сделал это нарочно.

Она хочет сказать что-то ещё, но ненадолго убегает на кухню, раздать несколько заказов. Я остаюсь на какое-то время одна за столиком. Кофе остыл и стал горьким, телефон раздражает тусклыми вспышками экрана. Свет загорается и гаснет. Снова загорается и снова гаснет. В такт моему дыханию.

Девятый звонок. Я смотрю на имя, выдыхаю и всё-таки отвечаю.

— Со мной всё в порядке, — говорю первой, не давая ему начать. — Если ты переживаешь, что я спрыгнула с моста от несчастной любви, то нет. Я всё ещё здесь.

— Если ты шутишь, — тихо говорит он, — значит, ты уже почти не злишься.

Я усмехаюсь, но это не улыбка, это оскал, рвущийся из груди.

— Нет, Марк. Я злюсь и ещё как.

— Эми… — он задумывается, подбирая слова. — Я правда не хотел, чтобы так всё вышло. Я собирался поговорить сегодня после работы.

— Я очень рада за тебя, — выдавливаю слова с лёгкой горечью, будто смех застрял в горле. — А я весь день собирала обрывки разговоров и делала вид, что ничего не происходит.

На другом конце слышно, как он тяжело вздыхает, будто пытается выровнять дыхание. И мне становится немного легче, от того, что он действительно переживает.

— Я не из-за командировки злюсь, а из-за того, что ты решил всё за меня. Что я узнала последней.

— Я боялся, — негромко говорит он. — Боялся испортить тот момент, когда ты только переехала. Когда нам было так хорошо.

— А теперь хорошо? — спрашиваю его.

— Нет, — отвечает честно. — Сейчас — нет.

Эта честность почему-то цепляет сильнее любых оправданий. Я закрываю глаза и чувствую, как тяжесть внутри превращается из острой колкости в глухую усталость.

— Мне нужно время, Марк, — говорю я, отворачиваясь к окну и касаясь пальцами виска, словно пытаясь унять пульсацию. И тут замечаю его на другой стороне дороги. Его машина припаркована неровно — брошена на ходу, даже не вписавшись в ряд. Марк сидит за рулём, курит, локоть высунут в окно. Смотрит прямо сюда. Не скрывается, не делает вид, что его там нет.

— Езжай домой, — добавляю уже мягче. — Ложись спать.

Он ничего не отвечает, но я знаю, он понял, что сейчас ничего не добьется.

— Я приеду сама.

Он молчит дольше, чем обычно. Я вижу, как он проводит ладонью по лицу.

— Хорошо… — выдавливает из себя, с лёгкой ноткой тревоги в голосе. — Я буду ждать.

Связь обрывается. Я вижу, как он кидает телефон на соседнее сиденье, выкидывает окурок, и машина срывается с места, оставляя дым от резины.

Алиса возвращается как раз вовремя с двумя кружками и ставит одну передо мной.

— Всё окей? — спрашивает осторожно, будто боится помешать.

Я киваю и делаю глоток. Кофе горячий, почти обжигающий… и явно не совсем обычный. Я прищуриваюсь и смотрю на неё поверх кружки.

— Ммм… так это какой-то особенный рецепт? — спрашиваю с лёгкой усмешкой.

— Секретный ингредиент. Чуть-чуть. Для настроения, — она хитро улыбается.

— Алиса…

— Немного виски, — признаётся она и пожимает плечами. — Проверено. Иногда помогает лучше разговоров.

Я усмехаюсь и делаю ещё один глоток. И правда, внутри становится теплее. Это не делает меня счастливой, но достаточно спокойнее.

Мы болтаем ни о чём и обо всём сразу. Она рассказывает, что они с сыном почти закончили курс лечения, что врачи довольны и что он идёт на поправку. Говорит так, будто ничего особенного не произошло, но я чувствую, сколько за этим стояло трудов, терпения и страха. Потом добавляет, будто между делом, что сама тоже собирается уходить отсюда и искать что-то получше, попрестижнее.

Алиса снова оставляет меня одну, и я машинально открываю галерею в телефоне. Наши с Марком фотографии. Случайные, неидеальные: смазанный кадр в машине, отражение в лифте, утро на кухне. Эти счастливые моменты, окончательно топят мою злость, оставляя только усталость и тоску по нему.

