Глава 13

Глава 13

Марк

Я выхожу из офиса последним. Коридор окутан полумраком, свет приглушён, охранник кивает мне на прощанье и закрывает дверь за спиной. За эти месяцы я стал почти незаменимой фигурой офиса. Я нахожусь здесь больше, чем в отеле, и почти рву на себе волосы от усталости. Галстук давно лежит в кармане, рубашка мятая, голова гудит от цифр, звонков и чужих ожиданий.

Работа здесь идёт слишком быстро: совещания, переговоры, чужие лица, которые я ещё не успел запомнить. Все чего-то ждут от меня — решений, уверенности, быстрых ответов. А я всё чаще ловлю себя на том, что смотрю на часы не потому, что спешу закончить, а потому, что считаю сколько осталось до рейса.

Десять дней. Целых десять дней с Эми. Мысль о ней вытаскивает меня из этого бесконечного «надо». Я устал — по-настоящему, до ломоты в плечах и пустоты в голове. Иногда кажется, что я разрываюсь на две версии себя: тот, кто здесь, и тот, кто всё время там, рядом с ней. И ни один из них не чувствует себя цельным.

Выхожу на улицу, вдыхаю зимний воздух и впервые за день закуриваю сигарету. Дым обжигает горло, возвращая в реальность.

Я могу управлять людьми, вести переговоры, подписывать контракты на миллионы и при этом совершенно не понимать, как правильно прожить разлуку с женщиной, которую люблю. Я не идеален. Я облажался с разговором, с таймингом, с честностью. Я это знаю. И я знаю, что Эми не из тех, кто забывает такие вещи просто потому, что её поцеловали или подарили дорогую безделушку. И именно поэтому я хочу к ней, не исправлять, не заглаживать вину, а просто быть рядом.

Закрываю дверь арендованной машины, сажусь за руль и на секунду просто держу руки на руле, не заводя двигатель. Телефон лежит рядом, кран загорается от её имени.

Эми: «Ты скоро?»

Я улыбаюсь. Усталой, но настоящей улыбкой и отправляю ответное сообщение.

«Выехал. Скоро буду.».

Наконец-то я лечу домой. Пусть временно, пусть ненадолго, но домой. Стаю у стойки регистрации и по-идиотски улыбаюсь, потому что это последний рейс в этом году. И в этом коротком, почти эгоистичном счастье, держаться за предвкушение встречи, я позволяю себе быть не руководителем, не сыном, не человеком с планом, а просто Марком. Парнем, который считает километры до любимой и надеется, что этого хватит, чтобы снова почувствовать себя живым.

Я въезжаю в деревню уже затемно. Фары выхватывают из темноты сугробы, старый забор, знакомый поворот и внутри что-то наконец отпускает. Дорога была длинной, выматывающей, как и последние недели, но мысль о том, что впереди не два дня и не ночь на бегу, а целых десять, держала меня на ходу лучше любого кофе.

Новый год — единственный честный повод исчезнуть из офиса без оглядки. Закрыть ноутбук, отключить рабочий телефон и сказать всем «после праздников». Я этим поводом воспользовался без стыда.

Дом в деревне встретил меня светом в окнах и запахом дыма, настоящего, печного. Снег скрипел под ботинками, мороз кусал щеки, а внутри было то редкое чувство: я на месте. Не в смысле локации, а в смысле жизни.

Меня ждали все. Приехали даже мои родители. Алик с Лесей суетились на кухне, кто-то уже спорил о салатах, кто-то смеялся слишком громко. И первой, конечно, вылетела Джесси, с радостным лаем, виляя хвостом так, будто я самый главный гость в этом доме. Она прыгнула на меня, уткнулась холодным носом в ладони, и я рассмеялся, впервые за долгое время по-настоящему. А потом я увидел Эми.

Она стояла в дверях, в тёплом свитере, с распущенными волосами и этой своей домашней милой улыбкой. Не успел даже разуться, как она уже была рядом. Мы обнялись — крепко, до хруста костей. Я даже на секунду начал переживать, что могу сломать её хрупкое и нежное тело.

Застолье превратилось в живой вихрь смеха и разговоров, все говорили одновременно, поднимали бокалы, перебивали друг друга, и эта энергия витала в воздухе, почти ощутимо. Джесси улеглась у моих ног, время от времени поднимая голову, если кто-то ронял кусочек чего ни будь вкусного. Эми сидела рядом, иногда клала руку мне на колено — коротко, почти незаметно, но этого хватало, чтобы я чувствовал, что мы снова рядом.

— Ну что, — отец посмотрел на нас поверх бокала, прищурился хитрой улыбкой, которую я знаю с детства, — когда свадьба?

Вопрос повис в воздухе ровно на секунду. Эми в этот момент сделала глоток сока, и он самым предательским образом пошёл не туда. Она закашлялась, сок полился из носа, глаза расширились от ужаса. Леська ахнула, Алик расхохотался.

Я встал, протянул ей салфетки, легко постучал рукой по её спине. Я наблюдал, как она краснеет, как пытается поймать дыхание, а внутри у меня было странное, тихое удовлетворение. Не потому что она поперхнулась, а потому что я уже видел в мыслях нашу свадьбу: лето, море, так, чтобы она смеялась и не волновалась ни о чём.

— Какая свадьба, — смеётся Алик, спасая её от внимания. — Ей бы институт закончить.

— Институт — это важно, — кивнул я. — Но одно другому не мешает.

Эми резко перевела взгляд на меня, глаза мгновенно расширились, будто я только что сморозил какую-то ерунду. Она прикусила губу, сдвинула брови, слегка повернувшись ко мне. Я едва заметно улыбнулся и слегка пожал плечами, оставляя ей пространство для принятия моих слов.

Ближе к полуночи, когда куранты начали отбивать последние минуты уходящего года, я держал Эми за руку. Так крепко, как будто, сжав пальцы сильнее, можно ускорить исполнение загаданного.

Моё желание было простым. Чтобы она всегда была рядом. Не в смысле расстояния, а чтобы каждый день мы заново выбирали друг друга. И с каждым днём наши отношения становились только крепче.

Я наклонился и поцеловал её в висок. Почувствовал тепло её кожи, лёгкий аромат волос, как она едва заметно сжала мою ладонь в ответ. И именно сейчас, я понимаю, это то, ради чего можно терпеть усталость, расстояния, сложности, даже если это всё невыносимо выматывает.

Телефон завибрировал в кармане. Сообщение. Я машинально посмотрел.

