Глава 14

Глава 14

Эмилия

Дверь нашего дома захлопывается за мной слишком громко. Я вздрагиваю. Стою в прихожей и слышу, как этот звук затихает, растворяется в тишине, оставляя после себя только пустоту. Ключи летят на тумбу с глухим стуком, как будто они виноваты. Куртка падает на пол. Телефон на подушку дивана. Я сама в кресло, спиной к окну, лицом к стене.

Он уже в самолёте. Я должна выдохнуть и сказать себе: всё хорошо, он любит меня, он скоро вернётся. Но это не успокаивает. Внутри — странная, необъяснимая тревога. Будто что-то должно случиться. Что-то, что я не могу предотвратить.

Надеваю наушники, включаю музыку громче — чтобы заглушить эти назойливые, глупые мысли. Захожу в ванную. На зеркале — его отражение. Нет, не отражение. Память о нём. Я вдыхаю — его запах повсюду. Парфюм въелся в кожу, смешался с моим, и теперь кажется, что он всё ещё рядом. Будто вышел куда-то на минуту и сейчас вернётся.

Ложусь на диван, притягиваю подушку к груди. Баюкаю собственную тревогу, как больного котёнка. Набираю сообщение Марку. Стираю. Набираю снова. Снова стираю. Смешно: только что он обнимал меня так, будто никогда не отпустит. А теперь я боюсь, что какая-то другая займёт моё место в тот миг, когда я моргну.

Я закрываю глаза, устало. Пытаюсь дышать глубже. И пишу ему:

«Уже скучаю».

Сообщение улетает. Я жду, когда загорится заветное «печатает…», но экран остаётся пустым. Пять минут. Тишина. Час. Тишина. Два часа. Три. Ничего.

Но я не сижу сложа руки. Я успеваю перебрать полку с книгами, порешать тесты ПДД, успеваю приготовить ужин — и съесть его в одиночестве. Трижды проверить звук на телефоне и убедить себя, что не паниковать — это навык. Успеваю принять душ, пересмотреть любимый фильм, который мы так и не досмотрели вместе. Время, почти десять вечера, а ответа всё нет.

Я стою в ванной, чищу зубы, паста пенится на губах. В отражении замечаю девушку с бледным лицом и покрасневшими глазами. Я даже не заметила, когда успела так вымотаться. В голове одна мысль: почему он не звонит? Неужели случился один из худших сценариев, которые я перебирала за ужином? И вдруг — резкая, громкая вибрация. Я поскальзываюсь на плитке, вылетаю в коридор и нажимаю «принять», даже не вытирая подбородок. Экран загорается.

— Прости, — его голос хриплый, уставший. Он сидит в кресле, расстегнув ворот рубашки, и я вижу, как он жмурится от яркого света. — Я знаю, что ты ждала. Но сначала связи не было, а потом даже не понял, когда разрядился телефон… в общем, куча глупых причин.

Он проводит рукой по лицу, трёт переносицу, потом откидывается на спинку, и я слышу, как устало он выдыхает. А я начинаю что-то яростно мычать, размахивая щёткой. Пытаюсь сказать: «Ты знаешь, как я волновалась?! Почему ты не позвонил?! Я себе все нервы вымотала!» — но из-за пасты получается неразборчивое мычание, и это выглядит так нелепо, что он не выдерживает.

— Боже, — он картинно прижимает руку к груди. — Если ты пытаешься меня отругать, то у тебя отлично получается. Очень страшно. Особенно фраза «бу-бу-бу», напугала до мурашек.

Я фыркаю, пытаюсь сказать что-то ещё более гневное, но мычание становится совсем уж комичным, и я сама едва сдерживаю улыбку. Выплёвываю пасту в раковину, ополаскиваю рот и бросаю в трубку:

— Ты… невыносим.

— А ты прекрасна, — он подаётся чуть ближе к камере, опирается локтем на подлокотник кресла. — Даже когда пытаешься угрожать мне зубной щёткой.

— Это не угроза, а просьба. Написать, когда у тебя садится самолёт. Это очень просто, Марк. Одно сообщение.

— Я понял, — серьёзно кивает он. — Больше не повторится.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он отворачивается от камеры, щёлкает зажигалкой — я вижу край экрана, язычок пламени, потом дым. Марк затягивается, снова смотрит в объектив. Устало щурится, выпускает струйку дыма в сторону.

— Просто поговори со мной, — говорит он тихо, сжимая пальцами сигарету. — Хочу слышать твой голос.

— О чём? — я прижимаю телефон к груди, ложусь на кровать, подтыкая подушку под голову.

— О чём угодно. О том, как прошёл твой день, о чём ты думала, пока ждала. Просто говори. Я хочу представить, что ты рядом.

И я говорю. Обо всём, что взбредёт в голову: про бесконечный день, про фильм, про ужин, который я всё-таки приготовила, хотя могла бы просто сделать бутерброд.

Я несу какую-то бытовую ерунду, а он слушает так, будто я рассказываю тайну Вселенной. Смотрит серьёзно, не отрываясь, ловит каждое слово. Ему правда важно и интересно, как прошёл мой день. И от этого осознания хочется улыбаться до ушей.

Стук в дверь такой внезапный, что я чуть не роняю телефон. Марк тоже вздрагивает — я вижу, как его плечи напрягаются, и он переводит взгляд куда-то в сторону, за пределы экрана. Лицо становится настороженным, будто он не ждал гостей в такое время.

— Ты кого-то ждёшь? — шепчу я, сама не зная, зачем перехожу на шёпот.

— Нет, — отвечает он тихо, и я замечаю, как он задумывается, сдвинув брови.

— Марк? — я чувствую, как внутри снова шевелится тревога.

— Сейчас, — он поднимает палец, просит меня молчать. Осторожно встаёт с кресла, бесшумно подходит к двери.