— Если что — звони, пиши, — говорит Алиса пока я расплачиваюсь у стойки. — Номер у тебя есть.

— Договорились, — отвечаю я. — Я не против ещё раз встретиться. Только уже без секретных ингредиентов.

— Не обещаю, — смеётся она и обнимает на прощание.

Квартира встречает меня тишиной и включённым светом на кухне. Марк ещё не спит. Я прохожу дальше, но его нигде нет. Кинув рюкзак на стул, нахожу Марка на балконе. Он сидит на стуле, в домашних штанах, без футболки, волосы слегка растрепаны, а грудь медленно поднимается с каждым вдохом. В одной руке сигарета, на маленьком столике бокал с янтарной жидкостью. Он смотрит в темноту города, но оборачивается сразу, как только слышит моишаги.

— Уже прохладно, простынешь, — говорю тихо, делая шаг к нему. — И ты стал слишком много курить. — Мой взгляд скользит по почти полной пепельнице.

Он усмехается уголком губ, медленно гасит сигарету. Потом встаёт и делает шаг ко мне. Близко. Настолько, что я ощущаю тепло его кожи, смешанное с ароматом дыма и крепкого алкоголя.

— Сегодня… да, — признаётся он. — День такой.

— Не надо, — говорю мягко. — Мне важно, чтобы ты был рядом, а не копался в себе.

Он смотрит на меня внимательно, будто проверяет — изменилось ли что-то между нами и осторожно кладёт ладони мне на талию.

— Я не хотел, чтобы ты узнала последней. Клянусь. Я просто всё время откладывал. Думал, что ещё чуть-чуть, ещё один хороший вечер… а потом скажу.

— А «потом» не наступило, — отвечаю я.

Он кивает. Медленно. Без споров.

— Да. И это моя ошибка. Прости.

Молчание, между нами, снова появляется, но уже другое, не острое. Я опускаю голову ему на грудь, слышу, как ровно и тяжело бьётся сердце. Он выдыхает и обнимает — крепче, чем раньше.

— Я никуда не исчезну, Эми, — говорит он, уткнувшись лбом в мои волосы. — Даже если уеду.

— Знаю. Просто… мне важно было знать, что я внутри твоей жизни, а не где-то сбоку.

— Ты в центре, — шепчет он, касаясь пальцами моего подбородка, заставляя смотреть в глаза. — Понимаешь? Где бы я ни был, что бы ни делал — моя вселенная всегда вращается вокруг тебя. Ты не просто часть моей жизни. Ты и есть моя жизнь. Ты — мой дом, мой покой, мой мир. Без тебя всё теряет смысл. И… я люблю тебя. Сильнее, чем могу объяснить.

Слова звучат негромко, но его голос проникает куда-то очень глубоко, туда, где я прятала свои собственные чувства, боясь признаться в них даже себе. И теперь они вырываются наружу, смешиваясь с дрожью, которая расходится по телу. Сердце несётся вскачь, набатом отдавая в груди. Оно требует, кричит, молит: «не молчи, скажи, ответь ему». Но сказать вслух я не могу. Не сегодня. Не после этой бесконечной череды событий, что выбили землю из-под ног. Хотя правда уже распирает меня изнутри: я люблю его. Люблю до головокружения, до дрожи, до того щемящего чувства, когда перестаёшь принадлежать себе.

Я молча тянусь к его губам. Мягко, почти робко, вкладывая в это движение всё, что не решаюсь сказать. Марк отвечает мгновенно. Нежно, без напора, будто слышит мои мысли. И в этом поцелуе мы договариваемся о чём-то важном, без единого звука.

— Пойдём внутрь, — шепчу я, отстраняясь. — Пока ты действительно не простудился.

Он улыбается — впервые за вечер. Закрывает дверь на балкон и тянется ко мне рукой. Я веду его в кровать и мы, обнявшись засыпаем — без разговоров, без точек и запятых. Слишком вымотанные, чтобы решать что-то важное. И это, пожалуй, было самым правильным решением за тот вечер: оставить всё до утра, когда эмоции перестанут биться о рёбра.

Утром я, как обычно, просыпаюсь раньше Марка. Сначала просто лежу и смотрю на него. Он спит и даже во сне кажется невыносимо красивым. Мягкий свет уже пробивается сквозь легкие занавески, ложится на его лицо, делая черты такими безмятежными, я смотрю на него, и мне хочется остановить время. Просто лежать рядом, слушать его дыхание и знать, что это — моё. Навсегда.