Екатерина: «С Новым годом, любимый начальник!»

Сообщение вспыхнуло, и я краем глаза увидел, как Эми это заметила. Быстро коротко ответил и убрал телефон в карман. Я не пытался спрятать экран, не стал уходить куда-то, чтобы ответить. Мне нечего скрывать. Но её ревность я почувствовал без слов. Тихий цок языком, почти неслышный, и едва уловимое напряжение в её плечах, сказало всё за себя

В тишине ночи стало отчётливо слышно, как в камине потрескивают дрова, негромко, с редкими вспышками искр. У двери, свернувшись плотным клубком, посапывает Джесси. Иногда она тихо поскуливает, вздрагивает во сне и снова успокаивается, продолжая сторожить дом даже с закрытыми глазами.

Все разошлись по комнатам, и только мы с Эми не спим, оставшись наконец-то наедине. Она стоит у окна, с кружкой чая в руках и от неё поднимается тонкая струйка пара. Огни переливаются на её коже золотыми бликами, ложатся на ключицы, на изгиб шеи, и в этом мерцающем свете она кажется безумно хрупкой. Свет гирлянды делает её волшебной, почти нереальной.

— Знаешь… — говорю я тихо, подходя ближе. — Ты за столом так напряглась, что я уже решил — сейчас исчезнешь через чёрный ход.

Она медленно оборачивается. Взгляд строгий, почти возмущённый, но в глубине глаз вспыхивает искра.

— Я не напряглась, — отвечает она, чуть вздёрнув подбородок. — Просто… это было неожиданно.

— Конечно, — усмехаюсь негромко. — Вопрос про свадьбу напугал так, будто тебя собираются выдать замуж прямо за этим столом.

Она фыркает, закатывает глаза, но уголки губ предательски дрожат.

— Не напугал. Я просто… не думала об этом всерьёз.

Я медленно тянусь к её рукам, осторожно забираю кружку, наши пальцы на секунду соприкасаются. Ставлю её на подоконник, не отводя взгляда.

— Врёшь. Уверен, ты просто не была готова услышать это вслух. Хотя наверняка в голове уже не раз примеряла платье.

Я подхожу вплотную, и расстояние между нами исчезает. Руки сами находят её талию, скользят ниже и смыкаются на пояснице. Она делает вид, что хочет возразить, но её попытка выглядит неуверенно.

— Я не собираюсь тащить тебя под венец завтра, — добавляю с иронией. — Или послезавтра. И даже весной.

— Спасибо, успокоил, — бормочет она.

Я улыбаюсь, провожу большим пальцем по её щеке, задерживаюсь на линии скулы. Свет гирлянды отражается в её глазах золотыми точками.

— Просто знай, — говорю уже серьёзнее, тише, — однажды это произойдёт. И тогда тебе придётся дать мне ответ.

Она замирает. И на секунду мне кажется, что сейчас она опять испугается. Но вместо этого она прижимается ещё ближе. Ладони скользят по моей спине, цепляются крепче. Она касается моих губ, глубоко, медленно, по-настоящему. Без свидетелей, без неловкости, без оглядки на шаги за стеной. Я чувствую, как она сначала сдерживается, прижимается осторожно…а потом срывается на мои губы, как в последний раз.

Я не успеваю уследить, как мы оказываемся на диване. Эми на моих коленях, её волосы падают на мою грудь, пальцы скользят по спине, лёгкое дрожание в руках выдает напряжение и азарт одновременно. Я мягко удерживаю её, не давая страсти вынести нас за пределы контроля, слишком много искушения, чтобы быть пойманными прямо в гостиной её родителей.

— Если нас сейчас поймают, — усмехаюсь я, почти касаясь лбом её лба, — придётся жениться на тебе в ближайшие дни, как порядочному человеку.

Она тихо смеётся, сползая с моих колен на диван, волосы рассыпаются по подушкам, лёгкая улыбка играет на губах.

— Я не дамся так просто, — шепчет она, и в голосе слышна смесь вызова.

— Я на это и не рассчитывал, — моя рука скользит по её плечу, останавливаясь на запястье. — Мне даже нравится, когда ты сопротивляешься. Это веселит.

Мы пробыли в деревне ещё два дня и этого оказалось достаточно нам обоим. Не потому, что там плохо. Наоборот. Слишком хорошо… и слишком подконтрольно. Родители, родственники, соседи, каждый считал своим долгом заглянуть, уточнить, прокомментировать. Мы даже спали в разных домах, как образцово-показательная пара, которая до свадьбы ходит только за ручки.

В день отъезда я как раз складывал вещи в машину, когда ко мне подошла Лизка. Она в очередной раз нарушала личные границы с видом человека, который уверен, что ему всё позволено. Чересчур близко, чересчур ласково, чересчур наиграно.

— Ну что, Марк, — протянула она, кокетливо склонив голову к плечу. — Уезжаешь опять? А я уж думала, ты наконец решил остаться. Прогулялись бы немного.

Я уже собирался ответить что-то нейтральное, максимально безопасное, когда почувствовал, как меня аккуратно, но решительно перехватывают. Эми появилась из ниоткуда, демонстративно поцеловала меня в щёку и встала рядом, натянув хитрую улыбку.

— Милый, я готова, — сказала она, хлопая ресницами. — Поехали.

Едва я успеваю открыть рот, как она подхватывает меня под локоть и увлекает за собой. Я даже не пытаюсь сопротивляться — это бесполезно.

Лизка замерла. В буквальном смысле. Глаза округлились так, будто она пропустила пару серий сериала и сейчас пытается понять сюжет.

— А… — начала она, но на этом её словарный запас закончился.

— Пошли уже, — повторила Эми, прижимаясь чуть сильнее. — Закину сумку в салон, а то ты опять будешь слишком долго возиться с багажником.

Мы уже почти сели в машину, и я краем глаза заметил, как Лиза, так и осталась стоять с открытым ртом, явно пересобирая реальность.

— Это было… эффектно, — не удержался я от ответа, уже в салоне авто.

— Что именно? — уточнила Эми, щёлкнув ремнём и аккуратно убирая волосы с плеча.

— Всё, — усмехнулся я, заводя двигатель. — Особенно «милый».

— Мне просто нравится тебя так называть, — она пожала плечами, слишком невинно для человека, который только что устроил маленький спектакль.

— Угу, — я бросил на неё косой взгляд. — Ты сейчас территорию метила, Эми.