Телефон в его руке болтается, камера съезжает вниз, и я вижу его лицо снизу — невыгодный ракурс, который любому другому добавил бы второй подбородок, тени под глазами и сделал бы похожим на сонного хомяка. Но Марку и это идёт: жёсткая линия челюсти, собранные брови, и я вижу, как его кадык дёргается — нервно, красиво, даже это у него получается эстетично.

Стук повторяется — настойчивее, громче. А потом я слышу щелчок двери.

— Марк Анатольевич, я принесла папку, которую вы просили.

В динамике раздаётся Катин голос. Тихий, но сладкий, как чай с тремя ложками сахара. Приторный до тошноты.

Я слышу, как он берёт папку — шорох бумаги, сухое «спасибо».

Телефон в его руке съезжает ниже, и я вдруг вижу её. Катя стоит на пороге, в настолько коротком платье, что «офисный дресс-код» от такого зрелища упал бы в обморок. Идеальные волосы, идеальный макияж, идеальная улыбка — как у манекена из витрины дорогого бутика. Она вообще когда-нибудь снимает эту маску?

Катя наклоняет голову этот жест должен выглядеть милым, но меня от него передёргивает. Переводит взгляд на экран, и на её лице появляется удивление. Такое наигранное, что хочется спросить: она когда-то в театре играла или это природный талант?

— Ой… вы с Эмилией разговариваете? — она даже голову склонила набок, изображая смущение. — Тогда я не буду мешать.

Она уже взялась за дверную ручку, но вдруг задерживается, будто вспомнила что-то крайне важное.

— Ах, да, я совсем забыла сказать… Ваш костюм из химчистки уже готов. Я забрала, он висит у меня в номере. Может, завтра утром принести? Или вы сами зайдёте?

Она улыбается — святой невинностью, деловой заботой, — но я вижу, как её глаза стреляют в экран, прямо в меня. Марк молчит, а у меня внутри закипает всё, что копилось за этот вечер.

— Я зайду, — цедит он ледяным тоном. — Всё или что-то ещё?

— Всё, — она выпрямляется, поправляет волосы. — Спокойной ночи.

Дверь закрывается. А я смотрю в потолок и считаю до десяти, чтобы не взорваться. Мысленно добавляю одиннадцать, но это не помогает.

Спокойной ночи. В его номере. Практически в полночь. Неужели так бывает каждый раз? Она приносит «папки» в платьях, в которых стыдно даже мусор выносить и приторно улыбается ему?

Вдруг в динамике — глухой удар: папка с грохотом приземляется на стол. Я вздрагиваю. Марк снова поднимает телефон, переводит камеру на себя. Его лицо — в кадре, напряжённое, настороженное. Он щурится, будто боится увидеть пустой экран.

— Милая… ты всё ещё тут?

Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Получается жалкая, кривая пародия.

— Тут, — отвечаю я, отводя взгляд в сторону. — Куда ж я денусь.

— Не начинай, — устало говорит он, откидываясь на спинку кресла.

— Что «не начинай»? — я вскидываю голову, смотрю прямо в камеру. — Я ничего не начинаю. Я просто сижу и смотрю, как твоя секретарша приносит тебе документы в вечернем платье практически ночью.

Он вздыхает. Тяжело, с какой-то обречённостью. Подносит телефон ближе, и я вижу, как он собирается с мыслями, будто я трудная задача, которую нужно побыстрее решить.

— Эми, — голос его звучит устало, но терпеливо, — я не выбираю, во что она одета. И я не приглашал её на романтический ужин. Она принесла мне документы, которые я ждал. Мне нужно посмотреть эти бумаги к завтрашнему утру. Давай сегодня обойдёмся без сцен ревности.

И меня накрывает ледяной волной. «Без сцен ревности». Он произнёс это так, будто я разыгрываю капризный спектакль, будто в моих словах — лишь женская истерика, а не правда. Он не видит: это не ревность. Это боль. Та, что разрывает грудь, когда в дверях его номера, практически ночью, на другом конце страны, стоит другая — красивая, уверенная, с приторной улыбкой. А если бы не было видеозвонка? Если бы я не увидела её сама? Она бы не постеснялась войти. Уговорила бы «помочь» с документами, задержалась бы ещё на час, на два. И он бы открыл, потому что он вежливый. Потому что она — его правая рука. А я — за тысячи километров, сжимаю телефон и чувствую, как слёзы подступают к горлу. И он даже не понимает, почему.

Я замолкаю, закусываю губу, чтобы не разреветься в голос. Спорить бесполезно. Он устал, я устала, и Катя, кажется, всегда будет где-то рядом, приносить папки, улыбаться, оставлять свой приторный след. Марк смотрит на меня, и что-то в его лице смягчается, но уже поздно. Меня не остановить.

— Тогда я не смею мешать, — голос сочится ледяной иронией. — Удачи с документами. И когда будешь забирать костюм, обязательно посоветуйся с Катей насчёт галстука. У неё ведь такой изысканный вкус. — Я усмехаюсь, коротко и горько. — Спокойной ночи, Марк.

Я сбрасываю звонок, даже не дав шанса ему ответить. Палец сам нажимает красную кнопку. Кладу телефон на подушку и сижу в темноте, глядя в одну точку. Раздражение, ревность, страх, всё скручивается внутри в тугой узел.

И тут же накатывает раскаяние. Зачем я это сказала? Про галстук, про её вкус…Это же неправда. Я не хотела. Не хотела быть той, что устраивает сцены на ровном месте. Мне всего лишь нужно было узнать: долетел ли он, как прошёл день, что он ест на ужин, скучает ли.

