Глава 16

Глава 16

Эмилия

Перед тем уйти на встречу с одногруппниками, я ещё раз задерживаюсь перед зеркалом. Джинсы сидят идеально, боди обнимает фигуру, открытые плечи делают образ одновременно дерзким и нежным. Волосы — волной. Макияжа минимум, чтобы не казаться наигранной, — я хочу быть собой и не привлекать лишнего внимания.

Телефон оживает в ладони короткой вибрацией — видеозвонок. Я улыбаюсь, нетерпеливо и радостно, сразу же отвечаю.

— Ну? — медленно поворачиваюсь перед камерой, позволяя оценить результат. — Одобрено?

Марк смотрит с неприкрытым желанием, от которого по коже бегут мурашки. Прикусывает губу, взгляд скользит по ключицам, по вырезу, задерживается там, где ткань боди повторяет изгибы тела, возвращается к глазам.

— Я уже ревную, — его голос низкий, чуть охрипший, будто он только что проснулся, хотя знаю — он давно работает. — Домой — в десять. Слышишь?

— Сказал тот, у кого сегодня вообще то тоже банкет, — вспоминаю об этом обратив внимание на его внешний вид.

Он одет сегодня с иголочки. Идеально выглаженная рубашка, галстук. Уложенные волосы. Не мужчина, а мечта.

— Банкет? — переспрашивает с лёгкой усмешкой. — Там будет скучно, шумно и бессмысленно. — он прищуривается, смотрит исподлобья. — Придётся сидеть и представлять, как срываю с тебя это боди. Весь вечер.

Я открываю рот, чтобы ответить что-то колкое, игривое, чтобы поддержать эту игру. И внезапно доносится Катин смех. Я узнаю его из тысячи. Этот мерзкий громкий писк, от которого внутри всегда что-то переворачивается. А потом она появляется в кадре. Она проходит мимо — короткая юбка, глубокий вырез блузки. Она бросает быстрый взгляд в камеру — слишком уж знакомый, оценивающий, но я делаю вид, что ничего не заметила.

Улыбка всё ещё держится на губах. Я смотрю на Марка, жду, что он продолжит, скажет ещё что-то про то, как будет представлять меня весь вечер, но его взгляд тянется вслед уходящей Кате. Всего на секунду — но я это замечаю.

Короткое движение глаз. Почти рефлекторное. Будто тело среагировало раньше, чем мозг успел вспомнить, что он вообще-то разговаривает со мной.

— Перезвоню позже, ладно? — бросает быстро, вставая с кресла. Он уже не смотрит в камеру, он начинает куда-то уходить, где только что мелькнула короткая юбка. — Люблю тебя.

— Конечно, — успеваю ответить.

Экран гаснет. И я как дура пялюсь в пустой экран. Что это было?

Я могла бы сейчас закатить истерику. Ревновать. Плакать. Разбить телефон об стену. Написать ему сотню сообщений с вопросами, но я не хочу всего этого.

Делаю глубокий вдох. Потом ещё один. Смотрю на своё отражение в зеркале прихожей. Глаза блестят, на скулах румянец, дыхание сбито. Я похожа на человека, который вот-вот сорвётся.

— Стоп, — говорю вслух. — Стоп.

Нельзя превращать любовь в паранойю. Закрываю глаза и заставляю себя вспоминать. Как прилетел ко мне несмотря на усталость. Как весь день любил меня так, что все мышцы до сих пор болят. Как держал меня крепко, будто боялся потерять. И я не могу, не имею права оставить всё это без внимания, пока моя кожа помнит его нежные прикосновения.

Я дала обещание доверять. Выбрала путь веры и буду держаться за это, даже если разум шепчет сомнения.

— Ты справишься, — шепчу своему отражению, накидываю куртку и решительно выхожу за дверь, оставляя сомнения в пустой квартире.

Бар встречает меня запахом бургеров и пива, а точнее свободой и жизнью без границ, которых мне так не хватало последние дни, пока я сходила с ума от неизвестности.

Я медленно оглядываюсь по сторонам, здесь довольно уютно. Длинная бетонная стойка, открытые кирпичные стены, тёплый приглушенный свет. В углу на маленькой сцене парень с хрипотцой негромко поёт под акустическую гитару. Одногруппники уже за дальним столом, девчонки машут мне руками.

— Эми! Ну наконец-то! Мы тебя уже заждались, — наперебой щебечут девочки, подзывая меня к столу.

Я выдаю улыбку — дежурную, но со стороны не подкопаешься. Все признаки счастья в наличии: зубы блестят, глаза щурятся, даже ямочки на щеках появились, а внутри — тишина и тяжесть.

Заказываю пиво и бургер. Просто чтоб не вырубиться после первого глотка на голодный желудок. Ребята берут шоты, коктейли, какую-то еду на всех — тарелки заполняют стол быстрее, чем я успеваю их посчитать.

