Глава 17

Глава 17

Марк. Два дня назад.

Эми ушла в этот чёртов бар, в который я изначально не хотел её отпускать. Она всегда умеет уговорить — посмотрит своими глазками, улыбнётся, и я уже киваю, хотя внутри всё протестует.

Она всегда красивая…Это факт, с которым я смирился давно. Но когда я за тысячу километров — она красива опасно. Слишком. До дрожи в зубах. До холодного пота между лопатками. И я ненавижу в себе это новое острое чувство. Ревность. Которая разъедает изнутри.

Я никогда не был тем мужчиной, который контролирует. Который говорит «нет», забирает ключи, телефон, свободу. Я всегда гордился, что не такой. Что доверяю. Что мы выше этого. Но чем дольше нас разделяет расстояние — тем отчётливее в голове звучит дурацкий вопрос: а если она встретит кого-то получше?

Кого-то помоложе. Без мешков под глазами от бессонных ночей. Без вечно разряженного телефона. Без фамильного бизнеса, который жрёт время, нервы и жизнь. Кого-то, кто не исчезает в очередной командировке. Кто может быть рядом всегда. Кто будет держать её за руку, пока я тут задницу рву на переговорах.

Я отгоняю мысли. Трясу головой, будто могу вытрясти эту дурь. Сегодня — важный день. Открытие офиса. Гости, контракты, рукопожатия, от которых зависит слишком много. Мы шли к этому месяцами — и это вымотало меня до состояния зомби, который двигается только на адреналине и кофеине.

Набираю Эми. Хочу услышать её перед всем этим бедламом. Хочу, чтобы она своей улыбкой придала мне сил. Чтобы сказала что-то простое, вроде «удачи», и я пошёл бы доживать этот день.

Моя девочка была такой счастливой. Я слышал это в её голосе, чувствовал через тысячу километров. Пока в кадре не мелькнула Катя. Пока не возникла с этими чёртовыми бумагами, которые терпели момента. И именно тогда, когда Эми снова начала ревновать — беспочвенно, как мне казалось, — в дверях возник партнёр. С папкой, улыбкой и видом человека, который не привык ждать. Пришлось сбросить. Снова оставить её на «потом». Снова она вправе злиться. Но она же всё поймёт? Она всегда понимает. Сначала дуется, но потом обязательно прощает. Иногда мне приходится почти сходить с ума, выдумывать способы загладить вину, придумывать сюрпризы, чтобы снова увидеть её улыбку. Но она того стоит. Всегда стоит.

Этот вечер должен был стать моим триумфом. Вместо этого он превратился в испытание. За вечер я выпил два бокала шампанского, но голова… будто молотом. Пульсация, в висках, тяжёлая, навязчивая, толком не давала сосредоточиться на работе. Я мечтал поскорее сбежать наверх, сорвать галстук, упасть на кровать и снова увидеть её улыбку. Или хотя бы просто услышать её голос.

Как я только оказался в номере, следом постучалась Екатерина. С какими-то корпоративными подарками, ленточками, коробками. Зачем? Почему сейчас? Я был слишком вымотан, чтобы разбираться, чтобы вежливо выпроваживать. Я просто хотел спать.

— Голова болит. Принеси, пожалуйста, воды и таблетку. И забери всё это, — я киваю на подарки. — Завтра разберу.

Катя вышла, а я, долго не думая, ушёл в душ. Стоял под горячей водой, пытаясь смыть этот бесконечный день. Шум воды заглушал мысли, но не заглушал пульсацию в висках. Выключил кран. Вытерся кое-как. Вышел в номер в одном полотенце — и замер. Она сидела в кресле. Всё ещё здесь. Зачем?

— Спасибо за таблетку, — сухо сказал я, давая понять, что её присутствие больше не требуется. — Но ты можешь идти.