Я засыпаю с этим камнем в груди и просыпаюсь с ним же — будто и не спала вовсе. Кажется, даже во сне я продолжаю с ним спорить, доказывать, оправдываться, злиться. Голова тяжёлая, веки слипаются, внутри всё та же пустота. Но рука уже тянется к телефону раньше, чем открываются глаза.

Экран пуст. Нет сообщений, нет звонков, нет привычного «доброе утро». Он просил понять. Сказал, что устал. Я должна быть взрослой и понимающей. Но чувства — как водоворот: то выносят на поверхность бешеную ревность, то опускаются на дно, оставляя там напоминание о его нежных чувствах. То я готова позвонить и извиниться, то разрываюсь от обиды и жду первого шага с его стороны. И так по кругу, без остановки. Но сил больше нет ни на обиду, ни на гордость. Я беру телефон, смотрю на пустой экран и набираю первое, что приходит в голову:

«Доброе утро. Надеюсь, ты хотя бы немного поспал. Напиши, когда освободишься.»

Сажусь на кухне, наливаю чай. Он остывает быстрее, чем я успеваю сделать хотя бы один глоток. Смотрю в стену и прокручиваю вчерашнее снова и снова. Дурные мысли лезут в голову: а если она снова придёт вечером? А если они задержатся вдвоём? А если её напор однажды сломает его границы?

— Стоп. — Я произношу это вслух, чтобы собственный голос отрезвил, чтобы перестать делать себе ещё хуже.

Марк любит меня. Я это знаю. Чувствую кожей, каждой клеткой, каждым воспоминанием. Катя — просто помеха, белый шум, временное раздражение, которое рассеется, потому что такие, как она, всегда исчезают.

Телефон запиликал. Я подскакиваю и лечу в спальню, едва не споткнувшись о порог. Хватаю телефон и открываю сообщение.

Марк: «Доброе утро. Всю ночь думал о тебе. Почти не спал. У нас полный провал с документами. Позже напишу.»

Это глупо, но одной его фразы «Всю ночь думал о тебе» достаточно, чтобы внутри снова стало светлее.

Я: «Хорошо. Прости за вчерашнее. Люблю тебя»

Отправляю, и на моём лице появляется хоть и слабая, но искренняя улыбка. Сегодня я снова выбираю доверие. Но где-то внутри, за этим светлым решением, всё ещё пульсирует тонкая, напряжённая нить страха. Она не исчезла, она просто затаилась. И если она появится снова. Если ночью в его двери будет снова стоять эта блондинка, я больше не буду это проглатывать. Не смогу. Не хочу.

***

Я пытаюсь жить. Не существовать в этом бесконечном ожидании, а именно жить. Учёба. Работа. Автошкола. Домашние дела. Каждый пункт как кирпичик в стене, которым я отгораживаюсь от мыслей, лезущих в голову при малейшей паузе. Но телефон — моя слабость. Я тянусь к нему «просто глянуть время» и зависаю в нашем диалоге, где последнее сообщение уже отдаёт холодом.

— Эмилия, вы совсем исхудали, — замечает Людмила Степановна, ловким движением взбивая мою подушку.

Она всегда появляется вовремя. Стирает, гладит, меняет бельё — и при этом умудряется быть почти невидимой. Я предлагала Марку самой заниматься домашними обязанностями, но он был категорически против. Аргументом послужила моя учеба и работа, на которую я трачу почти всё свободное время.

— Если только самую малость, — отзываюсь я, делая вид, что правила дорожного движения сейчас важнее всего на свете.

Она заканчивает с простынёй, расправляет пододеяльник, и на секунду в комнате повисает тишина. Я чувствую, как она смотрит на меня долгим, понимающим взглядом.

— Расстояние, оно знаете какое? — говорит она тихо. — Как болезнь. Переболеть надо. Но вы справитесь. Я в вас почему-то очень верю.

Ком в горле прорывается, глаза начинает щипать. Я судорожно вдыхаю, считаю про себя до десяти, сжимаю учебник до белых костяшек.

— Спасибо, — улыбаюсь я сквозь слёзы, которые так и не решились пролиться.

Вечером я уселась за домашку. Учебники, конспекты, чашка остывающего чая обычный, ничем не отличающийся вечер. Я уже собирала учебники, когда телефон завибрировал. Марк.

— Привет, милая. У меня есть несколько минут, можешь говорить?

Он сидит где-то среди коробок в идеальном костюме, будто только что с важной встречи. Выглядит немного помятым, но в целом шикарно.

— Да, — я отодвигаю тетради. — Как раз хотела сделать перерыв.

— Как прошёл день? — спрашивает он, откидываясь на спинку кресла.

— Скучаю тут без тебя. Пишу конспекты, — я кручу ручку в пальцах. — А у тебя?

— Сумасшествие, — он проводит рукой по волосам. — Вчера до трёх ночи сидел с документами. Боялся, что просплю будильник утром.

Я собираюсь сказать что-то понимающее, но движение рядом с ним отвлекает меня. Женские ноги — длинные, в узкой юбке, обтягивающей каждый миллиметр, — появляются на экране и мне не нужно гадать кому они принадлежат. Она подходит к столу, наклоняется к Марку — слишком близко, кладёт руку ему на плечо и что-то тихо говорит.

— Тогда сделай отчёт по расходам, — он убирает её руку с плеча. — И принеси мне чай, когда будет время.

Я молчу. Смотрю на него через экран и не понимаю, это я истеричка или из меня пытаются её сделать?

Он переводит взгляд обратно на меня — и, кажется, только сейчас замечает, что что-то не так.

— Эми? — он наклоняется ближе к камере. — Ты чего замолчала?

Я делаю глубокий вдох. Пытаюсь улыбнуться. Получается плохо. Марк хмурится, бросает короткий взгляд в сторону двери, потом смотрит на меня.

— Она ушла. Ты же видела.