Мы обсуждаем всё подряд: нового преподавателя, который слишком молод, чтобы быть таким строгим, планы на каникулы, глупые истории с практики. Я тоже смеюсь в нужные моменты. Киваю. Поддакиваю. Отпиваю пиво, когда чувствую, что в горле сохнет.

— Эми, ты чего выпала? — Лена пихает меня локтем, когда я не нарочно залипаю на чёрно-белом портрете на стене. Какой-то музыкант, судя по бас-гитаре в руках. — Твой парень тебя там совсем залюбил и ты уже отвыкла от людей?

— Устала, — отвечаю с улыбкой — на этот раз почти искренне. — Он меня вчера так зацеловал на прощание, что я до сих пор в себя прийти не могу.

Ленка закатывает глаза с притворной завистью, но уже через секунду подскакивает на месте, будто её током ударило:

— Пошли танцевать! Смотри, как парень на гитаре лабает! — она кивает в сторону сцены, где акустический гитарист как раз заканчивает грустную балладу и переходит к чему-то поживее.

Девчонки хватают меня за руки и тянут сквозь столы. Я позволяю. Ноги сами несут — или это просто инерция? Я пританцовываю. Сначала для вида, потом втягиваюсь. Кто-то хлопает в такт, кто-то подпевает, Ленка рядом отжигает так, что пару раз задевает локтем мою руку с бутылкой в руках.

Я делаю шаг в сторону, чтобы не расплескать пиво, поднимаю глаза — и вдруг сквозь мельтешение тел вижу Дениса. Он появляется как обычно — не пойми откуда. Прямо материализуется из воздуха. Логично, что его тоже позвали. Мы ж одна компания. Но я почему-то надеялась, что он уже не придёт.

— Ну надо же, Эмилия, — говорит он, подходя ближе, чем стоило. — Вспомнила, что у тебя есть друзья?

— У меня отличная память, — отвечаю колко, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Я просто была немного занята жизнью.

— Значит, жизнь наконец дала тебе передышку? — он наклоняется.

Слишком близко. Настолько, что я чувствую запах его парфюма. Настолько, что до моих губ остается пара сантиметров. Он скользит взглядом по открытым плечам, по ключицам, задерживается на губах.

— Ты сегодня огонь, — подмигивает он.

Меня передёргивает. Я делаю резкий шаг назад, задевая плечом Лену, которая стоит рядом и наблюдает за этим спектаклем с откровенным любопытством.

— Осторожнее, — подружка усмехается, поднимая бровь. Обращается к Денису — без намёка на улыбку. — Обожжёшься.

Денис только ухмыляется в ответ, пожимает плечами — мол, ничего личного — и скрывается за барной стойкой. Я выдыхаю, прижимаюсь спиной к стойке, делаю последний глоток пива.

— Придурок, — шипит Лена, но без злости, скорее констатирует факт. — Ты как?

— Нормально, — пожимаю плечами в ответ. — Противно, но переживу.

Минута проходит в напряжённом молчании. Я смотрю на сцену, где очередной исполнитель мужественно терпит собственную фальшь. Лена листает телефон. И тут Денис появляется снова — с двумя бокалами в руках. Подходит к нам, ставит один передо мной, другой — перед Леной.

— Прости, — говорит он, и в его голосе нет прежней наглости. — Я погорячился. Не ожидал, что ты тоже будешь здесь. — Он виновато улыбается, потирает затылок. — Я не хотел быть м*даком. Мир?

Я смотрю на него — на этого парня, который только что был невыносим, а теперь вдруг стал почти человечным. Денис — не злодей. Просто дурак, который не умеет думать, прежде чем открыть рот.

— Ладно, — киваю я. — Извинения принимаются. Но в следующий раз давай без вторжения в личное пространство.

Смотрю на бокал — лаймовый оттенок, лёд, долька апельсина на краю. Лена одобрительно кивает.

— Не пей, если не хочешь. Я просто хотел сделать приятно. Без задней мысли.

Я не рассчитывала заказывать что-то ещё, но раз уж это извинительный бокал, придётся сделать хотя бы глоток. Беру бокал, чокаюсь с Леной и немного отпиваю. На вкус — довольно неплохо.

Денис кивает, и уходит к нашей небольшой компании, оставляя нас с Леной наедине.

— Знаешь, — задумчиво говорит Лена, крутя в пальцах соломинку, — а парень-то не безнадёжен. Коктейль вкусный, извинился… Может, не такой уж он и козёл?

— Дай ему ещё пару минут, — усмехаюсь я. — И он снова себя покажет.

— Ладно, — она машет рукой. — Не будем о нём. Пошли лучше танцевать.

Она хватает меня за руку и тащит в центр зала, где уже заиграла быстрая песня. Мы вливаемся в танцующую толпу, смеёмся, дурачимся, и я наконец чувствую, что напряжение отпускает. Денис больше не смотрит в мою сторону — или я просто перестала замечать. Лена что-то кричит мне на ухо, я не разбираю слов, но киваю и продолжаю двигаться в такт. А потом резко останавливаюсь и вытаскиваю телефон. На экране — девять тридцать. Я обещала в десять быть дома. И если я хочу, чтобы мы доверяли друг другу — я должна держать слово. Даже если вечер ещё не закончился, даже если мне хочется ещё ненадолго остаться.