Она поднялась с кресла плавно, будто кошка. Я шагнул к столу, взял бутылку воды, проглотил таблетку, записывая прямо из горлышка. Голова гудела — каждый глоток отдавался болью в затылке. И в следующую секунду она оказалась рядом. Потянулась ко мне — резко, неожиданно. Я бы даже сказал, набросилась. Её губы впились в мои, руки скользнули по шее. Я этого не ожидал. Совсем. Меня будто жгутом полоснули по позвоночнику — отрезвляюще, больно, страшно.

Секунда шока. Секунда, чтобы осознать, что происходит. Но она успела наклониться, успела впиться в мои губы, и только потом я схватил её за плечи, оттолкнул от себя — так, что она едва устояла на ногах. Внутри всё кипит. Меня трясёт от злости и отвращения. Губы горят, будто к ним прикоснулись ядом.

— Ты что, совсем охринела? — рычу я, едва сдерживаясь, чтобы не придушить её.

В комнате повисла тишина. Она молча смотрела на меня — испуганно? Растерянно? Играюче? Я не хотел разбираться.

— Завтра утром положишь заявление на увольнение. Свободна.

Когда дверь за ней закрылась, я рухнул на кровать — лицом в подушку, совсем без сил. Впервые за весь вечер позволил себе закрыть глаза и выдохнуть. Но мыли об Эми я не мог выкинуть из головы. Интересно, как она там? Смеётся с подругами, танцует или просто сидит за столиком с бокалом? Скучает ли по мне?

Я решил не беспокоить её звонками. Пусть отдыхает с друзьями, пусть веселится — после этих нервных дней она заслужила. Мы созвонимся, когда она вернётся домой. Она обещала прийти — значит, придёт. Эми никогда не нарушает обещаний. Я знаю её.

И я ждал. Сначала просто лежал на кровати, смотрел в потолок и прокручивал в голове наш последний разговор. Время тянулось бесконечно. Глаза начали слипаться. Сел, потёр лицо ладонями, хлопнул себя по щекам. Не спать. Нельзя спать. Она скоро будет дома, наберёт меня, а я должен ответить. Должен услышать её голос. Должен убедиться, что с ней все в порядке.

Глаза закрывались снова и снова. Я заставлял себя открывать их — каждый раз с чудовищным усилием, каждый раз всё медленнее. А потом наступил момент, когда веки просто отказались подчиняться. Тьма пришла неожиданно, мягко, почти ласково — и забрала меня.

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев, глухо стукнулся о пол. Звук был — отчётливый, звонкий в ночной тишине. Но я уже не мог сопротивляться сну. Как вдруг слышу громкий стук в дверь. Я дёргаюсь, сажусь на кровати, не понимая, где я и что происходит.

— Уборка номера! — доносится из-за двери.

Я зажмуриваюсь, тру лицо ладонями. Твою ж… Табличка «не беспокоить». Я забыл повесить эту чёртову табличку. Вчера собирался, но…Стоп. Какого чёрта уже день? Как долго я спал? Я что, снова облажался и не позвонил Эми? Даже не заметил, как уснул. Последнее, что помню — ждал. Смотрел на экран. Боролся со сном.

Ручка двери дёргается. Горничная открывает дверь — и я сижу тут в одних трусах, с опухшим лицом и диким взглядом. Какого хрена? Я что, вчера даже дверь не закрыл?

Выпил всего два бокала шампанского. Всего два. Видимо, усталость взяла своё — вырубился без задних ног.

— Зайдите позже, пожалуйста, — говорю хрипло, прикрываясь простынёй.

Горничная что-то бормочет и уходит, закрывая дверь. А я тут же тянусь к телефону, провожу пальцем по экрану — готовый увидеть длинную ленту обиженных сообщений, упрёков, вопросов, хоть чего-то. Банального «Я дома». Но экран пуст. Ни одного уведомления. Ни одного пропущенного. Ничего.