— Тогда зачем ты позвонил мне? Ты же знаешь, как она меня злит. Или она теперь конспектирует все твои личные разговоры?

— Эми, — его голос становится усталым, почти беззащитным. — У нас завал. Реальный, дикий завал. Я устал так, что еле соображаю, где верх, где низ. И единственное, что меня держит на плаву — это мысль, что скоро всё это закончится и я вернусь. Вернусь и увижу тебя. Пожалуйста, я не хочу сейчас с тобой ссориться.

— Я тоже устала, — шепчу я, смахивая накопленные слезы за весь день. — Устала ревновать. Устала бояться. Устала видеть её рядом с тобой.

Он смотрит на меня через экран — долго, пристально, с какой-то особенной нежностью. А потом вдруг прижимает телефон к груди, туда, где под тканью рубашки бьётся сердце.

— Иди сюда, — говорит он тихо. — Слышишь? Оно только твоё.

Я вслушиваюсь, правда пытаясь хоть что-то услышать, отчего на лице появляется улыбка.

— Если честно? — мой голос всё ещё дрожит, но в нём уже проскальзывают тёплые нотки. — Ничего не слышно. Я должна буду проверить это лично и очень тщательно.

Он усмехается, качает головой, и я вижу, как напряжение спадает с его плеч.

— Я позвоню тебе перед сном, хорошо? Обещаю. А ты пока… не накручивай себя, ладно? Я люблю только тебя. Запомни это и никогда не забывай.

Затем он по традиции подносит телефон к губам и целует экран и кажется, что я чувствую это прикосновение через тысячи километров.

— Хорошо, — шепчу я, касаясь губами экрана в ответ. — Я тебя тоже. Очень.

Экран гаснет. Я сворачиваюсь в клубок, прижимая к себе подушку. Внутри — три голоса. Они спорят, ссорятся, не умолкают ни на секунду: ревность, тревога, желание быть сильной. Но в одном они сходятся — кричат хором, заглушая всё остальное: я по нему схожу с ума.

Любовь не должна быть такой страшной. В книгах, фильмах, чужих рассказах она лёгкая, светлая, окрыляющая. А моя сейчас — сплошной ком в горле, дрожь в пальцах и бесконечное «а что, если». Осталось потерпеть совсем немного. Завтра ночью он будет здесь. В этой комнате. В этой постели. Рядом со мной.

***

Стеклянные двери разъезжаются, выпуская очередную порцию людей. Я поправляю край шарфа, в сотый раз, наверное. Просто чтобы занять руки, и чтобы мысли не сожрали меня заживо.

Люди проходят мимо, сплошным потоком, бесконечной вереницей лиц. Ни одного знакомого. Даже проклятую Катю не вижу, хотя готова поклясться, её бы я заметила за километр.

Рейс прилетел двадцать минут назад. Двадцать минут. Это тысяча двести секунд. Я отсчитала каждую.

Переступаю с ноги на ногу. Проверяю телефон. Экран — пуст. Он всегда звонил или писал краткое смс перед посадкой. Всегда. Это было настолько привычным, что я перестала замечать. А сейчас замечаю. Остро, до боли, до дрожи в пальцах.

Я начинаю придумывать оправдания быстрее, чем успеваю их осознать. Может, зарядка села? Может, в аэропорту вылета проблемы со связью? Может, я сама всё перепутала и приехала не к тому терминалу, не к тому выходу, не в тот день?

Пальцы дрожат, когда я открываю нашу переписку. Промахиваюсь мимо букв, чертыхаюсь, открываю снова. Вот оно. Сообщение, которое я перечитывала сотню раз за пару дней, представляя нашу встречу.

Марк: «Прилетаю в пятницу. 18:40. Жди у выхода В.»

Сегодня пятница. Часы показывают 19:02. Я стою у выхода В. Тогда почему его нет?

У меня уже начинается тряска. Мелкая, противная, от которой сводит челюсть. Это не холод, здесь жарко, даже душно, куртку хочется снять. Это страх. Самый настоящий, животный страх, который выползает изнутри и сжимает горло. Вдруг с ним что-то случилось? Вдруг в дороге, что-то произошло? И самое страшное, вдруг он в больнице?

Я затыкаю себя мысленно. Замолчи. Не смей. Не думай. Но мысли не слушаются. И я лихорадочно начинаю писать, лишь бы достучаться, пробить эту чёртову стену тишины.

«Ты где?»

Отправляю. Смотрю, как сообщение улетает в пустоту. Ничего.

«Всё в порядке?»

Снова тишина. Экран не загорается, не показывает заветное «прочитано». Только серая галочка — доставлено, но не ему. Доставлено в никуда.

«Пожалуйста. Просто ответь. Скажи, что ты в порядке. Скажи, что я ошиблась временем. Скажи что угодно. Только ответь».

Я отправляю это и замираю, вцепившись в телефон обеими руками. Секунды тянутся бесконечно. Я смотрю на экран не дыша, гипнотизирую его, будто от силы моего взгляда зависит, появится там ответ или нет. Но ничего не появляется.

Сама не знаю зачем — открываю браузер и начинаю листать новости. Ленту за лентой. Сначала главные, потом региональные, потом вообще чёрт знает какие. «Крушение поезда», «авария на трассе», «задержки рейсов из-за тумана» — но ничего. Ничего не нахожу. Ни одной статьи, где бы мелькнул хотя бы знакомый маршрут. И это меня немного успокаивает.

Открываю список контактов. Пролистываю его раз, второй, третий. И с каждым разом понимаю всё яснее: звонить некому. У меня нет номеров сотрудников его офиса, нет никакого знакомого диспетчера или полицейского, который мог бы проверить, сел ли он на рейс.