— Лен, мне пора, — говорю я, перекрикивая музыку.

— Ты серьёзно? — она округляет глаза. — Только разогрелись!

— Обещала Марку, — пожимаю плечами, чувствуя, как внутри колет сожаление. — Сама знаешь, как это важно.

Лена огорченно вздыхает, но кивает. Мы вместе подходим к нашему столику. Я прощаюсь с ребятами, хватаю куртку и уже почти выхожу из бара, когда телефон в кармане вибрирует.

Сначала я не придаю значения — мало ли кто пишет. Но когда достаю телефон и смотрю на экран, время останавливается. На экране — имя, которое сегодня я точно не ожидала увидеть.

Екатерина.

Холод мгновенно пронизывает от затылка до самых пят, и я замираю посреди выхода, словно превратилась в статую. Кто-то сзади обходит меня, что-то говорит, толкает, но я ничего не слышу. Знаю только одно. Её сообщение не может значить ничего хорошего. Я чувствую это нутром.

Фотография загружается медленно. Сначала появляется размытое пятно. Потом проступают очертания. И чем яснее становится картинка, тем сильнее сжимается сердце. Как будто сама судьба смакует момент, чтобы уничтожить меня снова. И она меня уничтожает. Одним фото. Одним мгновением. Одним ударом, который я никогда не смогу забыть.

На экране — Марк. Его гостиничный номер. Его кровать, на которой он говорил со мной по видео, где он обещал, что скоро вернётся, что скучает, что любит. Я узнаю каждую гребаную мелочь. Даже чертов светильник на прикроватной тумбе. И самое страшное — это никакой не фотошоп.

Я всматриваюсь в каждую деталь, выискивая хоть один намёк на подделку. Я готова уцепиться за любую мелочь. За пиксель. За блик. За любую соломинку, чтобы спасти себя от этой боли. Но фото идеально. Живое. Настоящее. Потому что я так же чётко узнаю спящего Марка. Эту линию скул. Эти ресницы. То, как он всегда запрокидывает голову, когда спит на спине. То, как расслаблены его губы. То, как вздымается грудь в ровном дыхании. Я знаю это тело. Я касалась его сотни раз. Я засыпала на этой груди. Я считала удары его сердца, пока он спал. А сейчас на этой груди — Катя.

Она лежит, торжествующе улыбаясь в камеру. Обнажённое тело прикрыто простынёй, её волосы рассыпаны по его телу. Она прижимается щекой там, где ещё вчера лежала я. Где моё место. Где никто не имел права быть. А под фото — подпись. Короткая. Рассчитанная точно в сердце.

«Ты правда думала, что он только твой? Узнай наконец-то правду».

И в этот момент внутри меня что-то умерло. Что-то важное, что я больше никогда не смогу восстановить. Та девочка, которая верила в любовь, смотрела на него и думала «навсегда» — она просто перестала существовать.

Боль разъедает изнутри. Мне хочется разбить телефон о стену. Уничтожить эту картинку. Стереть её из реальности. Но я не могу даже пошевелиться и телефон снова вибрирует.

«Теперь понимаешь почему он не прилетел позавчера?»

Видео.

Нет. Нет. Нет…Я мотаю головой, будто могу что-то изменить, и всё равно нажимаю на него, чтобы убедиться, что кошмар реален. Что это не сон. Что моя жизнь действительно только что превратилась в пепел.

Короткий фрагмент. Всего несколько секунд. Катя тянется к нему и как дикая кошка целует его. Впивается в его губы, заявляя права на то, что, по-видимому, никогда и не было только моим.

Я продолжаю это смотреть и мучать себя, надеясь увидеть, что Марк её сейчас оттолкнет. Что это всё ошибка. Что он сейчас накричит на неё. Но он не сопротивляется. Просто стоит, позволяя ей это делать. Видео обрывается.

Где-то далеко, будто из другого мира, доносится голос одногруппницы. Она зовёт меня, что-то спрашивает, машет рукой. Я не отвечаю. Стою приросшая к полу, и больше не знаю, что мне делать. Даже заплакать не могу, потому что кажется, во мне не осталось ничего. Ни слёз. Ни сил. Ни желания дышать.

Лена подходит ближе, дотрагивается до плеча. Её голос доносится будто сквозь толщу воды:

— Эмилия? Ты… ты белая как стена. Что случилось?

Я открываю рот — и не нахожу ни одного звука. Будто язык не помнит, как формировать слова. Просто стою и смотрю на неё пустыми глазами. Всё, что остаётся — одно желание: заглушить эту боль, пока она не убила меня изнутри.

Я почти падаю на барный стул рядом с Денисом. Он уже раскрывает рот, чтобы что-то ляпнуть — наверное, очередную глупость, — но я не даю ему шанса. Я выхватываю из его рук рюмку, даже не спросив. Не подумав.