Я не из тех, кто привык сеять панику. Может, она вчера вернулась позже и решила меня не будить. А может, выпила лишнего и ей было просто неловко звонить. В любом случае, я хочу, чтобы она увидела моё сообщение, когда проснётся. Хотя, она уже наверняка не спит: время близится к обеду. Нажимаю на её имя и начинаю печатать:

«Доброе утро, милая.» — и в конце— красное сердце.

«Прости, вырубился вчера. Похоже, бессонные ночи всё-таки довели меня .»

Отправляю. Смотрю на экран. Подожду немного. Если не ответит — тогда уже можно и начинать паниковать. Но я почему-то уверен: с ней всё хорошо. Должно быть хорошо.

Одеваюсь в привычное обличие офисного планктона, несколько раз проверяю телефон, но он молчит. Выхожу из номера и понимаю, что у меня нет ключ-карты. Чёрт, куда я мог её вчера положить? Ничего не помню. Последний раз держал её в руках, когда заходил… или нет? Память — сплошное белое пятно. Возвращаюсь, обыскиваю весь номер. Карманы пиджака, брюк, тумбочку, даже под кровать заглядываю — бесполезно. Её нет. Странно.

Сижу за рабочим столом, отправляю важные письма, созваниваюсь с сотрудниками. Дела идут своим чередом, но каждый раз тянусь к телефону. Звоню — она сбрасывает. Ещё раз — снова сброс. Тишина. Только синяя галочка под моим последним сообщением: прочитано. Значит, снова решила поиграть в молчанку. Ладно, поиграем. Пусть думает, что я сдался. А потом я приеду и докажу, как она ошибается. Жёстко. Так, что из-под простыней полетят искры, а голос охрипнет от моих поцелуев — откровенных, и грубых.

Я: «Ты можешь игнорировать мои звонки сколько хочешь. Но от меня не спрячешься. У меня есть несколько дней, чтобы придумать, как я буду доказывать тебе, что ты ошибаешься… А пока подготовь свои голосовые связки — кричать придётся громко и долго.»

Пишу ей очередное сообщение — может, хоть это немного растопит её чувства. Но снова ничего. Даже галочка прочитанного не загорается. Она просто выключила телефон или удалила чат? Я в бешенстве и беспомощности.

Время близится к вечеру — и внутри медленно, но верно поднимается паника. Она бы ответила. Даже если злилась. Даже если обиделась. Даже если решила меня проучить молчанием — она бы ответила. Хотя бы, одним словом. Хотя бы смайликом. Хотя бы написала «отстань». А вдруг с ней что-то случилось? Вдруг она в беде, а я как идиот сижу здесь, жду звонка и ничего не делаю?

Пора действовать, я набираю Алику. Единственный, кто может помочь мне найти Эми. Кто знает её лучше всех.

Алик берёт трубку только с третьего раза. Я говорю быстро, сбивчиво — объясняю, что случилось, что Эми не отвечает, что я не знаю, где она. Он слушает молча, потом обещает выяснить. А когда перезванивает, его голос хладнокровно сообщает:

— Она у подруги.

Выдох облегчения — она жива, с ней всё хорошо. Это главное. Но в следующую секунду внутри всё переворачивается. Какая к чёрту подруга? Почему она не предупредила меня? И почему игнорирует меня?

Одно сообщение — «я у подруги, не ищи» — и я бы понял. Я бы всё понял.

Я зарываюсь пальцами в волосы. Смотрю на телефон, на её имя в списке звонков и спрашиваю у пустоты:

— Что происходит, малышка?

И почему у меня такое чувство, что происходит нечто ужасное и я узнаю об этом последним?

Я продолжаю набирать её номер. Снова и снова — будто количество звонков может что-то изменить. Но теперь даже гудков нет. Короткое сообщение, безжизненный голос в трубке: «Абонент временно недоступен». Отключилась.

Хочу сорваться прямо сейчас. Взять билет на ближайший рейс, прилететь, найти её, забрать, обнять, убедиться, что она в порядке — что она существует не только в моей голове. Но не могу. Если уйду сейчас — подведу отца. Подставлю компанию. Всех, кто вкалывал месяцами ради этого запуска. Завтра утром первое совещание после открытия. Все ждут меня. Я должен быть здесь. Обязан.