— Что? — она резко повернулась ко мне, брови взлетели вверх. — Я вообще ничего не делала.

— Конечно, — киваю. — Совсем нет. Абсолютно случайно поцеловала меня именно в тот момент, когда рядом стояла женщина с намерениями.

— Это совпадение, — фыркнула она. — И совсем не то, на что ты намекаешь.

— Разумеется. В следующий раз буду знать: если вдруг захочешь кого-нибудь грохнуть — это будет выглядеть так же мило.

— Не преувеличивай, — она отвернулась к окну, но в отражении стекла я всё равно поймал её улыбку — быструю, самодовольную. — Я просто напомнила, что ты занят. Вежливо.

— Ага, — усмехаюсь, переводя взгляд с дороги на неё и обратно. — С поцелуем, заявлением прав и контрольным «милый». Максимально деликатно. Даже не пытайся убедить меня, что это была не ревность.

— Я и не собираюсь. Потому что это была не она.

Я бросил на неё взгляд — упрямый профиль, приподнятый подбородок и подумал, что мне определённо нравится эта версия Эми. Та, которая неожиданно целует, ставит точки и уезжает, не оглядываясь.

— У меня для тебя сюрприз, — сообщаю я как бы между делом, не отрывая взгляда от дороги.

— Какой? — Эми приподнимает бровь, уже заранее настороженная. Этот взгляд я знаю.

— Я снял нам загородный домик. На пару дней. Бассейн, сауна, камин, мы вдвоем…

— Это было не обязательно, — она тянет слова, будто примеряет их на вкус.

— Ты совсем не ценишь мои старания, — вздыхаю с показной обидой.

— Ценю. Очень, правда, — она улыбается, потом вдруг хмурится. — Но у меня даже купальника с собой нет.

— Он тебе не пригодится, — бросаю на неё короткий взгляд и кладу свободную руку ей на бедро. — Мы будем там только вдвоём.

— Марк, — протягивает она, но в голосе уже больше смеха, чем возмущения. — Ты невозможен.

В этот момент на приборной панели пиликает телефон. Сообщение от Кати. Рабочее, по крайней мере, на первый взгляд. Я читаю мельком и отвечаю коротко, по делу, не задумываясь о формулировках. Телефон так и остаётся лежать экраном вверх.

— Рабочие вопросы? — спрашивает она слишком невинно.

— Угу, — киваю. — Мир не останавливается, даже если у меня мини-отпуск.

— Жаль, — тянет она.

— Не переживай. На несколько дней я буду целиком и полностью твой.

Домик оказался лучше, чем на фото. Банные халаты сложены ровными стопками, огонь уже потрескивает в камине, а за панорамным стеклом — снег по колено. Эми ходит по комнатам, разглядывает каждую деталь, будто пытается убедиться, что всё это реально.

Я не удерживаюсь, подхожу сзади, ловлю её за талию и притягиваю к себе.

— Ну что? — шепчу ей в шею, чувствуя тёплый запах кожи и морозного воздуха, который она принесла с собой. — Одобряешь выбор простого смертного?

— Может быть, — отвечает она с видом эксперта, хотя щёки уже выдают. — Проверка ещё не закончена.

— Я могу ускорить процесс, — я резко разворачиваю её к себе, буквально впиваясь взглядом в её растерянное лицо, и в следующее мгновение мои губы врезаются в её. Жестко. Властно.

Это была не просьба, не мольба — приказ, которому ее тело подчинилось мгновенно, прежде чем разум успел придумать оправдания. Но она засмеялась. Легко, дразняще, словно я попал в расставленную ловушку. Ее ладони уперлись в мою грудь, толкая прочь, настолько, чтобы сохранить иллюзию сопротивления. Она не хотела останавливаться. Она хотела играть. В эту старую, как мир, игру в неприступность, от которой у меня сносило крышу каждый раз.

Уже потянулся к ней снова, готовый стереть эту глупую улыбку новым поцелуем, когда... Когда в очередной раз зазвонил телефон.

Я закатил глаза к потолку, чувствуя, как где-то внутри закипает глухое раздражение. Эми мгновенно напряглась в моих руках, все её расслабленное кокетство исчезло, сменившись настороженностью хищника, почуявшего угрозу. Взгляд упал на экран. Катя.

— Одну секунду, — мой голос прозвучал хрипло, и я откашлялся, прежде чем добавить: — Рабочий вопрос.

Я видел, как изменилось ее лицо. Как погас смех в глазах, сменившись ледяной вежливостью, за которой скрывалась буря.

— Да, Кать? Слушаю.

Она тараторила про документы, горящие сроки, какие-то несогласованные подписи. Я слушал вполуха, не сводя глаз с Эми, которая стояла в двух шагах, скрестив руки на груди.

— Марк Анатольевич, ну вы же без меня опять всё перепутаете, — донеслось из динамика с привычной Катиной интонацией — смесь заботы и легкого превосходства.

Я коротко хмыкнул. Не над ней, над ситуацией в целом. Над тем, что Катя вечно драматизирует, раздувая из обычных сложностей, настоящие вселенские катастрофы.

В моем смехе проскользнуло что-то, чего быть не должно. Какая-то чертова фамильярность, словно мы с Катей не просто коллеги, а старые друзья, понимающие друг друга с полуслова. Для стороннего наблюдателя, а Эми сейчас была именно им, это прозвучало как предательство.

Она отдёрнула руку, которую я машинально продолжал сжимать и без единого слова, просто высвободилась и исчезла из комнаты.

Чёрт. В груди кольнуло знакомым чувством, смесь досады и злости на самого себя. На то, что вовремя не сбросил звонок. На то, что позволил Кате снова вклиниться, между нами.

— Кать, всё подождёт до завтра. Пожалуйста не звони мне сегодня больше, — отрезал я жестче, чем следовало, и нажал отбой, даже не дожидаясь ответа.

Я нашел Эми на веранде. Морозный воздух обжег горло, стоило перешагнуть порог. А она стояла в самом центре этого холода, будто не замечая его. Куталась в большой мягкий свитер. Ветер играл выбившейся прядью волос, она теребила шерстяной край у горла, и смотрела в темноту сада немигающим взглядом. Туда, где заснеженные ветки сливались с белесым небом в сплошную морозную дымку.

Я оперся плечом о дверной косяк, наблюдая за ней пару секунд. Спина прямая, даже под толстой вязкой свитера видно напряжение. Руки она прижимает к груди, словно греется или защищается. Только губы чуть подрагивают. То ли от мороза, то ли от того, что сейчас творится у нее внутри.