Горечь обжигает горло. Огненная, резкая, она на секунду перебивает ту боль, что разъедает изнутри. Всего на секунду.

— Эми? Что… — он тянется ко мне, но я не слышу.

Он что-то спрашивает — взволнованно, громко, — а я вижу только вспышку телефона. Тот кадр снова появляется в голове. Всплывает в глазах, даже когда они открыты.

— Закажи ещё, — говорю хрипло.

— Это текила. Ты уверена, что хоче…

— Ещё, — отрезаю я.

Стакан. Соль. Лайм. Даже не делаю перерыв — просто пью. Шот за шотом. Один. Второй. Третий. Я не чувствую вкуса, не чувствую горечи. Только жжение, которое каждый раз на секунду перебивает то, что внутри.

Тело становится ватным — приятно, тепло разливается по венам. Может, если выпить достаточно, я перестану чувствовать и остальное.

— Эми, прекращай, — вмешиваются девчонки. — Ты же почти не пьёшь и совсем мало ела.

Я смотрю на Дениса. Он молчит. Больше не лезет с вопросами, не пытается утешить, не говорит дежурных глупостей. Только сидит рядом и смотрит, как я уничтожаю себя шот за шотом. Но в глазах — вечная готовность воспользоваться моментом. Я это вижу. Всегда видела. Просто раньше мне было плевать.

— Поцелуй меня, — приказываю я, глядя прямо в глаза.

— Что? Ты сейчас шутишь? — он медлит, в его голосе сомнение.

— Я сказала поцелуй, — я подаюсь вперёд, почти касаясь его губ. — Или ты только строить глазки умеешь?

Он больше не медлит ни секунды. Его губы впиваются в мои — грубо, нетерпеливо, победно. Чувствую, как он усмехается, чувствую его руки, сжимающие талию. Я почти не отвечаю. Просто позволяю себе исчезнуть в этом поцелуе — раствориться в чужих руках, в чужом дыхании, в чужой коже. Лишь бы не оставаться наедине с собой.

Где-то на периферии сознания мелькает мысль: «Что ты делаешь?» Но она тонет в алкоголе, в отчаянии, в желании сделать больно — себе, ему, всем.

Мои глаза открыты. Я смотрю куда-то в сторону, мимо его плеча, в пустоту бара. Потому что, если закрою — увижу Марка. А я не хочу его видеть. Никогда больше.

Подруги снова пытаются остановить. Их голоса доносятся будто сквозь вату:

— Эми, поехали домой. Давай мы вызовем такси…

— Оставьте меня, — огрызаюсь.

Голос хриплый, чужой, почти незнакомый. Я сама себя не узнаю. И не хочу узнавать.

Я не знаю сколько уже сижу тут, пытаясь опустошить весь бар. Но людей вокруг почти не осталось. Свет становится тусклее, музыка затихает, или это просто я перестаю слышать. Денис всё ещё рядом и кажется он единственный кто остался из моих знакомых.

— Пойдём отсюда, — шепчет он.

Я не сопротивляюсь. Просто встаю и послушно следую за ним, пару раз споткнувшись на лестнице. Денис придерживает меня, усаживает в такси. Такой заботливый парень. Может быть, я зря от него вечно отмахивалась?

Дверца хлопает, и машина трогается. Я не спрашиваю, куда мы едем — какая разница? В голове шумит, огни за окном расплываются в длинные полосы. Денис говорит водителю какой-то адрес, но я не вслушиваюсь. Откидываюсь на сиденье, закрываю глаза.

А потом я чувствую его руку у себя на колене. И на секунду — глупая, пьяная, отчаянная секунда — мне кажется, что это Марк. Вернулся. Забрал меня. Я даже выдыхаю с облегчением, расслабляю плечи, чуть откидываю голову на подголовник, чтобы подставить щёку под его ладонь. И когда он наклоняется и целует меня, я отвечаю — по привычке, по инерции, по последнему осколку слепой веры.

Но пахнет иначе. Никаких апельсинов и табака. Здесь только запах текилы и чужой дешёвый мужской парфюм.

Я резко распахиваю глаза — и сквозь мутную пелену вижу его. Денис. Он не спрашивает разрешения — просто снова наклоняется и целует. И я не сопротивляюсь.

Губы сами собой приоткрываются, язык механически повторяет движения, которым меня научил кто-то другой. Руки безвольно лежат на коленях — ни отталкивают, ни притягивают.

А потом всё плывёт. Я перестаю быть здесь. Наблюдаю за собой со стороны, как за героиней дешёвого фильма, у которой отключили звук.

Я помню, как мы поднимаемся в его квартиру, как позволяю себя раздеть. Помню его прикосновения — резкие, грубоватые, нетерпеливые. Я не чувствую ничего. Вообще ничего. Как будто это происходит не со мной. Помню, как кто-то смеётся — кажется, я сама. Смех выходит истеричным, на грани сумасшествия. Помню, как кружится голова. Как становится темно. А потом — провал.