Прошли сутки. Целые сутки тишины. Я не спал — просто лежал, смотрел в потолок и ждал. Телефон всё это время был в руке — я даже в душ брал его с собой, боясь пропустить хоть один сигнал. Но ничего не изменилось. Ни звонка, ни сообщения. Только мои собственные попытки дозвониться — и короткие гудки в ответ.

Работа остановилась. На совещании я сидел с отсутствующим взглядом, кивал в нужных местах, но ни слова не слышал. Все мои мысли были о ней.

К обеду я понял: так дальше нельзя. Нужно хоть что-то узнать. Я набрал отца.

— Пап, дай, пожалуйста, телефон Эми… Она уже должна быть на работе.

В трубке повисла тишина. Слышал, как он переговаривается с кем-то на фоне — глухие голоса, шум офиса. Потом его голос вернулся:

— Сотрудники говорят, она ещё вчера взяла больничный.

Она не больна. Или… я не знаю ничего? Совсем ничего? Мне кто-нибудь уже скажет, что происходит? Это какой-то розыгрыш? Эми решила проверить насколько у меня стальные нервы в наказание за все мои ошибки? У меня столько вопросов — но ни одного ответа. Только эта глухая стена молчания, о которую я бьюсь снова и снова. Я уже хочу разбить телефон об стену. Хочу сорваться и лететь туда, не думая ни о чём. Хочу послать всё к чёрту. И окончательно меня ломает звонок домработницы.

— Марк Анатольевич, — голос её звучит растерянно. — Охранник передал ключи. Куда их положить?

— Что? — до меня будто сразу не доходит смысл. — Какие ещё ключи?

Я почти слышу, как она подбирает слова. Как мнётся, переминается с ноги на ногу. Как боится сказать то, что скажет.

— Я думала, вы знаете… — в её голосе проскальзывает что-то похожее на жалость. — Эмилия оставила их и собрала все свои вещи.

Покажите, где висит камера. Куда смеяться? Потому что я больше ничего не понимаю.

— Марк Анатольевич? Вы здесь? — голос домработницы доносится будто издалека.

Я закрываю глаза, провожу рукой по лицу. В голове пустота. И боль. Оглушающая боль.

— Что значит «собрала вещи»? Она бы мне сказала. Она бы… — я замолкаю, понимая, что это ложь. Она не брала трубку, не читала сообщения. Она всё это время молчала.

— Когда? Когда она забрала вещи?

— Сегодня утром, — осторожно отвечает домработница.

Она продолжает что-то говорить про пустой шкаф, про бардак в комнате, но я больше не слушаю, потому что это всё неважно. Важно только, что там больше нет Эми.

— Оставьте ключи в прихожей, — выдавливаю я и кладу трубку.

Она ушла. Не просто хлопнула дверью от злости. Она ушла из моей жизни. Молча. Без объяснений. Без единого слова. Стерев себя из моего дома, из моего телефона, из моей реальности. За что? За то что уснул?

Я смотрю на свои руки — и впервые в жизни не знаю, что делать. Куда бежать. Где её искать. У кого спрашивать. И что я, чёрт возьми, такого сделал, чтобы потерять её так — ужасно, глухо, бесповоротно?

Три дня. Мне понадобилось три дня, чтобы закрыть все дела. Три дня — чтобы собрать остатки разума, доделать то, что нельзя бросить, и признаться отцу в том, что теряю не проект, не должность, не лицо перед партнёрами. Я теряю жизнь. Девушку, ради которой всё остальное перестаёт иметь значение.

Он слушал молча. В трубке было слышно только его дыхание — тяжёлое, задумчивое. По тому, как он молчал дольше обычного, я понял: он расстроен не меньше, чем я. Отец всегда был понимающим. Он сам меня учил, что семья и любовь — на первом месте. Деньги — это пыль.