— Ты стала подозрительно ревнивой, — мой голос ворвался в тишину, и я попытаюсь вложить в него шутливые нотки. Легкие. Почти невесомые.

Она обернулась. Этот взгляд я запомню надолго. Уязвимый и острый одновременно, как лезвие. В ее глазах плескалось что-то такое, отчего внутри все перевернулось.

— Я почувствовала себя лишней, — тихо произнесла она, почти беззвучно. И эти слова ударили сильнее любого крика, любого упрека, любых обвинений, которые она могла бы бросить мне в лицо.

Я отлепился от косяка и шагнул к ней. Остановился вплотную, закрывая собой от ветра, от холода, от всего мира, который посмел заставить ее почувствовать себя чужой в моей жизни.

— Эми, посмотри на меня, — попросил я тихо, но твердо.

Она подняла глаза. Длинные ресницы дрожали, в уголках блестело то, чему я не позволю пролиться. Мне стало слишком тесно в собственной груди, сердце билось где-то в горле, пульсировало в висках, гулко отдавало в кончиках пальцев.

— Ты — не лишняя, — каждое слово я произносил медленно, вкладывая в него всю доступную мне сейчас убедительность. — Ты — причина, по которой я хочу все это успевать. Пахать на работе. Разбираться с документами. Решать чужие проблемы, чтобы приезжать к тебе. Чтобы быть рядом. Чтобы возвращаться домой, где ждешь ты.

Она сглотнула — я видел, как она сильно прикусила губу, как побелели костяшки сжатых на предплечьях пальцев. Еще немного — и слезы сорвутся.

— И да, — добавляю мягко, касаясь кончика ее носа своим, — если понадобится, я готов дурить. Писать твое имя на снегу... ну, или на замерзшем стекле. Петь под окнами, хотя медведь наступил на оба уха. В конце концов, даже перестать отвечать на Катины звонки.

Она фыркает. Маленький, упрямый смешок, но этого достаточно, чтобы ледник между нами растаял.

Я наклоняюсь и касаюсь её губ, теперь без спешки, без той первой дикой страсти, что толкала нас друг к другу пару минут назад. Морозная свежесть на ее губах превращаясь в до боли знакомую сладость, что я узнал бы с закрытыми глазами.

— Это был последний звонок, — шепчу я, почти не отрываясь от ее губ. — Обещаю.

— Проверю, — выдыхает она в ответ и легко прикусывает мою нижнюю губу.

Мои руки скользят под свитер, сначала робко, потом смелее, находя обжигающе холодную кожу. Эми вздрагивает, но вместо того, чтобы отстраниться, вцепляется в капюшон моей толстовки и тянет за собой внутрь дома.

Я почти спотыкаюсь о порог, потому что совсем не смотрю под ноги. Потому что слишком сосредоточен на ее дыхании — сбивчивом, горячем. На том, как ее пальцы комкают мягкую ткань на моей груди. На том, как она сама подается навстречу, стирая последние миллиметры, между нами.

Тепло дома окутывает нас резко, контрастно после ночного холода. Но я почти не замечаю его. Всё, что мне нужно, — это тепло её тела. Оно идет волнами, плавит остатки льда в груди, разбегается мурашками по позвоночнику.

— Проверишь? — переспрашиваю я, притягивая ее ближе — настолько, что, кажется, мы становимся одним целым. Мой голос звучит хрипло, низко, обещающе. — Проверяй всё, что хочешь. Я весь твой.

Она улыбается уже уверенно, без тревоги, что пряталась в уголках губ каких-то пять минут назад. Ее пальцы скользят по моей шее, легкие, теплые, дразнящие. И от этого простого жеста, у меня внутри словно разряд проходит.

— Мне нравится новая версия тебя, — говорит она тихо, с хрипотцой, от которой у меня внутри все переворачивается. — Та, что не делает вид, что всё под контролем.

— Рядом с тобой, ничего не под контролем, — выдыхаю я, не отрывая от неё взгляда. — Каждый раз я борюсь с желанием всё бросить и прилететь к тебе первым же рейсом. Особенно когда ты начинаешь грустить из-за меня.

Я тянусь к ней снова, не торопясь, смакуя эту невозможную роскошь — не красть поцелуи, а пить их медленно, до дна. Наши губы встречаются, и я чувствую, как ее смех еще вибрирует где-то внутри. А потом он затихает, тонет в моем дыхании, уступая место чему-то гораздо более глубокому. Более опасному. Она выдыхает мне в рот и этот выдох становится моим вдохом.

Мы падаем на широкий диван, не разрывая объятий. Где-то на периферии сознания отмечаю, что она первая тянет меня вниз, что ее пальцы уже не просто касаются, а впиваются в плечи, притягивают, не отпускают.

Я провожу ладонью вверх по ее спине — забираясь под ткань свитера, по горячей коже, чувствуя, как её тело выгибается навстречу. Она прижимается еще ближе, словно хочет раствориться во мне.

— Я так скучал по тебе, — шепчу я, утыкаясь носом в её волосы. — Каждую минуту. Даже когда спал, я искал тебя во сне.

Она задерживает дыхание на секунду, а потом её пальцы впиваются в мои плечи сильнее.

— Скажи ещё, — просит она хрипло, и в голосе — мольба. — Пожалуйста.

Я хватаю край её свитера, медленно тяну вверх, не отрывая от неё взгляда. Её глаза темнеют, когда она смотрит на меня.

— Скучал, — повторяю я, наклоняясь к её шее, целуя то место, где бьётся пульс. — Так, что сердце разрывалось. Думал, сойду с ума, когда увижу тебя.

Она запрокидывает голову, и я слышу, как она тихо стонет, когда мои губы находят её ключицу.

— Докажи, — шепчет она с вызовом, стаскивая с меня толстовку.

Я смотрю на неё — полуобнажённую, с припухшими губами, с глазами, в которых горит огонь. Мои руки скользят по её бёдрам, притягивают ближе. Расстёгиваю её джинсы, стаскиваю вместе с бельём — быстро, почти грубо. Она помогает мне, приподнимая бёдра, и через секунду её одежда летит на пол. Она остаётся передо мной — обнажённая, желанная, вся моя.

Потом я резко разворачиваю её, прижимаю к себе спиной, толкаю вниз. Она опускается на колени, опираясь руками на диван, и я слышу, как она стонет от нетерпения.

— Грубый, — шепчет она, но в голосе — удовольствие.