Пришла в себя от дикой тошноты и ломоты. Голова раскалывается. Горло сухое, будто я всю ночь ела песок. Резко открываю глаза — чужой потолок, чужие стены, чужой запах. Паника подскакивает первой. Осматриваю себя. Я сижу в одних трусах и футболке, явно не моей.

— Привет, красавица.

Денис появляется в дверях комнаты. Волосы мокрые, на лице самодовольная улыбка. Он выглядит так, будто выиграл джекпот.

— Что… было? — еле выдавливаю из себя.

Я пытаюсь вспомнить хоть что-то — и не могу. Вчерашний вечер — тёмное пятно, провал, пустота.

— Что вчера произошло? Как я тут оказалась?

Он улыбается шире. Медленно проходит в комнату, садится на край кровати.

— Ну, ты дала вчера, — говорит он, и в голосе появляется ленивая самоуверенность. — Даже не думал, что ты такая страстная, когда выпьешь.

Я слышу только обрывки. Отдельные фразы, которые врезаются в мозг раскалённым железом:

«…сняла с меня…»

«…едва добрались до кровати…»

«…так стонала подо мной…»

Каждая фраза — будто удар в солнечное сплетение. Я перестаю дышать. Смотрю на него и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Он продолжает говорить. А я не слышу. Только один вопрос пульсирует в голове: «Что я наделала?»

Картинки начинают вспыхивать перед глазами: чужие руки, слишком настойчивые. Воздух с запахом алкоголя. Комната, которая кружилась быстрее, чем я могла осознать. И мгновения, где я пыталась остановиться — но не могла связать слова.

Нет. Это была не я. Это не могла быть я.

— Я… мы… — голос ломается.

— Эй, не переживай, — Денис двигается ближе. Слишком близко. Кладёт руку мне на бедро — собственнически, нагло. — Было круто. Я бы повторил.

Меня выворачивает изнутри. До тошноты, до спазма в горле. Отшвыриваю его руку — резко, брезгливо, будто прикоснулась к чему-то грязному. Вскакиваю с кровати, едва не падая от резкости движений. Надеваю джинсы — даже не застёгивая, просто натягиваю. Руки трясутся. Пальцы не слушаются, путаются в ткани, не могут справиться с простой молнией.

Нахожу телефон в сумке. Экран загорается. Уже двенадцать дня. Я проспала почти до обеда. В чужой квартире. В чужой постели. С чувством, от которого хочется содрать себе кожу.

Одно новое сообщение.

Марк: «Доброе утро, милая» — и в конце — красное сердце.

«Прости, вырубился вчера. Похоже, бессонные ночи всё-таки довели меня.»

«Милая».

Сердечко.

«Бессонные ночи».

Он даже не знает. Он там, в своём мире, пишет мне нежности, пока я здесь… пока я…А потом вспоминаю. Его предательство. Их поцелуй. Картинка вспыхивает перед глазами — Катя, тянущаяся к его губам, он, позволяющий ей это делать. Меня почти выворачивает прямо на ковёр.

— Эми, ты чего? — Денис делает шаг ко мне. Делает вид, что ему не всё равно на моё состояние.

Вчера его точно не волновало. Вчера ему было плевать, в каком я состоянии, когда я позволяла себя трогать. Сегодня он вдруг забеспокоился.

— Не трогай меня, — шепчу.

Я смотрю на него так, будто он пустое место. Потому что он и есть пустота.

Собираю вчерашнюю одежду дрожащими руками, хватаю куртку, обувь и вылетаю за дверь, в одних носках, пока он что-то там в след говорит. Опускаюсь прямо на ступеньки. Холодный бетон обжигает сквозь тонкие носки. Пальцы скользят по экрану. Слёзы заливают глаза, не дают видеть, но я нажимаю на единственное имя, которое сейчас может выдержать мой голос. Один гудок. Второй.

— Алиса… — шепчу в трубку, когда она берёт почти мгновенно.

И голос срывается в плач. Всхлип, который я сдерживала всё это утро, вырывается наружу. Горький, громкий, безнадёжный.

— Мне нужна ты. Пожалуйста. Прямо сейчас…

Вызываю такси дрожащими руками. Промахиваюсь мимо кнопок три раза. И рыдаю не сдерживаясь. Не пытаясь быть сильной. Потому что я больше не знаю, как всё это выдержать.

Алиса встречает меня на пороге — встревоженная, сжатая, будто всё это время не находила себе места. Она не терзает меня расспросами. Молча тянет внутрь, и обнимает так крепко, что я на секунду перестаю дрожать. Просто стою и чувствую: я не одна.

Она немного отстраняется, чтобы заглянуть в лицо. Взгляд скользит по мне сверху вниз — и в нём плещется ужас, который она даже не пытается спрятать.

— В Душ. Быстро, — процедила она, заталкивая меня в ванную.

Это не просьба. Это приказ, который выдёргивает из оцепенения. И я слушаюсь её, потому что сама пока не осознаю, что для меня сейчас лучше.