— Езжай. Я что-нибудь придумаю. Верни её, сын.

Я положил трубку и несколько секунд просто смотрел в одну точку. В груди — странная смесь страха и облегчения. Страха, что уже поздно. Облегчения, что больше не нужно выбирать.

Чемодан собран за пять минут. Билет — на ближайший рейс. И пока жив хоть один процент надежды вернуть её — я буду держаться за него до последнего.

***

Ключ провернулся в замке. Дверь открылась. Делаю несколько шагов внутрь — осторожно, будто воздух здесь может взорваться от любого резкого движения. Ещё несколько дней назад в этой квартире пахло ею: дыханием, духами, самой жизнью. Её присутствие вплеталось в мою реальность так естественно, что я перестал замечать границу между «я» и «мы». А теперь нет ничего.

Подхожу к шкафу, раскрываю дверцы, а там пустота. Плечики раскачиваются от движения, словно насмехаются: смотри, она всё забрала. Машинально ищу хоть что-то — прощальную записку, забытую резинку для волос, любую деталь, кричащую: «Эми была здесь. Эми вернётся». Но квартира стерта подчистую.

Я стою посреди идеально чистой, аккуратной катастрофы и набираю Алика — единственный человек, который может разложить этот хаос по полкам.

Гудки тянутся слишком долго. И когда он наконец отвечает — я не узнаю голос своего друга. Сухой. Холодный. Оборванный.

— Она не хочет с тобой говорить.

Я моргаю. Кажется, я ошибся номером — потому что мой друг никогда так со мной не говорил.

— Она у тебя? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

Короткая пауза. В ней звучит гнев, который он пытается проглотить, но не может.

— Да. Но не приезжай. Она больше не хочет тебя видеть.

Я стискиваю челюсть до скрежета.

— Объясни мне хоть что-то. Я не понимаю. Что я сделал?

Закрываю глаза, упираюсь ладонью в стену. Всё во мне кричит: поехать, вырваться, достучаться. Но его голос — тот, которому я привык доверять больше всех, — продолжает:

— Марк, я сам ни черта не понимаю. Она сказала только одно.

— Что? — я замираю. Сердце пропускает удар.

На другом конце долгая тягучая пауза. Будто он взвешивает каждое слово. Решает, чем именно меня добить.

— Что ненавидит тебя.

Ненавидит? Эми? Меня? Я пытаюсь найти хоть одну логичную мысль, хоть одну зацепку, но в голове только гул.

— Алик, пожалуйста. Дай мне поговорить с ней, — я почти умоляю его.

— Марк, не приезжай. — Его голос каменеет. Я ещё никогда не слышал его таким. — Она раздавлена.

Я отрываю ладонь от стены. Смотрю на неё — пальцы дрожат. Мелко, неконтролируемо, что хочется разбить костяшки о стены, чтобы боль перебила жжение внутри.

—Я бы никогда её не тронул. Никогда бы не сделал ей больно специально. Ты же знаешь.

— Не знаю Марк. Больше не знаю. Я видел, кем она стала после тебя.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то, объяснить, оправдаться — но он не даёт.

— Не приезжай, не делай только хуже.

Закрываю глаза. Прижимаюсь затылком к холодной стене. И понимаю, что потерял не только девушку, но и годы дружбы и доверия Алика.

— Видимо, я уже сделал, — горький смешок сам прорывается из горла. Страшный, надломленный. — Куда уж хуже.

Связь обрывается. А я стою посреди пустой квартиры и впервые за долгое время не знаю, что мне делать. Где-то на периферии — голос Алика: «Не приезжай, не делай хуже». А внутри — другой, глухой, отчаянный, шепчет:

Если она ненавидит… значит, ей всё ещё не всё равно. Ненависть — это тоже чувство.

Я пытаюсь снова набрать её номер — глупо, отчаянно, понимая, что ничего не изменится.