— Ты сама хотела доказательств, — отвечаю я низко.

Я достаю презерватив, надеваю и вхожу в неё — резко, глубоко, без подготовки. Она выгибается, вскрикивает, и я чувствую, как её тело дрожит.

— Это… то, что ты хотела? — шепчу я, начиная двигаться.

— Да… да… — только и может выдохнуть она, и я теряю счёт времени, отдаваясь этому ритму, её стонам, её телу, которое движется в такт моему.

Я не помню, как мы добрались до спальни. Вспоминаю только, как она смеялась, когда я подхватил её на руки, как упали на постель, сплетённые в одно целое. А потом — темнота. Сон среди запаха её кожи и горячего дыхания, затихающего где-то у моего плеча. Я провалился в него, как в тёплый омут, даже не заметив, как отключился.

Просыпаться первым это не мой конёк. Обычно Эми просыпается раньше и любит будить меня поцелуями или просто смотреть, пока я сплю. Говорит, что в такие моменты я выгляжу беззащитным. Не знаю, правда ли это, но сегодня на удивление она всё ещё спит на мне. В прямом смысле — на мне. Всей своей тёплой, расслабленной, бессовестно растрёпанной тушкой. Волосы оккупировали подушку, мою шею, мой рот, кажется, они везде. Я аккуратно выдуваю непослушную прядь и замираю, потому что ресницы... Чёрт, какие они красивые. Длинные, тёмные, они взлетают и опускаются в ритме сна, и я вдруг остро осознаю, как мне этого не хватало. И это так оглушительно, что хочется разбудить её поцелуем. Но я терплю. Потому что это зрелище стоит всех утренних неудобств.

Осторожно, миллиметр за миллиметром, выбираюсь из-под ее руки. Двигаюсь как сапер, любое неверное движение, любой скрип пружины, и операция провалена. Она вздыхает во сне, переворачивается на бок, и я замираю, считая удары пульса. Укрываю ее одеялом, поправляю край, хотя она все равно скинет через пять минут, и тихо выхожу в коридор.

План простой: каша, тосты, кофе, завтрак на пять звезд. Реальность: каша убежала, тосты сгорели, кофе — подозрительно тёмный, как моя совесть, когда я думаю, что умею готовить.

— Отлично. Просто прекрасное начало дня, — бурчу я себе под нос, разглядывая кухонный апокалипсис.

Открываю окно, морозный воздух врывается внутрь. Холод отрезвляет, разгоняет дым, но лучше не становится.

— Ты воюешь с едой или пытаешься её убить? — раздается за спиной.

Голос сонный, хриплый, но ехидный, даже спросонья она не теряет своего очарования.

Я оборачиваюсь. Эми стоит в дверях. В моей футболке. Которая ей велика размера на три, сползает с плеча и заканчивается где-то в районе середины бедра. Большие футболки на ней, отдельный вид искусства. Искусство, совершенно несовместимое с моей способностью связно мыслить, когда я вижу её такой.

— Это... — я делаю неопределенный жест в сторону дымящихся тостов, — творческий эксперимент.

Она подходит ближе, встает рядом, прижимается сбоку и оценивающе окидывает взглядом поле боя.

— Эксперимент провалился, — выносит вердикт.

— Согласен. Но, между прочим, я хотел тебя удивить.

Она поворачивается ко мне, и в глазах пляшут чертики.

— Удалось. — уголки ее губ дергаются. — Я удивлена, что ты не спалил целый дом.

Эми встаёт на носочки, её пальцы касаются моих плеч для равновесия, и она целует меня в щеку — так быстро, что я едва успеваю ощутить мягкость её губ.

— Подвинься. Я спасу ситуацию.

Она тянется к плите, но я перехватываю ее за талию раньше, чем она успевает сделать шаг. Притягиваю обратно к себе, подальше от кухонного хаоса.

— Эй, подожди. В этом доме есть правило.

— И какое же? — она удивлённо смотрит на меня.

— Тот, кто проснулся первым, — я делаю театральную паузу, — имеет право на кухонный хаос. А тот, кто проспал, не вмешивается, а только восхищается.

Она смеётся, запрокидывая голову, и я чувствую, как её смех вибрирует где-то в моей груди.

— Это самое дурацкое правило, которое я слышала, — заявляет она, но не пытается вырваться.

— Зато эффективное, — парирую я. — Ты уже не лезешь к плите.

— Потому что ты меня держишь, — она прищуривается. — Это нечестно.

— А кто говорил про честность? Это дом правил, которые придумываю я.

— И что мне теперь делать? — шепчет она, глядя на меня из-под ресниц.

— Восхищаться, — говорю я, наклоняясь к её губам, но не целуя. — И ждать.

— Ждать? — её голос становится ниже.

— Пока я не придумаю, как компенсировать тебе этот проваленный завтрак.

Она усмехается, проводит пальцами по моей щеке.

— У тебя есть несколько секунд, — шепчет она, и в её глазах пляшут искры.

— Тогда новое правило, — говорю я, касаясь губами её лба. — За каждый сгоревший тост — один поцелуй.

— А если их целая гора? — её голос становится мурлыкающим.

— Значит… — я зарываюсь пальцами в растрепанные волосы, тяну ближе, — будем целоваться долго.

Она смеется звонко, не разрывая зрительного контакта, а потом обнимает за шею.

— Ты неисправим, — выдыхает она мне в губы.

— А ты самая очаровательная, — целую её в кончик носа.

Она собирается что-то сказать. Я вижу это по тому, как меняется выражение лица, как губы приоткрываются, как в глазах появляется что-то важное, сокровенное…Но её прерывает мой жужжащий телефон.

Мы оба смотрим на него. И там светится имя, которое мы меньше всего хотели бы видеть: Катя.

— Не бери, — она накрывает мою руку своей, не давая мне даже потянуться к телефону. — Пожалуйста.

— Даже не думал брать, — нажимаю отбой и касаюсь её щеки. — Продолжай. Что ты хотела сказать?

Она краснеет, опускает глаза, но я мягко поднимаю её лицо за подбородок.

— Ничего важного, — шепчет она, и я чувствую, что врёт.

— Эми…

— Потом, — перебивает она, касаясь губами моих губ. — Давай лучше завтракать тем, что у нас есть.

— То есть друг другом?

Она качает головой, закатывает глаза, делает вид, что я безнадёжен, но улыбается. А потом сама тянется ко мне, и мы выпадаем из времени на целые сутки, существуя в каком-то собственном измерении, где не работают будильники, нет срочных звонков, а слово «надо» теряет всякий смысл.