Я медленно выбираюсь из постели и на цыпочках прохожу на кухню. Щелчок конфорки, шипение масла на разогретой сковороде, терпкий запах свежемолотого кофе. Всё это я делаю не потому, что меня так воспитали, а потому что хочется, чтобы он проснулся с ощущением, что всё это, маленький ритуал заботы, тихое напоминание, что ничего не изменилось.

Он появляется на кухне почти без звука, только лёгкий зевок выдаёт пробуждение. Марк останавливается в дверях, босиком, в одних домашних штанах. Свет мягко играет на его плечах и руках, пока он смотрит на стол, где всё аккуратно расставлено, а потом переводит взгляд на меня. Уголки его губ медленно тянутся в улыбку, лёгкую, чуть ленивую, но такую настоящую, что сердце напоминает о себе.

— И чем я заслужил такой завтрак? — спрашивает негромко. — Вчера, кажется, ты была готова метать в меня ножи.

Он делает шаг ближе, осторожно касается рукой моей талии, а потом целует меня в висок, легко и безумно нежно. Я вздрагиваю от неожиданности и закусываю губу, скрывая улыбку.

— Хочу, чтобы ты ел нормальную еду, — отвечаю, не оборачиваясь. — Пока ты ещё здесь.

Он обнимает меня сзади, плотно прижимается, скрепив руки на талии. Я наливаю себе кофе, чувствуя, как его тепло проникает даже через одежду.

— Я буду прилетать каждые выходные, — говорит он мягко. — Если ты позволишь.

— Когда ты уезжаешь? — спрашиваю я, слегка напрягая плечи.

— Пока точно не знаю. Примерно через три недели начнётся подготовка.

Я усмехаюсь, всё ещё чувствуя тепло его груди на спине. Пальцы сжимают кружку чуть сильнее от негодования.

— Потрясающе. Надеюсь, ты не собирался рассказать мне об этом прямо из самолёта.

Он громко вздыхает, прижимает подбородок ближе к моему плечу, и я ощущаю лёгкое движение его рук, забирающихся под мою футболку.

— Всё, перестань злиться. Мы уже выяснили, что я облажался. Больше такого не повторится.

И прежде, чем я успеваю ответить, он наклоняется и легко, почти игриво прикусывает меня за мочку уха. Я вздрагиваю и невольно подпрыгиваю.

— Марк! — возмущаюсь я, но в голосе уже нет прежней жёсткости. — Если ты рассчитываешь отделаться нежностями, то должна предупредить: у тебя получается.

— Отлично. — Я слышу его ехидную улыбку в голосе. — Именно на это я и рассчитывал.

Он забирает у меня чашку с кофе и ставит её на стол, разворачивает меня к себе и почти мгновенно подхватывает меня на плечо. Я вскрикиваю от неожиданности, а потом звонко смеюсь, болтая ногами в воздухе.

— Эй! Вообще-то всё остынет!

— Ничего, — отвечает он уверенно, будто ничто в мире не способно остановить его. — Я в любом случае не останусь голодным… Ты слишком аппетитно выглядишь.

— Ты невыносим, — смеюсь я, переставая дрыгаться.

Мы падаем на постель, и от вчерашней злости не остаётся и следа. Вместо неё остаются только сбитые стоны, разрывающие тишину.

***

Две недели пролетают так быстро, что я почти не успеваю их прожить. Мы цепляемся за время, как за что-то хрупкое: завтраки вместе, короткие поездки, вечера без планов, лишь бы быть рядом. Я даже пару раз прогуливаю пары, что для меня почти преступление. Но сейчас важнее другое.

Я знаю, что он будет приезжать. Понимаю это разумом, принимаю как данность. Но внутри уже растёт другое чувство — упрямое, почти болезненное. Мне его будет мало. Мне будет мало этих коротких выходных, этих двух суток, в которые придётся втиснуть всё. Я буду считать часы до его рейса и минуты до обратного вылета. Мне будет мало его голоса по телефону, видеозвонков и коротких сообщений. Мне будет не хватать его в обычных мелочах — в пустой половине кровати, в его запахе на подушке, в остывшем кофе из-за долгих поцелуев. Катастрофически мало. Так мало, что даже обещанные выходные не смогут заполнить это расстояние.