— Абонент временно недоступен.

Хорошо. Если телефон молчит — я поеду сам. Плевать мне на Алика. Плевать на его предупреждения. Я должен её вернуть. Должен посмотреть в глаза, услышать её голос, понять, что я сделал не так. Даже если она выгонит — я хотя бы попытаюсь.

Машина сама ведёт меня по ночным улицам. Светофоры, перекрёстки, дома — всё сливается в одну размытую полосу. Я даже не помню, как доехал до дома Алика. Раньше мы вместе поднимались к нему, смеялись, пили чай на кухне. А теперь я сижу в машине и смотрю на окна четвёртого этажа и не знаю, как туда подняться.

Я заставляю себя дышать. Глубокий вдох. Выдох. Нужно хоть немного собраться. Потому что, если ворвусь туда сейчас — злой, отчаянный, с трясущимися руками, — я действительно могу потерять её окончательно. Прикуриваю одну сигарету — почти не чувствую вкуса. Зажигаю вторую, пальцы дрожат меньше. Горечь царапает горло, но хоть что-то приводит мысли в порядок, пока внутри всё разваливается на части.

Дверь открывает Алик. Его взгляд — не братский. Я привык видеть в нём поддержку, плечо, друга. Сейчас передо мной стоит незнакомец. Он смотрит на меня как на врага. Как на причину. Как на человека, который сломал то, что должен был защищать.

— Зачем ты приехал? — почти ледяным тоном спрашивает он.

— Мне нужно поговорить с ней, — голос дрожит, как у мальчишки. Чёрт.

— Она не хочет. — Он прикрывает глаза на секунду, будто собирается с силами. — Она едва уснула. Ты хотя бы представляешь, в каком она состоянии?

Я прижимаю язык к нёбу — сильно, до боли. Чтобы не сорваться. Чтобы не крикнуть: «Откуда мне знать, если она не дала мне даже шанса понять?» Но я молчу. Сглатываю злость, страх, вину — всё разом. Этот, ком в горле, кажется, никогда не рассосётся.

— Алик… — голос садится, приходится откашляться. — Я должен услышать это от неё. Не от тебя.

Он щурится, словно оценивает. Кто я сейчас? Угроза? Ошибка? И заслуживаю ли хотя бы попытки.

— Иди, — голос друга звучит жёстко. — Но предупреждаю: если ты её добьёшь — я вышвырну тебя отсюда.

— Я здесь, чтобы всё исправить, а не добивать.

Он моргает. Что-то меняется в его лице — может, узнаёт во мне того Марка, которому когда-то доверял. Отступает на шаг. Кивает в сторону комнаты.

— Она там. И запомни: ни шага, ни слова — если она не захочет.

Я киваю. Горло пересохло, коридор кажется бесконечным. В голове куча мыслей и вопросов, но я так и не придумал, что должен сказать.

Смотрю на ручку, на щель, из которой сочится тёплый свет. Где-то там, за этой тонкой преградой — она. Та, которую я люблю. Та, которую потерял. Та, которая сказала, что ненавидит меня скрывается за этой дверью. Поднимаю руку. Костяшки замирают в миллиметре от дерева. Страх парализует. Я перевожу дыхание, разжимаю кулак, потом сжимаю и стучу.

— Милая… — голос садится, приходится прокашляться. — Можно войти?

Но в ответ тишина. Я прижимаю ладонь к косяку, упираюсь лбом в холодное дерево.

— Пожалуйста, — шепчу. — Просто дай мне шанс.

Я обхватываю пальцами холодную ручку и медленно открываю дверь. Свет из коридора падает на кровать, выхватывая из полумрака её силуэт. Эми сидит, завернувшись в одеяло, будто хочет спрятаться от меня. Выглядит она… ужасно. Я даже не могу подобрать другого слова. Бледная до синевы, волосы спутаны, под глазами тени, которых раньше не было. Заострившиеся скулы, искусанные в кровь губы. Потерянная. Разбитая. Убитая.