Эми, ворча, что я безнадежный кулинар, всё-таки колдовала у плиты, быстро, ловко, будто всю жизнь только и делала, что спасала чужие кулинарные провалы.

Когда пришла очередь бассейна, Эми замоталась в полотенце так плотно, будто я ничего под ним не видел. Край зажат под мышкой, второй рукой она придерживает ткань на груди и смотрит на меня с плохо скрываемым вызовом.

Я стою у чуть поодаль от неё, наблюдаю за этим спектаклем и чувствую, как внутри разрастается предвкушение. Она же знает. Прекрасно знает, что никакое полотенце ее не спасет.

— Долго ты будешь разглядывать бассейн и строить из себя непреступную даму? — лениво спрашиваю, опираясь плечом о колонну.

— Пока не удостоверюсь, что ты ведешь себя прилично, — парирует она, но глаза выдают. В них уже плещутся чёртики, дразнящие меня ещё больше.

— Хорошо, — я скрещиваю руки на груди. — Но предупреждаю: если ты не скинешь его сама, мне придётся подойти тебе помочь.

Она закатывает глаза, делает шаг к воде и полотенце медленно скользит, обнажая её тело. Она входит в воду — грациозно, не обращая внимания на мой взгляд, который сейчас, наверное, прожигает в ней дыру. Вода смыкается вокруг ее бедер, талии, груди, скрывая от меня это совершенство, и я сжимаю челюсть, чтобы не броситься за ней прямо сейчас.

Она плывёт, ныряет, выныривает, отбрасывает мокрые волосы и смеётся — явно надо мной, хотя демонстративно делает вид, что не замечает меня. Я для неё как часть бассейна, как бортик, не более.

Я терпеливо смотрю. Даю минуту. Вторую. Третью — щедрость небывалая. Она плещется, переворачивается на спину, закрывает глаза, подставляя лицо мягкому свету, льющимся из окон под потолком. Вода ласкает ее грудь, касается сосков, и я вижу, как они твердеют. От воды ли? Или от того, что она чувствует мой взгляд?

Терпение лопается. Я срываюсь с места, ныряю в воду и всплываю прямо за ее спиной, обхватываю за талию, прижимаю к себе. Она вздрагивает, вскрикивает, скорее для вида, потому что тело уже выгнулось навстречу.

— Ты…у тебя есть совесть? — выдыхает она, запрокидывая голову мне на плечо.

— Я же обещал, что купальник не понадобится, — шепчу я ей в мокрое плечо, и мои губы скользят по её шее.

Она вздрагивает, когда я целую её за ухом. Она стонет, когда мои ладони скользят по её животу, сжимая напряжённые соски. Я отступаю назад, пока спиной не упираюсь в прохладный кафель бортика. Она прижимается всё ближе, следуя за мной, и я тяну её за собой, не давая ни миллиметра свободы.

Разворачиваю её к себе, ловлю её губы — жадно, требовательно, с лёгким укусом, заставляя запрокинуть голову ещё выше. Она оказывается сверху, её пальцы в моих волосах, её дыхание смешивается с моим.

— Смотри на меня, — шепчу я почти приказом, когда медленно вхожу в неё. — Я хочу видеть твои глаза.

Она открывает их — и я вижу тот же шторм, что бушует вокруг нас. Зрачки расширены, дыхание рваное. Ее пальцы впиваются мне в плечи, оставляя следы на коже. Дыхание сбивается, переходит в стоны, в мое имя, разбитое на слоги, в тихие всхлипы. Вода ходит ходуном, переливается через край, тяжелыми каплями падает на пол, разбиваясь о плитку.

— Еще, — выдыхает она мне в губы. — Не останавливайся.

Что-то внутри срывается, выпуская наружу зверя. Я не даю ей опомниться. Резко разворачиваю её к прохладной плитке, прижимаю грудью к кафелю, одной рукой фиксирую за талию, второй придерживаю за затылок, чтобы не ударилась. Ее ладони упираются в мокрый мрамор, пальцы скользят по гладкой поверхности, ищут опору. Она вскрикивает от неожиданности, но тут же стонет, когда я вхожу в неё снова, чувствуя, как дрожит каждая клетка ее тела.

— Помнишь, ты спрашивала про совесть? — мой голос низкий, хриплый. —Так вот: сейчас её нет. Совсем.

Она пытается что-то сказать, но я не даю — углубляю движение, и её слова тонут в новом вскрике. Чувствую, как она приближается к пику — по тому, как её дыхание сбивается, как её мышцы напрягаются, как она шепчет моё имя снова и снова. Я знаю это тело так же хорошо, как свое, и веду его к краю без жалости, пока она не начинает умолять. Без слов. Только движением бедер навстречу.

И когда она ломается — вся, без остатка, — я ловлю её обмякшее тело, прижимаю к себе, не давая сползти. Её пальцы судорожно сжимают край бортика, костяшки белеют. Её тело трепещет в моих руках, и я чувствую, как она сжимается вокруг меня, как волна наслаждения накрывает нас обоих. Я следую за ней, отпуская контроль, позволяя себе утонуть в этом мгновении, уткнувшись лицом в её мокрые волосы, слыша её прерывистое дыхание.

Я не двигаюсь, только держу её, чувствуя, как её сердце постепенно замедляется. Вода успокаивается, больше не бьется о бортик истерикой, лишь тихо плещется где-то на периферии. Она кладет голову мне на грудь, тяжело дыша. Ее пальцы чертят узоры на моей мокрой коже — бессознательно, успокаивающе. Но всему приходит конец. Даже этим суткам, выпавшим из времени. Мы собираем вещи, гасим свет, закрываем дом. Реальность ждет за порогом — безжалостная, неумолимая и мы не можем больше откладывать её приход.

Обратная дорога тянулась сквозь зимние поля, укутанные сумерками. Эми боролась со сном первые полчаса — кивала, терла глаза, пыталась поддерживать разговор. А потом сдалась. Просто выключилась, уронив голову на стекло, и провалилась в сон.

Эти двое суток вымотали нас обоих. Хорошо вымотали.

— Эми, — позвал я тихо, касаясь пальцами ее щеки. — Приехали.

Она нахмурилась во сне. Поморщилась так, будто кто-то нагло, без спроса украл самый лучший сон, не дав досмотреть до конца.

— М-м-м? — выдохнула она, не открывая глаз.