Наверное, именно поэтому я стараюсь не оставаться с этими мыслями наедине. В один из вечеров к нам приходят Алик с Лесей. Ужин получается душевный и уютный — Алик постоянно шутит, Леся рассказывает что-то про работу, Марк улыбается и внимательно слушает. Все втянуты в разговор, но я замечаю, как Алик смотрит на меня слишком внимательно. Он всегда всё подмечает.

Когда Марк уходит в кладовку за вином, брат наклоняется ближе.

— Эми, — говорит негромко, без привычной иронии. — Это не конец света. Время пролетит быстро, ты даже не заметишь.

— Ты так говоришь, потому что это не ты остаёшься один, — бормочу я поникшим голосом, не переставая крутить вилку в руках. — А вдруг он там встретит кого-то другого?

— Вот только не начинай, — говорит Алик, почти театрально закатывая глаза. — Ты вообще видела, как он на тебя смотрит?

— Как? — спрашиваю поднимая взгляд.

— Как человек, который уже влип, — усмехается Алик. — Причём по уши. И добровольно.

Леся кивает, поддерживая:

— Он рядом с тобой другой, Эми. Это видно даже тем, кто не хочет видеть.

Я немного улыбаюсь, но внутри всё равно остаётся необъяснимое волнение. Страх не поддаётся доводам, он просто живёт во мне. Но на какое-то время слова Алика и правда меня успокаивают. Не до конца, но достаточно, чтобы снова дышать глубже.

Гости расходятся ближе к ночи. Дверь мягко закрывается, и уносит с собой шум вечера, остаёмся только мы, в тёплой, притихшей квартире. Марк собирает тарелки со стола, я загружаю посудомойку. Мы двигаемся рядом, не сталкиваясь, будто давно отрепетировали этот маленький быт.

— Я уже говорил, как сильно я тебя люблю? — шепчет он мне на ухо и разворачивает меня к себе.

Марк так близко, что мир сужается до деталей: тёплый оттенок его карих глаз, лёгкая небритость, губы, к которым хочется тянуться без причины. Я ловлю себя на мысли, что хочу запомнить его именно таким: без костюма, с чуть растрёпанными волосами, с запахом вина и табака на губах, таким, каким его могу видеть только я.

Его пальцы сжимают талию, потом одна рука вдруг скользит в карман. Он достаёт небольшую коробочку. Я напрягаюсь раньше, чем успеваю подумать. Он это замечает и уголок его губ трогает мягкая улыбка.

— Не пугайся. Я не собираюсь делать тебе предложение. Точнее собираюсь когда-нибудь, но не сейчас. И точно не на кухне, пока ты моешь посуду.

Он открывает коробочку. Холодный отблеск белого золота мягко скользит по её поверхности. Цепочка тонкая, изящная, почти невесомая. Камни едва заметно переливаются в приглушённом свете кухни, отражая его мягким сиянием, без вычурности и лишнего блеска.

Марк аккуратно берёт мою руку и застёгивает браслет на запястье. Его пальцы чуть дрожат, движения медленные, сосредоточенные, будто этот момент важнее самого украшения.

— На Cartier я пока не заработал, — говорит он с лёгкой улыбкой и тихой самоиронией. — По крайней мере, не на тот, который был бы достоин тебя. Но я хотел, чтобы у тебя было что-то, что напоминало бы обо мне, когда меня не будет рядом.

— Он идеальный, — шепчу я, не в силах сказать больше. Заворожённая этой красотой, я сжимаю его в объятьях. — Спасибо.

Он наклоняется и нежно целует меня в висок. Гладит меня по спине, целует в макушку, и я чувствую: да, мне будет его не хватать. Да, будет трудно. Но я уже ношу его с собой — не только на запястье, а в сердце. И этого должно быть достаточно, чтобы мы всё преодолели.

***

Осталась неделя. Всего неделя и это осознание висит, между нами, почти физически. Я беру больничный, даже не пытаясь придумать правдоподобную причину для невыхода на работу и учёбу. Марк тоже договорился с отцом — тот уже вернулся из поездки и приняв наше положение заменил его раньше времени.

Мы больше не могли тратить драгоценное время на что-то другое. Телефоны лежат где-то в стороне, иногда вибрируют, но мы почти не смотрим на экран. В этом маленьком бегстве есть что-то детское и отчаянное одновременно, как будто мы решили спрятаться от часов и всех обязательств.