— Эми… — я сделал шаг — и остановился, боясь спугнуть её.

Она не поднимает головы. В этой тишине только её дыхание — рваное, прерывистое, будто каждое движение лёгких даётся с трудом.

— Эми, посмотри на меня. Пожалуйста.

— Зачем? — я почти не узнаю её голос. Надломленный, чужой, пустой. — Чтобы ты снова соврал, только теперь в глаза?

Она поднимает голову — и в её глазах столько боли, столько ненависти, что земля уходит из-под ног. Хочется рухнуть на колени, вернуть её улыбку, зажечь свет в этих потухших глазах. Но я боюсь. Боюсь, что моя близость добьёт её. Боюсь, что она оттолкнёт меня. Я никогда не видел её такой разбитой. Не знаю, с чего начать, чтобы не сделать ещё больнее. Поэтому я просто стою, смотрю и цепляюсь за надежду: она ведь ещё любит меня. Должна.

— Я не понимаю, что я сделал? Я никогда не врал тебе.

— Не врал? — перебивает она и усмехается. Горько, страшно, так, что у меня сердце останавливается. — Перестань делать из меня идиотку.

Я делаю шаг. Неуверенный, как ребёнок, который впервые идёт по тонкому льду. Ещё шаг. Опускаюсь на край кровати медленно, осторожно, лишь бы не спугнуть её. Она молчит. Только смотрит в стену, не поворачивая головы. Я вижу, как вздрагивают её ресницы, как пульсирует жилка на виске.

— Ты правда не понимаешь? — говорит, не глядя на меня.

— Не понимаю.

— Тогда может, вспомнишь, как тр*хал её, пока я ждала тебя дома?

Она резко поворачивается. В её глазах — что-то страшное. Смесь боли и решимости. Она достаёт телефон, пальцы дрожат, когда она что-то судорожно начинает искать.

— Что за чушь, — я мотаю головой. — Это она тебе что-то наговорила? Эми, послушай…

— Наговорила? — перебивает она, и голос сочится отвращением. — Тогда что это?

Она показывает экран телефона, и я не верю своим глазам. Я лежу в смятой постели. В гостиничном номере, который знаю слишком хорошо. Глаза закрыты, я сплю. А рядом — Катя. Её голова на моём плече. Мои руки — обнимают её. Лежат на её теле так естественно, будто я хочу этого. Но я не помню ничего. Совсем. Ни единого мгновения. Это не может быть правдой. Потому что этого не было. Не могло быть.

— Это… Это какая-то подстава. Эми, клянусь тебе, я не спал с ней. Я никогда... я люблю только тебя. — Я смотрю на неё, пытаясь поймать её взгляд. —Пожалуйста, посмотри на меня. Скажи, что ты мне веришь.

Она никак не реагирует на мои слова, будто ей всё равно на то, что я говорю. Забирает телефон. Проводит пальцем по экрану. И включает видео.

Мы с Катей стоим у кровати. Я только после душа — на мне одно полотенце, волосы мокрые, на лице — усталость и замешательство. Я помню этот момент. Помню эту дурацкую секунду, когда она подошла слишком близко, а я не успел среагировать. Растерялся. Замер. И именно на эту секунду Эми сейчас смотрит в упор. Слёзы текут по её щекам. Медленно, одна за другой. Она даже не вытирает их, просто позволяет им падать.

— Эми… — я тянусь к ней. Протягиваю руку, чтобы коснуться, чтобы забрать эту боль, впитать её в себя, только бы ей стало легче. Она дёргается и резко отодвигается от меня, будто я прокажённый.

— Не трогай меня, — она почти истерично кричит, с такой злостью, которую я никогда не слышал. Она смотрит на меня так, будто я — самое грязное, что есть на свете. — Я больше не хочу чувствовать твои руки. Никогда.