— Мы приехали, — повторил я, убирая прядь волос с ее лица. — Давай, просыпайся.

— Скажи, это был сон? — пробормотала она хрипло, утыкаясь носом в воротник своей куртки. — Если да, тогда не буди меня.

Я усмехнулся, заправляя за ухо еще одну выбившуюся прядь.

— Нет, милая. Не сон.

— Точно? — Она приоткрыла один глаз, подозрительно щурясь. — А то у меня сейчас во сне... — она зевнула, прикрывая рот ладошкой, — ...тоже ты был.

Я не выдержал — рассмеялся тихо, чтобы не распугать последние остатки ее сна.

— Значит, я теперь везде. И в реальности, и в снах. Придется терпеть.

— Придётся, — она уже снова закрыла глаза, но на губах застыла довольная улыбка. — Но я не жалуюсь.

После холодного ветра и долгой дороги квартира кажется раем. Всё, чего я хочу — завалиться на кровать и прижать Эми к себе, но она ускользает в ванну, из которой уже доносится шум воды. Я прохожу на кухню, включаю чайник, достаю из шкафа наши кружки. Мою большую и её, с отбитым краем, которую она всё собирается выкинуть, но каждый раз тянется именно к ней.

Телефон вибрирует в кармане.

Екатерина: «Марк Анатольевич, уточните по проекту… У вас в ноутбуке нужные файлы. Скиньте, пожалуйста, сегодня, чтобы утром не дергать.»

Я читаю сообщение раз. Два. Три. Смотрю на эти ровные строчки, на это вечное «сегодня, чтобы утром не дергать», и чувствую, как внутри закипает глухое раздражение. Катя лезет в дом. В мою кухню. В мои редкие минуты покоя.

— Чай готов? — слышу за спиной.

Я закрываю сообщение слишком быстро — словно мне есть, что скрывать. Но на самом деле я в очередной раз не хочу расстраивать её.

— Почти, — отвечаю легко. Даже слишком.

Эми проходит мимо, и я кожей чувствую её взгляд. Внимательный. Изучающий. Останавливается напротив меня, опирается рукой о столешницу. Мокрая прядь прилипла к щеке, на шее блестят капли воды.

— Опять она?

— Никакой работы, — говорю я. Себе. Ей. Этому дурацкому телефону, который лежит на столе чёрным напоминанием о внешнем мире.

— Как скажешь, — бросает она с деланным равнодушием, отворачиваясь.

— Ужин? — она кивает на холодильник, делая вид, что переключилась. — Могу что-нибудь придумать. Там вроде были макароны, овощи…

— Нет, — перебиваю мягко. — Никаких кастрюль. Никакой готовки. Только ты и я.

Тянусь за телефоном, открываю доставку. Заказываю её любимую гавайскую и классическую пепперони для себя.

Он не напоминает о себе какое-то время. Пять минут. Десять. Час. И вдруг — знакомая вибрация. Эми вздрагивает, бросает взгляд на экран, но тут же отворачивается к телевизору, делая вид, что фильм гораздо важнее.

— Ну наконец-то, — качает она головой, усмехаясь. — А то я уж думала, что мы сможем провести ещё один вечер как нормальные люди.

— Эми, это всего лишь пицца, — говорю я, беря телефон. — Видимо, курьер приехал.

Она ничего не отвечает, только прикусывает губу. И я вижу, как её пальцы чуть сильнее сжимают край пледа. Совсем чуть-чуть. Если не присматриваться — не заметишь. Но я замечаю.

Но это не пицца. Телефон вибрирует в третий раз. Четвертый. Настойчиво и требовательно. Два пропущенных от Кати и сообщение:

«Позвоните, как сможете. Срочно.»

Я читаю сообщение, потом медленно убираю телефон в карман.

— Эми, — зову я. — Посмотри на меня.

Она поднимает глаза. В них — затаённая тревога. Она чувствует мою усталость и сжимается от этого. Я устал — да, но не от неё. От работы, от этих бесконечных звонков, которые вечно влезают, между нами. Я устал оправдываться. Устал видеть, как она замолкает, когда телефон оживает. И я не хочу, чтобы она думала, что дело в ней.

— Я не возьму трубку. — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал мягче. — Я обещал быть с тобой. Если ты хотела нормальный вечер — он начинается через пять минут. С пиццей. И без телефона.

Она молчит. Смотрит куда-то в сторону — на свои пальцы, сжимающие край пледа, на босые ступни, на что угодно, только не на меня. Пауза затягивается. Вижу, как её грудь медленно поднимается и опускается — глубокий вдох, потом ещё один. Я не тороплю её. Потому что знаю: если начать давить, она замкнётся, а мне нужно, чтобы она сама сделала шаг. Смотрю на её профиль, на то, как она кусает губу, и чувствую, что она борется с собой. Потом медленно, очень медленно, она поворачивается ко мне. В её глазах — стыд, усталость от самой себя и робкая надежда, что я не отвернусь.

— Извини, — она отводит взгляд и смотрит на свои пальцы. — Я веду себя как капризный ребёнок. Ты не обязан идти у меня на поводу. И вообще, эта Катя… Она как будто специально звонит, когда мы вдвоём. Бесит.

— Хватит, — перебиваю я, проводя пальцем по её щеке. — Ты не капризная. Ты — единственная, кто мне нужен. И если для этого нужно выбросить телефон в окно — я готов.

Она краснеет, опускает глаза, всё ещё смущаясь своей вспышки.

— Просто… я не хочу, чтобы ты думал, что я ревную или контролирую. Это глупо, — бормочет она.

— Не глупо, — говорю я, притягивая её к себе. — И мне нравится, что ты ревнуешь. Даже если не признаёшься.

Я притягиваю её ближе. Резко, собственнически, чтобы ни одного миллиметра сомнения, между нами, не осталось. Она утыкается носом куда-то в ключицу, выдыхает и я чувствую, как расслабляется её тело. Как тает это дурацкое напряжение, которое принесла с собой вибрация телефона.

***

Аэропорт стал нашим вторым домом. Здесь мы впервые встретились после разлуки. Здесь я впервые увидел её слёзы, когда она обернулась перед моей посадкой. Здесь мы научились говорить «до скорого» вместо «прощай».

Эми сжимает мои пальцы так, будто боится, что я исчезну, если она отпустит хоть на секунду. Стану просто фамилией в списке пассажиров.

Она зарывается лицом в мою шею, вдыхает глубоко, жадно, будто пытается запастись мной на всё время, что меня не будет рядом.