Уже несколько дней я чувствую себя в каком-то лагере для взрослых. Мы просыпаемся поздно, долго не встаём с кровати. Иногда просто лежим молча, переплетя ноги, слушая дыхание друг друга. Потом кто-то из нас вспоминает, что вообще-то надо поесть, и мы бредём на кухню — растрёпанные, но счастливые. Готовим вместе: Марк режет овощи, я жарю омлет, мы постоянно сталкиваемся плечами, смеёмся, целуемся между делом. Включаем старые фильмы, которые он смотрел ещё ребёнком, а я старательно запоминаю моменты, где он смеётся, хмурится или тихо комментирует происходящее на экране.

Мы много занимаемся любовью, но ещё больше — просто касаемся друг друга. Его ладонь на моём животе, когда изучаю правила ПДД. Моя нога, закинутая на него, когда он работает за ноутбуком пару минут — «буквально ответить на письмо». Его поцелуи в мою макушку, проходя мимо, уже стали привычкой.

— Если честно, — говорит он как-то, растянувшись на диване и глядя в потолок, — я столько не валялся с восемнадцати лет. Даже в отпуске у меня всегда была работа.

Я слегка поворачиваюсь к нему, опираясь локтем о его грудь, так что чувствую его тепло и ритм сердца.

— Теперь твоя работа — это я. По крайней мере, на какое-то время.

Он смеётся, уголки губ играют в полумраке, и легко притягивает меня ближе. Я ощущаю его руки на своей спине.

— Такая работа мне очень нравится, — шепчет он в мои губы, — готов работать сутки напролёт.

Мы выходим гулять поздно вечером, когда город уже притих. Покупаем кофе навынос, бродим без цели, держась за руки. Иногда заходим в маленькие магазины, покупая ненужную ерунду. Возвращаемся домой и долго не ложимся спать, будто боимся потратить ночь впустую. Но всё это время где-то на фоне тикает счётчик.

***

Аэропорт живёт своей собственной жизнью: гул голосов, объявления по громкой связи, шум колёсиков по залу. Всё это проходит мимо, равнодушно, не замечая, что у кого-то прямо здесь внутри разворачивается целая жизнь.

Мы замираем в объятиях, будто весь шум аэропорта растворился вокруг, оставив нас в собственном тихом мире. Его грудь прижимается к моей, я ощущаю каждое колебание дыхания, лёгкое тепло губ на своих губах, щетину, которая едва царапает кожу, и почти невесомое покалывание от прикосновения. Мир вокруг живёт, но внутри, только этот момент, полный притяжения и тихого волнения, который хочется растянуть на вечность.

— На следующих выходных я уже приеду, — говорит он уверенно, словно это не обещание, а пункт в расписании, который нельзя пропустить.

— Я буду ждать, — отвечаю и удивляюсь, как спокойно это звучит. Как будто ждать — теперь моя работа.

Он слегка улыбается уголком губ, прикасается лбом к моему.

— Будь послушной девочкой и отвечай на мои звонки.

— Всегда, — отвечаю твёрдо, ведь знаю, что так и будет.

Остаётся совсем немного времени. Сердце стучит так громко, что кажется, слышно его даже сквозь шум аэропорта. И тогда я понимаю: больше не могу молчать.

— Я люблю тебя, — выдыхаю, заглядывая ему в глаза. — Прости, что не говорила раньше. Но я хотела, чтобы ты знал это. Сейчас. Пока ты ещё не ушёл на посадку. Пока я вижу твои глаза… я хочу, чтобы это слово осталось с тобой. Где бы ты ни был.

Слова вырываются легко, но внутри всё горит, будто этот момент решает что-то гораздо большее, чем просто признание. Марк смотрит с такой нежностью, что я чувствую, как его тепло почти физически обволакивает меня.

— Я чувствовал это. Даже когда ты не говорила, я видел в твоих глазах каждое утро. Но теперь, когда ты сказала… — он делает паузу, касаясь моего лица, как резко чужой голос прерывает этот интимный момент.

— Марк Анатольевич, Эмилия Александровна, доброго дня.

Мы одновременно оборачиваемся. Екатерина стоит чуть в стороне с небольшим чемоданом в руках. Даже в аэропорту она безупречно собранная: высоченные каблуки, узкое платье, осанка ровная, взгляд уверенный, будто где-то здесь решаются важные переговоры, о которых мы не имеем ни малейшего представления.