Горячая вода обжигает кожу, стекает по плечам, смывает запах чужих рук, дешёвого алкоголя, мятых простыней. Я тру себя до красноты, до боли, будто могу стереть всё, что случилось. Но вода уносит только то, что снаружи. А боль — она внутри. Она въелась глубже, чем любые прикосновения, и теперь бьётся под рёбрами, не находя выхода.

Пальцы Алисы касаются моих, когда она протягивает стопку чистой одежды. От ткани пахнет ею, уютом, ванилью и свежим порошком. Она провожает меня до кухни как маленького ребёнка, ставит передо мной чай. Руки всё ещё трясутся, кружка звякает о зубы, обжигает язык.

Алиса молчит. Сидит напротив, оперившись локтями о стол. Протягивает руку, убирает прядь волос с мокрого лица, и терпеливо ждёт пока я сама начну говорить.

— Он… — голос ломается, — он прислал мне сообщение. Как будто ничего не случилось. Как будто вчера не было той фотографии. Не было видео… Не было…Ничего.

Я зажимаю рот ладонью, но слёзы всё равно прорываются сквозь пальцы. Глухие, некрасивые, раздирающие горло, и я ненавижу себя за этот скулёж, но остановиться не могу.

— Как он мог?

Я смотрю на Алису сквозь пелену слёз и ищу в её лице ответ. Объяснение. Хоть что-то, что сделает эту боль меньше.

— Эми, я знаю, что тебе больно. — Её голос твёрдый, но при этом обволакивающе-мягкий. — Но его поступку нет оправдания. Он предал тебя. Слышишь? Не ошибся, не запутался, не сделал глупость. Предал.

Она наклоняется ближе, почти вплотную, заглядывая в самые зрачки.

— А ты… ты просто пыталась не умереть от боли. Не казни себя за то, что случилось. Ты не виновата. Ты лишь пыталась заглушить свою боль.

Мне хочется возразить. Кричать, что всё — моя вина. Что если бы я не пошла в тот бар, если бы не пила, если бы не позволила Денису… Если бы, если бы, если бы…

Но я сама не знаю, во что верить. Всё внутри перемешалось: стыд, боль, злость на него, злость на себя, отчаяние. И где заканчивается одно и начинается другое — уже не разобрать.

— Я верила ему, Лис… Верила, что мы всё преодолеем… что всё это не зря. Что есть смысл. Во всём этом. — Я поднимаю на неё мокрые глаза. — Что он любит меня.

Она сжимает мою руку крепче — пальцы сплетаются, и я чувствую, как бешено бьётся её пульс.

— У вас был смысл. Но любовь — это не только слова, Эми. И даже не только чувства. Это выбор. Каждый день. И вчера он сделал свой.

Её слова повисают в воздухе. Тяжёлые, неопровержимые, окончательные.

Телефон завибрировал. На экране вспыхивает его имя. Имя, которое ещё вчера я шептала как молитву. Имя, которое разбило меня на кусочки. Марк. Четыре буквы. А в них — целая вселенная боли.

Алиса смотрит на экран — мельком. Переводит взгляд на меня. Лицо спокойное, но в глазах — сталь, готовая защищать. Она протягивает телефон через стол, кладёт передо мной.

— Твоё решение. — говорит она, без давления. — Но помни: ты не обязана оправдываться за то, что выживаешь. Ни перед ним. Ни перед кем.

Смотрю на экран. Телефон не перестаёт разрываться. Он ждёт ответа. Он хочет объяснений. Он, наверное, уже придумал тысячу оправданий. Но я не могу ответить. Просто не могу. Тянусь к экрану. Не ответить — нажать кнопку сброса. Один короткий жест — и вибрация затихает. Экран гаснет, и я тут же блокирую его номер.

— Останься у меня, — говорит Алиса тихо, обнимая меня со спины. — Мелкий у мамы, ты мне не помешаешь. А домой… тебе пока нельзя. Там слишком много воспоминаний.

Я лишь киваю, уткнувшись лицом в её плечо. Возвращаться туда, где до сих пор пахнет им… Где отражение в зеркале напоминает, как сильно я его любила…и как сильно я ошибалась. Нет. Я просто не выдержу. Разобьюсь окончательно. Лучше остаться там, где есть тот, кто меня держит, пока я падаю.

Алиса укрывает меня пледом, поправляет подушку. Я слышу, как она возится на кухне, как заваривает свежий чай, как тихо говорит с кем-то по телефону. Ну а я, лежу, смотрю в потолок пытаюсь ровно дышать. Потому что я не в силах что-либо ещё делать.

Вечереет. Тело затекло, но двигаться нет сил. Глаза закрываются сами собой, но сна нет. Есть только воспоминания, которые прокручиваются в голове снова и снова, как заевшая плёнка. Его губы. Её улыбка. Их поцелуй.

Телефон молчал почти весь день. Есть только чёрный экран, в котором иногда отражается моё опухшее лицо. Чужое, неузнаваемое лицо девушки, которую предали. Но теперь он вспыхивает. Резко, неожиданно, вырывая из оцепенения.