Я всё ещё листаю. Бездумно, по инерции, словно смогу найти там решение. Палец ползёт вверх по экрану, случайно останавливается на букве Е и тогда меня осеняет. Единственный вариант. Самый противный. Самый унизительный. Тот, от которого внутри всё выворачивается на изнанку. Придётся написать ей. Я должна. У меня нет другого выбора.

Медленно, очень медленно, старательно выводя каждую букву, чтобы не ошибиться, я начинаю печатать.

«Екатерина, добрый вечер. Вы не знаете, где Марк? Он не отвечает.»

Сообщение улетает, и я начинаю думать, что она не ответит. Что оставит меня висеть в этой пустоте. Что будет наслаждаться моим отчаянием, но на удивление сообщение приходит мгновенно. Практически сразу.

Екатерина: «Ой, а вы что не получили моё сообщение?»

Что? Какое сообщение? Я ничего не получала.

Пальцы сами начинают лихорадочно проверять — входящие, спам, заблокированные, везде. Пусто. Ни одного сообщения от Кати.

Я: «Какое сообщение? Я ничего не получала.»

Она отвечает так быстро, будто давно заготовила ответ.

Екатерина: «Марк Анатольевич сегодня не прилетит. Пришлось провести важное собрание — мы до сих пор ещё там. На вас у него, к сожалению, совсем не нашлось времени. Он попросил меня написать вам, чтобы вы не ждали зря.»

Я перечитываю это сообщение раз за разом. Каждое слово отзывается в сознании острой, неприятной пульсацией. Экран расплывается перед глазами, но я ещё раз проверяю переписку с Марком. Но действительно не написал ни одного слова. Ни одной строчки. Ничего. Есть только мои истеричные сообщения, которые отправляла последний час. И мне становится стыдно, больно и невыносимо пусто.

«На вас у него, к сожалению, совсем не нашлось времени».

Я перечитываю эту фразу снова и снова. Слова пульсируют в голове, отдаваясь тупой болью в висках.

Первое желание — разбить телефон об стену. Второе — написать ей что-то ядовитое, обвинить, стереть с лица эту снисходительную усмешку, которую я вижу даже сквозь экран. Я злюсь на неё. Хочу ненавидеть. Но правда в том, что я ненавижу его. За то, что он сделал это возможным. За то, что не нашёл даже пяти секунд, чтобы предупредить меня. Хватило бы даже секунды, но он и её не нашёл.

Вокруг слишком много людей, они смеются, радуются жизни, строят планы. И никому нет дела до девушки у выхода В, у которой только что треснуло сердце, с хрустом, который слышит только она.

Я делаю шаг назад. Потом ещё один. Ноги подкашиваются, пол уходит из-под ног. Становится трудно дышать — воздух кончился, его больше нет в этом проклятом аэропорту. Опускаюсь на холодное пластиковое кресло у стены. Телефон прижимаю к груди обеими руками, будто он может заменить разбитое сердце. И только одна мысль — слишком тяжёлая, чтобы её вынести. Она сдавливает грудь, не даёт дышать, заполняет собой всё, уничтожая всё светлое, что было во мне. Неужели я для него очередная? Та, которую можно не брать в расчёт. Та, про которую забывают, когда появляются дела поважнее. Та, которой признаются в любви, а потом просто перестают писать.

Я даже плакать больше не могу, слёзы кончились. Смотрю в одну точку, на грязный пол, на чьи-то спешащие ноги, на мелькающие колёса чемоданов. Прокручиваю в голове слова, как заевшую пластинку. Очередная. Запасной вариант. И вдруг телефон снова вибрирует.

MovieZone: «Напоминание: бронь №2345 на фильм «Любовь на двоих» подтверждена на завтра, 16:00. Количество билетов: 2. Фильм «Любовь на двоих» — идеальное кино для фантастического вечера вдвоём. Не забудьте запастись попкорном!».

Смотрю на эти слова. И тихо смеюсь. Нервно. Горько. Почти истерично. Попкорн. Он предлагает мне запастись попкорном. А мне бы сейчас запастись терпением. Или достоинством. Или силами, чтобы просто встать с этого проклятого кресла и уйти. И я встаю. Всё происходит как в замедленной съёмке: стеклянные двери аэропорта снова разъезжаются передо мной, холодный воздух бьёт в лицо, жёлтая машина тормозит у тротуара.

Я не помню, как села в такси. Как назвала адрес. Как открыла дверь. Как вообще оказалась возле дома. Тело двигалось на автомате, пока сознание где-то зависло в том проклятом аэропорту, у выхода В, перед дверями, которые так и не выпустили его.

Телефон в руке. Я сжимаю его так крепко, что, кажется, сейчас треснет стекло. Смотрю на экран. Гаснет — нажимаю. Гаснет — нажимаю. Но ни одного уведомления от него. Абсолютная, мёртвая тишина.

Захожу в квартиру. Включаю свет, и он кажется слишком ярким, почти враждебным. Лучше бы я осталась темноте. Там хотя бы не видно, как я разваливаюсь на части.

Скидываю обувь, ботинок попадает в тумбу, второй летит мимо. Плевать. Куртка падает на пол, я перешагиваю через неё и даже не наклоняюсь. Силы кончились ещё в аэропорту. Я бреду по коридору, но ноги подкашиваются на полпути. Прислоняюсь спиной к стене и медленно, безвольно сползаю вниз, пока не упираюсь в холодный пол. Так и не дойдя до комнаты.

Почему он не сказал мне сам? Почему я узнала от неё? Почему я стою здесь, посреди этого холодного коридора, одна, разбитая, уничтоженная, хотя должна была быть в его руках?

Слёзы стекают медленно. Тяжёлые, солёные, они прокладывают дорожки по щекам, падают на джинсы, оставляют мокрые пятна.

Если позвоню — я проиграю. Если промолчу — сойду с ума. А если это только начало? Потому что если это только начало, то что же будет дальше?