Я смотрю на Марка, и не могу поверить, что она тоже здесь. Он не говорил, что Екатерина поедет с ним. Но мне даже не пришлось ничего спрашивать: он всё понял по моему лицу.

— Она поедет со мной на пару недель. Пока не найду там другого помощника.

Я киваю. Логично. Всё логично. Но внутри что-то сжимается — тихая, резкая пустота, которую невозможно заполнить.

Он тянет меня к себе снова. Крепко, как будто хочет забрать с собой каждый кусочек моего присутствия: запах, тепло, звук дыхания. Целует меня в висок, в щеку, в уголок губ — быстро, почти сдержанно, но от этого боль не становится меньше.

— Люблю тебя, — шепчет тихо, только для меня.

И уходит несколько раз оборачиваясь на меня. А я остаюсь стоять на месте, сжимая ремень рюкзака, пока его фигура не растворяется в потоке. Пока не объявляют о завершении посадки. Пока сердце не начинает биться чуть тише, из упрямства, наверное.

Я выхожу из аэропорта, делаю несколько шагов, вдыхая холодный воздух, который немного приводит мысли в порядок. И вдруг в ладони вибрирует телефон.

Марк: «Уже скучаю.»

Смотрю на экран и вдруг смеюсь — сквозь ком в горле. сразу набирая ответ:

«Я больше»

Отправляю. И впервые за всё утро честно понимаю: мы справимся. Не потому, что пытаюсь себя успокоить, а потому что знаю это.

***

— Мамочка, а почему у всех есть папы, а у меня нет?

Я смотрю вниз — на мальчика с тёмными глазами и упрямой складкой между бровей. Он пугающе похож на меня в детстве. Даже стоит так же, чуть ссутулив плечи.

— Зато у тебя есть замечательный дядя и дедушка, — говорю я, стараясь улыбнуться. Улыбка получается хрупкой, почти прозрачной. Я прячу в ней слёзы, как умею.

— Ты сама виновата, — вдруг раздаётся голос за спиной.

Я резко оборачиваюсь. Марк. Он стоит так спокойно и непринуждённо, будто ничто вокруг не способно его зацепить. А рядом с ним — Катя. Она прижимается к его плечу так естественно, будто всегда там и была. Его рука лежит у неё на талии — привычно, уверенно. Так, как всегда, лежит на моей.

Я хочу крикнуть, спросить, что происходит, но голос застревает где-то глубоко внутри. Открываю рот, но вместо слов выходит тишина.

Рывок.

— Понаедут тут… — бурчит таксист, резко нажимая на тормоз. — Водить научись, козёл.

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Сердце колотится, ладони влажные. За окном — вечерний город, красные огни стоп-сигналов, серый асфальт. Никаких детей. Никакого Марка. Никакой Кати.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. Всего лишь сон. Просто усталость. Слишком много эмоций за последние дни. Но почему-то мне резко захотелось написать Марку:

«Напиши, как долетишь.»

Дом встречает тишиной. Не уютной, а такой пустой, от которой хочется свернутся калачиком и не вставать до самых выходных.

Я закрываю дверь, разуваюсь и на секунду замираю в коридоре, прислушиваясь. Глупая надежда, что он вдруг выйдет из комнаты, скажет, что всё отменилось. Что это была шутка. Что он никуда не улетел. Но, естественно, никто не выходит.

Прохожу в спальню и сменив одежду ложусь на нашу кровать. Утыкаюсь лицом в подушку. Вдыхаю мой любимый запах, его одеколона и он будто держит меня на плаву.

Всего пять дней. Я повторяю это про себя, как мантру. Пять дней — и он снова будет рядом. А пока…Пока нужно жить. Учёба, работа, автошкола, всё то, что я откладывала целую неделю, потому что выбирала его, наваливается разом. Переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок и в этот момент телефон оживает. Я резко подскакиваю и принимаю видеозвонок от Марка.

Он лежит на кровати, подушки сбиты, рубашка расстегнута на пару пуговиц, воротник небрежно откинут. Волосы аккуратно зачёсаны, а тёплый свет гостиничного номера мягко ложится на его лицо, обрисовывая контуры.

— Ну вот, — его уголки губ едва поднимаются. — Долетел.