Я смотрю на имя. Он знает меня с пелёнок. Он всегда вытирал мои слёзы, когда я разбивала коленки. Гонял моих обидчиков в школе. Стоял за меня горой, даже когда я была неправа. Мне не хочется сейчас ни с кем говорить. Голос сорван, мысли разбегаются, внутри — только пустота и боль. Но проигнорировать Алика тоже не могу. Я не могу его заставлять переживать, и я отвечаю.

— Привет, — голос хриплый, будто я не разговаривала годы.

— Эм? Ну наконец. Где ты пропала? — в голосе брата — тревога. Та от которой всегда хочется спрятаться. — Марк уже всех поднял. Говорит, целый день до тебя не дозвониться.

Моё сердце болезненно дёргается. Его имя — как удар. Как пощёчина. Как нож под ребро.

— Я у подруги, — тихо, слишком быстро, чтобы это звучало естественно. — Всё нормально.

— А Марку что передать? Он переживает.

Слово «переживает» звучит как издёвка судьбы. Переживает. Он переживает. Тот, кто вчера позволял себя целовать другой, сегодня переживает. Меня снова пробивает на дрожь. Мелкую, противную, от которой сводит челюсть.

— Передай, что я в порядке. И…что он может не писать. Я сама выйду на связь, когда смогу.

— У вас что-то случилось? — он дышит тяжело, взволнованно.

Губы дрожат. В глазах снова защипало. Но я заставляю себя дышать, чтобы не разреветься в трубку.

— Просто небольшая ссора. Мне нужно время.

Брат молчит. Я знаю, он не верит. Он всегда чувствует, когда я вру. Но я не могу сказать ему правду. Потому что тогда она станет ещё реальнее.

— Если что — я рядом, слышишь? — его голос становится мягче, теряет металлические нотки. — Ты мне скажи только одно: он тебя не тронул?

Я мотаю головой, будто он может это увидеть.

— Нет. Он… просто кое-что скрыл.

В трубке тишина. Я слышу, как брат выдыхает — с облегчением, но с остатком тревоги.

— Тогда оставайся там, где тебе безопасно. И не возвращайся к нему, пока сама не захочешь.

— Спасибо, — сглатываю ком в горле и киваю снова.

Мы прощаемся коротко, породному. И я снова утыкаюсь в колени, сжимаюсь в маленький комок, стараясь спрятаться от этого несправедливого мира. А в голове только одна мысль: как сердце может болеть так сильно и всё ещё биться?

***

Утром я просыпаюсь слишком рано. Часы показывают начало шестого, за окном серый рассвет, а организм уже на ногах — будто хочет почувствовать ещё больше страданий от моей бессонницы и раннего подъема.

Я сижу на краю дивана Алисы, смотрю в одну точку и понимаю, что больше не могу здесь прятаться. Беру телефон и вызываю такси на адрес, который помню наизусть.

Дверь открывается знакомым щелчком. И внутри что-то обрывается. В прихожей пахнет им. Его парфюм — терпкий, с нотами кожи и апельсина — витает в воздухе, будто он только что прошёл здесь минуту назад. Я закрываю глаза, и передо мной возникает картина: он выходит из душа, капли стекают по его груди, на ходу вытирает волосы полотенцем. Подходит, обнимет меня со спины, прижимается губами к шее и шепчет: «Соскучился».

Открываю глаза. Но это всего лишь воображение, его здесь нет. И я больше ничего для него не значу. А может никогда и не значила.

Прохожу дальше и вижу его рубашку, брошенную на диван. Помню, как мы выбирали её. Как он надел впервые. Как я снимала — не торопясь, пуговица за пуговицей, не отводя взгляда от его глаз. Он смотрел так, будто я была единственной. Дышал часто, прерывисто, шептал, что любит. И я не на секунду не сомневалась, что это так.

А теперь я стою посреди коридора, и единственное, чего я хочу, — сбежать. От мыслей, от воспоминаний, которые медленно сжирают меня изнутри. Мне нужно собрать вещи и вычеркнуть эту квартиру из памяти. Раз и навсегда.

Чёрная майка. Чёрный свитер. Чёрные джинсы. Даже бельё — чёрное. Я надеваю вещи, и каждая из них — как траур по тому, что у нас было. Смотрю на себя в зеркало — непривычно, слишком мрачно, слишком не похоже на меня. Но по-другому нельзя. Моя душа сейчас такого же цвета: ни проблеска, ни надежды, ни света.

Я достаю чемодан и бросаю вещи, почти не различая, что именно складываю. Случайно цепляюсь за его — рубашки, футболки, его дурацкий свитер, который мне так нравился. Я срываю их с вешалок и швыряю на пол с такой яростью, что срываюсь на крик:

— Фальшивка! Всё фальшивка! Ненавижу тебя!

Вещи летят, скатываются в кучу, путаются с моими. Я опустошаю шкаф до дна, пока на полках не остаётся ни одной его вещи. А когда я вижу этот бардак — перемешанные наши футболки, джинсы, его свитер поверх моего платья, — ноги подкашиваются.