***

Вибрация врывается в сон. Телефон настойчиво и требовательно дрожит на подушке у самого виска. Я подскакиваю, хватая ртом воздух, не понимая, где я. Голова раскалывается — будто вчера меня переехал поезд, а потом сдал назад, чтобы повторить. Свет из окна режет глаза. Я щурюсь, тянусь к телефону, и экран загорается холодным белым светом.

Марк: «Милая, доброе утро. Безумно соскучился по тебе. Как ты?

Второе сообщение всплывает следом:

«Вчера звонил тебе несколько раз с номера Кати, но ты не ответила. Наверное, была чем-то сильно занята. Позвони как сможешь».

Я перечитываю эти строчки раз за разом, но смысл ускользает, не собирается в картинку. Он звонил? С Катиного номера? Я ничего не понимаю, потому что у меня нет ни одного пропущенного от Кати.

Третье — голосовое. Я нажимаю на него, затаив дыхание, боясь пошевелиться. Голос, который я обожала слушать каждую ночь, звучит хрипло, сбивчиво, будто его обладатель не спал неделю и разучился говорить:

«Если ты злишься — я заслужил. Но, ради Бога, дай хоть знак, что ты в порядке…я переживаю.»

«Если ты злишься?» Если? Он серьёзно? Я как дура сидела в аэропорту и ждала его, а он спрашивает злюсь ли я?

В голове рой вопросов. Они множатся с каждой секундой, и я не знаю, готова ли слышать его оправдания. Потому что злость — плохой советчик. Она хочет кричать, а не слушать. Ругаться, а не мириться. Уничтожать, а не строить.

Я переслушиваю голосовое снова и снова. Его голос. Его дыхание. Его «я переживаю», от которого разрывается сердце. Потому что я тоже переживаю. Я переживаю его безразличие. Я переживаю собственную слабость. Я переживаю тот факт, что даже сейчас, после всего, я хочу ему верить. Хочу, чтобы он обнял меня и сказал, что любит меня. Хочу, чтобы вчерашний день оказался просто страшным сном.

Перевожу взгляд на часы. Полдень. Солнце уже высоко. А я только сейчас начинаю понимать, что произошло на самом деле.

Встаю с кровати. Переодеваюсь в первое, что попадается: старые брюки, бесформенный свитер. Проходя мимо зеркала, останавливаюсь. Смотрю на себя и не узнаю. Опухшие глаза, спутанные волосы, серая, будто выцветшая кожа. Из зеркала на меня смотрит чужая девушка. Та, которую вчера раздавили.

Я отворачиваюсь. Не могу на это смотреть. И тут же понимаю, что нельзя просто лежать на кровати и смотреть в потолок, пока мысли снова не съедят меня заживо. Мне нужно хоть немного выдохнуть. Прийти в себя. Вспомнить, кто я без него.

Работа. Это то, что сейчас нужно. Обычная, рутинная, тупая работа, в которой можно спрятаться от этого мира. Хватаю сумку, ключи, и плетусь на остановку не оглядываясь. Если оглянусь, сяду обратно на кровать и уже не встану.

В офисе почти сразу натыкаюсь на отца Марка — дядю Толю. Он стоит у входа с какими-то бумагами, поднимает глаза, и я понимаю, что спрятаться не получилось. Он всматривается в меня, и его взгляд становится тревожным. Но простая, искренняя забота на его лице только ещё больше давит.

— Эмилия, ты плакала? Что случилось? — голос мягкий, почти отеческий.

— Нет, — выдавливаю я, и опускаю взгляд в пол. — Просто не выспалась. Всё в порядке.

Он смотрит на меня ещё секунду. Видит, что я вру, но просто кивает, будто принимает правила игры.

— Вы сегодня какие-то… — он поправляет ворот рубашки, подбирая слово, — потерянные оба. Вы с Марком поругались?

Я натягиваю на лицо улыбку. Она ощущается, словно тонкая трещина на стекле. Ещё немного, и она разлетится на осколки.

— Мы? Нет. — Голос звучит чуть выше, чем надо. — Всё прекрасно.

— Ну, если ты так говоришь… — он всё ещё смотрит с сомнением, но вопросов больше не задаёт. Вместо этого добавляет будто между прочим: — Я подумал, может, из-за этих проблем с офисом.

Моё сердце пропускает удар.

— С какими… проблемами? — губы сами задают вопрос раньше, чем мозг успевает подумать, стоит ли спрашивать.

— Он не рассказал? — в голосе удивление, даже лёгкий упрёк. — У них там с арендой путаница вышла. Какая-то ошибка в договоре. Им грозят выселением… прямо перед запуском. Они вчера почти до ночи сидели, решали, что делать.

Я стою как вкопанная. И не знаю, что делать с этой информацией.

— Понятно… — выдыхаю осторожно, и в этом слове помещается всё: и облегчение, и обида, и пустота. — Мне нужно идти. Работы много скопилось.

Сразу разворачиваюсь. Раньше, чем он успевает сказать ещё что-то. Раньше, чем мои глаза успеют предать меня.

Иду по коридору — и не понимаю, что сейчас сильнее. Облегчение, что он действительно был занят. Решал проблемы, которые нельзя отложить. Или горечь от того, что это всё ещё не объясняет его молчание? Что он не нашёл минуты, чтобы сказать мне: «У меня проблемы, я задержусь, не жди». Что я узнаю это от его отца, случайно, в коридоре.