— Вижу. Ты выглядишь слишком… хорошо для человека, который был в самолёте всего час назад.

— Это обман зрения, — хмыкает он. — На самом деле я безумно устал.

Он приподнимается на локте, смотрит в камеру проверяя — всё ли со мной в порядке, не сломалась ли я за эти несколько часов без него.

— А ты как? — спрашивает, избавляясь от рубашки. — Уже дома?

— Да. — Отвечаю, поджав колени к груди. —Тут так пусто, грустно. И слишком тихо без тебя.

— Знаешь, что самое странное? Я всегда думал, что умею быть один. А теперь лежу в номере, который в два раза больше, чем мне нужно, и думаю, что бы ты сказала про эти подушки… и эти зелёные обои.

— Я бы сказала, что обои ужасны. И что подушки выглядят так, будто на них невозможно уснуть.

— Вот. — усмехается он, закидывая руку за голову. — Именно это я и слышу у себя в голове и не понимаю, как так быстро ты меня приручила.

— Ложись спать, путешественник, — хихикаю я. — У тебя завтра тяжёлый день.

— Только если ты пойдёшь со мной, — он придвигается ближе к камере, и его лицо занимает почти весь экран. Я вижу каждую ресницу, каждую морщинку у глаз. — Положи телефон рядом, чтобы я слышал, как ты дышишь.

Киваю, хотя он может и не заметить этого движения в темноте. Ставлю телефон на подушку, экраном к себе, и ложусь на бок, глядя в его слегка засветившееся лицо.

— Слышно? — шепчу я.

— Да, — его голос становится мягче, почти сонным. — Теперь ложись удобнее. И закрой глаза.

— Ты невыносим, — улыбаюсь я, но послушно прикрываю веки.

— Знаю, — слышу я его тихий смех. — Но ты же меня любишь.

Я молчу. Слушаю, как он дышит в трубку, — и мне кажется, что он рядом.

— Эми, — зовёт он через минуту.

— М-м-м?

— Я тоже тебя люблю. Очень.

Я открываю глаза, смотрю на его лицо в свете экрана — спокойное, уставшее, но такое родное.

— И я тебя люблю, — голос становится тише, почти неслышным. — Очень.

— Доброй ночи. Уже очень скучаю, — на выдохе, он чмокает экран телефона.

— Я сильнее. — Наклоняюсь к экрану, целую его в ответ. — Доброй ночи.

Экран гаснет. Квартира снова наполняется тишиной, но теперь она уже не пустая. В ней есть ожидание и расстояние, которое мы обязательно сократим.

Первые дни после его отъезда я держалась на адреналине. На списках дел, на видеозвонках и сообщениях, которые приходили регулярно и подтверждали, что мы всё ещё любим, мы всё ещё вместе.

Пятница. Аэропорт. Вечер. Всего шаг и я уже бегу к нему. Он ловит меня на автомате, будто другого варианта и не существовало. Прижимает к себе так, словно я — самое ценное, что у него есть.

Выходные всегда проходят слишком быстро. Мы будто пытаемся уместить в сорок восемь часов всё: разговоры, молчание, близость, обычную жизнь. Смеёмся и ссоримся, готовим вместе еду, лежим в постели, глаза в глаза, чувствуя, что время остановилось. А потом снова понедельник. И снова тишина, пустые комнаты, и только память о том, что эти два дня были нашими, целиком и полностью.

Видеозвонки стали нашей рутиной. Поздние, иногда ночные. Я почти засыпала с телефоном в руке, а он продолжал что-то рассказывать, уже тише, чтобы меня не разбудить. Иногда я просыпалась от собственного имени, он проверял, не уснула ли я окончательно.

Он уставал, и это читалось в каждом движении. Держался, улыбался, шутил, будто выдавливал из себя последние силы. У него появился взгляд, когда человек слишком долго живёт в режиме робота. И я не знала, имею ли право добавлять к этому ещё и себя.

Я всё ещё люблю его. Безумно, глубоко, так, что сердце иногда будто вот-вот выскочит из груди. Но чаще я ловила себя на том, что скучаю не только по нему, а по нам, по тем нам, которые существовали каждый день, рядом, без расстояний. И каждый раз, когда он уезжал, оставался этот тихий страх: как долго мы сможем жить на этом расстоянии, не теряя себя?