— Эми, — тихо зову я.

Она поднимает глаза. В них — целый океан. Тревога, нежность, страх, надежда — всё перемешалось, но она всё ещё пытается быть сильной.

— Не надо, — шепчет она. — Если ты сейчас скажешь что-нибудь ласковое, я…

— Я скажу, — перебиваю я. — Я буду говорить, даже если ты будешь плакать. Потому что я люблю тебя. Потому что не хочу, чтобы ты расстраивалась. Так что никаких слёз, я скоро вернусь, — говорю я ей в макушку. — Неделя — это не вечность.

— Для меня — вечность, — бормочет она.

— Я буду писать при любой возможности. Звонить. Отправлять тебе воздушные поцелуи на ночь. Так что ты даже не заметишь, как пролетит время.

— Ты меня балуешь, — она поднимает голову и шепчет, шмыгая носом.

— Ты этого заслуживаешь, — отвечаю я, вытирая большим пальцем мокрую дорожку на её щеке. — И не реви. А то я тоже разревусь, а в мужском туалете не дают салфеток.

Она смеётся — сквозь слёзы, сквозь всхлипы, и этот смех разрывает мне сердце.

— Ты идиот, — выдыхает она.

И этот счастливый момент, прерывает — резкий, пронзительный голос за спиной:

— Марк Анатольевич!

Мы оба вздрагиваем. Я оборачиваюсь. Екатерина возникает из толпы — как плохая примета, неожиданно и всегда некстати. Чемодан на колёсах послушно катится следом, волосы уложены в идеальное «случайно»: ни одной выбившейся пряди, хоть под увеличительное стекло рассматривай.

— Эмилия, — Катя растягивает губы в улыбке, в которой больше яда, чем комплимента. — Вы… хорошо выглядите. Прямо сияете.

Эми не поворачивается к ней полностью. Только бросает короткий взгляд через плечо — ленивый, равнодушный, будто перед ней не человек, а назойливая муха.

— Спасибо, Катя. — Эми произносит её имя так, будто пробует на вкус что-то кислое. — Советую и вам в следующие выходные отдохнуть, а не таскать с собой работу. Глядишь, и мешки под глазами рассосутся.

Я давлюсь воздухом. Честное слово, если бы не ситуация, расхохотался бы в голос. Пришлось резко уставить взгляд на табло прилётов и сделать вид, что меня безумно интересуют рейсы на Сингапур.

Катя на секунду теряет улыбку. Я вижу это краем глаза как дёргается уголок губ, как холодеет взгляд. Но она профи. Маска возвращается мгновенно.

— Марк Анатольевич, — голос всё тот же: деловой, без намёка на то, что только что произошло. — Нам уже пора на регистрацию. До вылета сорок минут, а нам ещё багаж сдавать.

Эми резко выдыхает. Этот звук тяжелее любых слов. Я чувствую, как её пальцы впиваются в мою руку так сильно, будто она пытается удержать меня силой, якорем, последней отчаянной надеждой.

— Я позвоню, как только сойду с самолёта, — обещаю я, глядя ей в глаза.

— Я буду ждать, — она кивает и делает шаг назад.

Её глаза блестят, но она не позволяет ни одной слезе упасть при свидетелях. Целую её ещё раз. Слишком быстро и слишком мало для того, чтобы запомнить вкус её губ на всю следующую неделю. Потом разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь, не сбавляя шага. Потому что стоит мне обернуться, увидеть её мокрые глаза — и я останусь. А мне нужно лететь. Ради того, чтобы вернуться.

В самолёте я закрываю глаза и не открываю их до посадки, наслаждаясь последними минутами спокойной жизни. А на работе снова начинается ад. День тянется мучительно долго, будто кто-то специально замедлил время. После праздников всегда бардак. Почта взрывается красными значками, уведомления сыплются градом, и каждый новый заголовок кричит «срочно!». Я сижу в кабинете, заваленный документами по самую макушку, и пальцы сами выстукивают ответы на бесконечные письма.

Дверь открывается без стука. Катя входит с двумя чашками кофе, ставит одну на край стола, вторую оставляет себе.

— Как вы любите, — мягко говорит она, с дежурной заботой, которая бесит меня всё сильнее. — Подумала, вам не помешает.

— Спасибо, — сухо отвечаю, не отрываясь от экрана.

Но она не уходит. Стоит слишком близко, чтобы это было профессионально.

— Вы… иначе выглядите, Марк Анатольевич. — Голос будто бы нейтральный, но каждое слово с нажимом. — Счастливее. Выходные с Эмилией вам пошли на пользу?

Я поднимаю голову. Смотрю на неё в упор, давая понять, что граница пересечена.

— Екатерина, — произношу я устало. — Мои выходные — не тема для рабочего разговора. И моя личная жизнь — тоже. Вы принесли кофе? Спасибо. Всё остальное — не ваша забота.

Она не краснеет, не отводит взгляд. Только чуть заметно сжимает челюсть.

— Я просто спросила, — тихо говорит она. — Без задней мысли.

— Хорошо, — киваю я. — Тогда примите это к сведению и вернитесь к своим обязанностям.

Она не двигается. Стоит, сжимая в руках вторую чашку, и я чувствую, что она хочет что-то добавить. Я не даю ей времени.

— И ещё, Екатерина, — мой голос становится тише, но от этого только жестче. — В выходные я не отвечаю на звонки по рабочим вопросам. Если только клиент не грозит разрывом контракта или не сгорел офис. Всё остальное — до понедельника. Понятно?

Она поднимает на меня глаза, и в них — лёгкое удивление, смешанное с чем-то ещё. Обида? Разочарование?

— Я… поняла. Извините, если перешла границы.

— Извинения приняты, — киваю я, возвращая взгляд к монитору. — Можете идти.

Она разворачивается и выходит, закрывая дверь с такой излишней деликатностью, за которой читается сдерживаемая обида. Я делаю глубокий вдох, пытаясь выдохнуть раздражение. К счастью, я уже нашёл ей замену. Через пару недель — прощание, благодарственное письмо, формальности, и всё. Если быть честным, Катя давно переступила ту грань, где заканчиваются рабочие обязанности и начинается то, чему не место ни в этом кабинете, ни в моей жизни.

Её время подходит к концу. Скоро она уйдёт, и я наконец смогу дышать — без этого чрезмерного, давящего внимания. Через две недели всё изменится. А пока — ждать. Терпеть. И смотреть на экран телефона, где светится фото Эми.