Рабочий день тянется безумно долго. Я уже начинаю жалеть, что не осталась дома. Некоторые сотрудники косятся на меня, будто я привидение, хотя я изо всех сил стараюсь делать вид, что всё в порядке. Искренне улыбаюсь клиентам, вежливо разговариваю с коллегами, пью воду, чтобы скрыть дрожь в горле, но, видимо, этого недостаточно. Каждый раз, когда телефон издаёт короткий сигнал, сердце подскакивает. Но это не он. Реклама, уведомление от почты, сообщение от коллеги. Я сама его игнорирую, но почему-то снова жду его сообщений. И вот, когда я почти перестаю вздрагивать от каждого звука, телефон вибрирует снова.

Марк: «Милая, я вижу, что ты прочитала. Пожалуйста, ответь хоть что-нибудь. Отец сказал, ты выглядишь плохо... Я так переживаю.»

«Милая». Это слово — как наждак по сердцу. Больно и тепло одновременно.

Пальцы зависают над клавиатурой смартфона. Я даже начинаю печатать «Всё нормально», но стираю. Потом снова: «Я занята» и снова стираю. Нет сил даже написать «ок». Пусть посидит в этой холодной пустоте неизвестности. Пусть подождёт. Пусть сходит с ума от вопросов без ответов.

Я убираю телефон подальше — в самую глубину сумки, под кошелек, под ключи, под все ненужные мелочи, которые годами таскаю с собой. Закапываю его на самое дно, чтобы не видеть, не слышать, не реагировать. Делаю вид, что меня это больше не касается. Делаю вид, что я сильная. Что мне всё равно. Что его слова — просто ветер. Но одна мысль всё равно пробивает оборону. Тонкая, острая, как игла: если бы ему было всё равно… он бы не пытался. И от этого становится только больнее.

Наконец-то рабочий день закончился. Я выхожу на крыльцо, сжимая в руках сумку. Холодный ветер бьёт в лицо, но домой возвращаться не хочется — даже здесь, на улице, уютнее, чем в нашей квартире. Там меня ждёт только потолок и бесконечное прокручивание одной и той же плёнки, уничтожающей меня изнутри. Может, прогуляться по городу? Позвонить Алисе? Это звучит как план. Хоть что-то, кроме этой разрушающей тишины.

Набираю её номер. Пока идут гудки, думаю: а зачем ей выслушивать мои проблемы? У неё своя жизнь. Она и так меня уже выручала. И как только собираюсь сбросить, слышу голос:

— Привет, дорогая.

— Скажи, что у тебя есть свободное плечо, — прошу хрипло, без предисловий. — Я хочу бесконечно рыдать в него.

— Плечо есть, — отвечает она с пониманием. — Но уши, которые умеют слушать, лучше. Говори. Я пока, сыну мультики включу. Так что кричи, ругайся, плачь — я слушаю.

И я начинаю рассказывать всё без остатка — не сглаживая углов, не подбирая слов. По пути захожу в кофейню, всё ещё говоря в трубку. Киваю бариста, хватаю первый попавшийся стаканчик и выхожу, даже не сделав глотка. Бреду, куда глаза глядят.

Алиса слушает молча. Только иногда вздыхает там, где я запинаюсь. Не лезет с вопросами, не спешит с советами — позволяет выговориться до конца. Я уже, наверное, отмотала километра три, когда она подала голос.

— Я не знаю, что у него там за катастрофа, что он не смог написать тебе пятисекундное сообщение. — Я слышу, как она затягивается сигаретой. — Правда, не знаю. Может, там реально было что-то серьёзное. А может, он просто растерялся. Люди вообще часто тупят в кризисных ситуациях.

— Алис…

— Дослушай. — Она выдыхает дым, — Но, если он добивается тебя весь день — значит, ты не пустое место. Значит там действительно есть причина.

— Ты думаешь?

— Я знаю. Мужики не тратят время на тех, кто им не нужен. Даже чувство вины не заставит их тратить столько сил. Тут что-то другое. — Я слышу, как она зажигает новую сигарету и продолжает. — Думаю, тебе стоит услышать его. Вдруг там правда есть объяснение. Вдруг это не он виноват, а обстоятельства. Вдруг вы оба просто попали в какой-то дурацкий переплёт

— Я понимаю это головой, — произношу я с горечью. — Понимаю, что у него есть обязательства. Но мне так обидно, Алис. Ты бы видела меня вчера — я стояла там как идиотка. А эта Катя… будь она неладна. Почему она постоянно между нами?

— Она не выиграет, если ты не позволишь. Он пишет тебе. Не ей. Он любит тебя, а не её. И если ты сейчас закроешься — она действительно может оказаться рядом, и ты даже об этом не узнаешь.

Я останавливаюсь посреди улицы. Смотрю на свои кроссовки, на трещину в асфальте, на покрасневшие от холода пальцы и не знаю, как быть дальше.

— Позвони ему, — голос Лисы становится мягче. — Выслушай. А если что — я тут, с вином и сигаретами. И плечом, между прочим, тоже.

— Спасибо, — шепчу я, с облегчением. — Ты, как всегда, спасаешь меня.

— Иди уже. Люблю тебя.

— И я тебя.

Фонари становятся размытыми звёздами — то ли потому, что поздно, то ли потому, что глаза мокрые. На часах десять тридцать. Висит не прочитанное сообщение от Марка, которое пришло, когда я была ещё на работе.

Марк: «Дам тебе время. Позвони, когда будешь готова говорить.»

Кажется… я готова. Быстро нажимаю на его имя, пока не передумала. Пока смелость не кончилась. Один гудок. На второй он уже отвечает.

— Эми? — Голос взволнованный, и я слышу, как он тяжело выдыхает. — Я уже думал…

— Что? — перебиваю я, сглатывая комок в горле.

— Что ты никогда больше не захочешь со мной говорить. Я полный идиот, я даже не знаю, с чего начать.

— Начни с того, почему вчера я как дура ждала тебя в аэропорту.