Я падаю на колени, прижимаю его свитер к лицу, вдыхаю любимый запах и начинаю реветь — громко, взахлёб, не сопротивляясь. Слёзы текут по щекам, смешиваются с солёным привкусом бессилия на губах. Я не хочу отпускать эту ткань. Не хочу отпускать его. Но он уже ушёл. Оставив меня в этой пустой комнате, среди наших спутанных вещей, с разбитым сердцем.

Не знаю, сколько я так просидела — минуту, десять, час. Время потеряло смысл. В какой-то момент я с ужасом понимаю, что задыхаюсь в этих стенах. Хватаюсь за горло, пытаясь впустить хоть немного воздуха, но получается только жалкий, свистящий выдох. Мне срочно нужен воздух. Мне нужен кто-то, кто вытащит меня отсюда, пока я не развалилась на части окончательно.

Телефон лежит рядом — я поднимаю его дрожащими пальцами, набираю номер брата. Он должен понять, он всегда на моей стороне.

— Алик… — всхлипываю я, размазывая слёзы по лицу. — Мне нужно съехать отсюда. Пожалуйста забери меня.

—Да что у вас там происходит? — его голос резкий, встревоженный. — Ты у него?

— Да, — я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь в губах. — Я тебе потом всё объясню. Можно я побуду у тебя несколько дней? Пока не найду жильё…

— Эм, ты серьёзно? Какое ещё жильё? — он почти рычит, потом замолкает, и я слышу, как он хватает ключи. — Собирай вещи, я скоро буду. И, пожалуйста, не делай никаких глупостей.

— Хорошо, — шепчу я и роняю телефон на пол. А потом вдруг вижу: рука пуста. Браслета нет. Его подарка, единственного, что я приняла и носила не снимая. Утром он ещё был на мне — я помню, как теребила его, пока лежала в кровати. А теперь он исчез. Словно исчез вместе с ним.

Я начинаю переворачивать вещи в чемодане, постель, заглядываю под кровать, под подушку, в каждую щель шкафа. Беспорядочный, отчаянный поиск. Но его нигде нет.

Хотела оставить этот кусок металла и памяти на столе, чтобы маленький кусочек серебра укоризненно сверкнул ему в лицо, когда он снова решит врать следующей. Чтобы его хотя бы немного кольнула совесть, если она ещё осталась. Если он вообще способен чувствовать что-то, кроме своей удобной лжи.

Звонок в дверь возвращает меня в реальность. Я вздрагиваю, смотрю в сторону прихожей, и только сейчас понимаю, что слёзы уже высохли, оставив на лице солёную корку. Иду открывать, спотыкаясь о разбросанные вещи. Распахиваю — на пороге брат. Он в ужасе. Я замечаю это сразу — по тому, как расширяются его глаза, как замирает дыхание, как взгляд скользит по моему лицу, по красным глазам, по опухшим векам.

— Боже, Эм… — Алик входит и останавливается как вкопанный.

Я отворачиваюсь. Не могу смотреть на него. Не могу видеть эту жалость в его глазах

— Всё нормально. Просто… помоги и не спрашивай ничего.

Он кивает, ошеломлённый, обводит взглядом чемодан, разбросанные вещи, меня — посреди всего этого хаоса. В его глазах столько вопросов, но он молчит. Только сжимает челюсти и начинает помогать.

Вот чемодан уже у двери. Стоит, как безмолвный свидетель всего этого кошмара. А я как дура застыла посреди прихожей и всё ещё надеюсь. Надеюсь, что сейчас проснусь. Что это всё очередной страшный сон. Но это не сон и боль настоящая. Настолько, что я чувствую её каждой клеточкой, каждым нервом, каждым вздохом. И если бы не Алик, я бы, наверное, ещё долго и медленно убивала себя воспоминаниями. Стояла бы здесь, перебирала бы в голове каждый кадр, каждое слово, каждое обещание — пока не рассыпалась бы в прах прямо на этом самом месте.

Брат берёт меня за плечи — разворачивает, будто ребёнка. В его глазах — тревога, которую он пытается спрятать за решимостью. Он открывает дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ударяет в лицо, немного приводит в чувство. Я выхожу и слышу, как за спиной захлопывается дверь. Алик забирает меня. Увозит из этой квартиры, из этой истории, из этой жизни. Он закрывает эту чёртову дверь навсегда.

Я сижу в машине, смотрю в окно на удаляющийся дом, и чувствую, как вместе с ним исчезает та девчонка, которая верила в любовь. Которая думала, что если любить сильно и честно, то обязательно будет счастлива. Которая не замечала, как ей лгут, потому что её учили доверять любимым.

Может, оно и к лучшему. Может, нужно было почти умереть, чтобы наконец научиться видеть. Чтобы перестать верить тем, кто не заслуживает. Чтобы запомнить эту боль и больше никогда не подпускать к себе так близко. Но пока я просто позволяю себе плакать — тихо, безнадёжно, навзрыд.