— Милая… если бы ты знала, как я ненавижу всё, что случилось вчера… — Голос дрожит от усталости и сожаления, и я впервые слышу в нём что-то похожее на отчаяние. — Я думал, что всё успею. Хотел сначала решить проблему, чтобы не тащить её домой. Чтобы рядом с тобой не было этого хаоса.

Мимо с хохотом проходит компания парней и девушек. Обнимаются, толкаются, поют какую-то дурацкую песню. Их смех заполняет всю улицу.

— Где ты сейчас? — в его голосе проскальзывает что-то надломленное, почти паническое.

Меня накрывает волной негодования. Ещё минуту назад я была опустошённой, выдохшейся, готовой спокойно выслушать его — но своим вопросом он снова всколыхнул то, что я с трудом усмирила. Он не смеет требовать ответа, когда сам не в силах вовремя объяснить собственные поступки.

— Какая разница, Марк? Вчера я тоже не знала, где ты, как ты, с кем ты. Я даже успела представить, что ты лежишь где-нибудь в больнице. Я звонила, писала, с ума сходила. Ты вообще представляешь, какие картинки были у меня в голове?

Он молчит. А компания уходит дальше, унося с собой смех, оставляя меня в тишине. Я закрываю глаза и пытаюсь выровнять дыхание, пока холодный ветер треплет мои волосы.

— Эми… — он произносит моё имя почти шёпотом. — Я виноват. Я обязательно попрошу прощения, но для начала хочу объяснить всё. Только пожалуйста… выслушай.

— Хорошо, — киваю я будто он меня видит.

— Телефон… — Марк тяжело выдыхает. — Утром я пролил на него горячий кофе. Он просто умер у меня на столе. Я пытался его включить — бесполезно.

Он замолкает на секунду, и мне слышно, как он нервно ходит туда-сюда.

— А потом я узнал про эту чёртову ошибку в аренде. Если не решить всё срочно, если не найти юриста, не переподписать бумаги — нас бы вышибли из офиса. Вся команда уже была там, все на нервах, все ждали от меня решений. Я метался между документами, звонками, людьми… а времени — ноль.

Я слышу, как шаги затихают. Как в трубке что-то шуршит — кажется, он проводит рукой по лицу, трет переносицу, как всегда, делает, когда устаёт.

— Мне пришлось отменить рейс, и взять телефон у Кати, — продолжает он. — Ты была недоступна. Зарядка у тебя села или… я не знаю, что произошло. Я попросил её написать тебе смс, что я не успеваю на самолёт. Она написала. Был уверен, что ты увидишь и не приедешь в аэропорт.

У меня внутри что-то болезненно дёрнулось: я видела, только то, что не было никакого сообщения.

— Вечером мне принесли другой телефон, я вставил свою SIM-ку и сразу написал тебе. Но ты молчала. Я спросил у Кати, не отвечала ли ты ей… Она сказала, что почему-то её сообщение не дошло. И тут… — он нервно усмехается. — Тут я понял, как глубоко я влип.

В трубке повисает тяжелая, нервная тишина — я слышу только его дыхание, слишком частое.

— Милая, прости. Я знаю, что должен был позвонить еще раз. Сам, но я облажался. И если ты сейчас бросишь трубку — я пойму. Но, пожалуйста… поверь мне, я не хотел, чтобы все так вышло.

Я кусаю губу и слишком отчётливо слышу: раскаяние, боль, отчаяние. Его голос потерял привычную уверенность — и даже надежду. В нём теперь только страх потерять меня.

— Я верю тебе, Марк, — выдыхаю я, признаваясь в слабости, которую так стыдно показывать. — Но я больше не выдерживаю этих качелей. То ты рядом, то тебя нет. То я в центре твоей жизни, то где-то на периферии. И это убивает меня.

— Осталось совсем чуть-чуть, — в его голосе — мольба. — Я сейчас в офисе, разбираюсь с договором. Хочу закончить здесь, чтобы завтра быть с тобой.

— Ты до сих пор в офисе? — я отвожу телефон, смотрю на экран, перепроверяя время. — Скажи мне, что ты один. Пожалуйста.

Он молчит. И это молчание длится вечность, и за эту вечность я успеваю дорисовать в голове тысячу картинок. Все с ней. И всё, во что я только начала верить — его слова, его голос, его обещания — превращаются в прах за одну секунду.

Я хохочу. Резко, надломлено, так, что самой становится страшно от собственного голоса. Смех вырывается из горла, как кашель, как судорога, как предсмертный хрип надежды.

— Конечно же нет, — говорю сквозь этот смех. — Она ведь не может оставить тебя одного. Вдруг тебе снова кофе понадобится? Или… какие-нибудь другие услуги?

— Эми, — его голос становится твёрже, грубее. В нём появляются металлические нотки, которых я раньше не слышала. — Хватит. Её здесь нет.

— Да ладно? — я кривлю губы в усмешке, хотя он не видит. — А я-то откуда могу знать? Я на другом конце страны. А она рядом. Всегда рядом, да? Может, она приносит тебе не только отчёты по ночам. Может, она и постель тебе греет, а я тут сижу и…

— Эми! — он срывается на крик. Громко, резко, так, что я вздрагиваю всем телом. — Хватит! Прошу тебя! Хватит!

Я замираю, не в силах пошевелиться. Этот крик разрушил последнюю надежду на то, что мы сможем договориться. Я не ожидала такого — не от него, не от того, кто минуту назад шептал «прости». Он никогда так со мной не говорил. Никогда. Я чувствую себя униженной, ненужной, неспособной подобрать слова ни для ответа, ни для объяснения. И теперь я хочу только одного: больше не слышать этот голос. Не сегодня. Не сейчас.

— Спокойной ночи, Марк, — говорю ледяным шепотом, сдерживая дрожь. Нажимаю отбой, не дожидаясь ответа, и ухожу туда, что пока ещё называю домом.