И в этот момент я понимаю всё. Не просто — что произошло технически. Не то — кто и как подставил. А как сильно она пострадала. Как долго носила это в себе. Как каждую секунду, каждую минуту, каждый час эта картинка крутилась в её сознание, отравляла и медленно убивала то, что было, между нами.

— Милая, ты же знаешь меня. Знаешь, что я бы никогда не предал тебя. Мне нужна только ты.

— Я больше не знаю, кто ты. Я больше ничего не знаю.

Я чувствую, как внутри поднимается паника. Потому что моя правда — ничто. Пустой звук. Когда в руках у человека есть доказательства — пусть даже фальшивые. В её глазах — я уже виновен. Она видела достаточно, чтобы сломаться. Достаточно, чтобы перестать верить. Достаточно, чтобы та девушка, которая смотрела на меня с любовью, исчезла.

— Эми, прошу, просто выслушай меня, и ты всё поймешь.

Она молчит. Смотрит куда-то сквозь, в пустоту, а потом переводит взгляд прямо на меня. Мои любимые шоколадные глаза... Раньше в них был свет, и я тонул в них с головой. Сейчас они как стекло — прозрачные, пустые, и мне кажется, ещё секунда — и они треснут.

— Я переспала с другим, — произносит она ледяным, почти безжизненным голосом.

Сначала я даже не понимаю, что она сказала. Смысл не доходит. Слишком чудовищно, чтобы быть правдой. Я смотрю на её губы, которые только что произнесли эти слова, и жду, что она рассмеётся, скажет, что пошутила. Но нет. Она не смеётся. Смотрит на меня стеклянными, мёртвыми глазами, и внутри меня всё рушится.

— Что? — слова застревают в горле. — Что ты сейчас сказала?

— Из бара я ушла с Денисом, — я вижу, как дрожит подбородок. — Он был рядом. А ты… с Катей в номере. Отлично провели вечер, да, любимый?

— Нет… — я медленно поднимаюсь, качая головой. — Нет, Эми. Ты не могла. Я же знаю тебя. Ты не такая.

Начинаю ходить по комнате, сжимаю голову руками, не отрывая от неё взгляда — пытаюсь поймать хоть одну нотку фальши, хоть намёк на игру.

— Это ложь! Ты просто злишься. Тебе больно, и ты хочешь отомстить мне. — Я резко останавливаюсь, поворачиваюсь к ней. Голос становится хриплым, почти умоляющим шёпотом. — Я люблю тебя даже сейчас. После всех этих слов. Только скажи, что ты врёшь. Пожалуйста. Уничтожь меня ложью, только не правдой.

Я делаю резкий шаг к ней и поднимаю её лицо, обхватываю ладонями за скулы, заставляя смотреть прямо на меня. Хочу увидеть хоть что-то живое в её глазах. Хоть искру того, что между нами было. Она не сопротивляется, но и не откликается. Как пустая кукла.

— Я не верю тебе. Не верю, что ты могла это сделать.

Она открывает рот, и я как дурак, который всё ещё надеется, задерживаю дыхание.

— Но это правда, Марк, — голос звучит чётко, громко, будто мне мало того, что она уже сказала. — Я хотела забыться. Хотела сделать себе больно… тебе больно. И у меня получилось.

Мысль, что он к ней прикасался. Что он её… Я сжимаю кулаки. Кажется, ещё секунда — и я разнесу здесь всё. Кажется, я могу сломать ей челюсть — просто чтобы она перестала говорить такие вещи. Не потому, что хочу причинить ей боль…А потому что не выдерживаю собственной.

— Господи, Эми… что ты натворила?

— Уйди, Марк, — она закрывает глаза и кусает губу до крови. Но я больше не хочу её стирать. Я даже не уверен, что ещё хочу к ней прикасаться. — Уйди, пожалуйста. Я уже достаточно ненавижу себя. Мне и так… хуже некуда.

Она разрушила нас, чтобы защититься от боли, которую сама же испытала первой. Глупая. Неужели она думает, что предательство может кого-то вылечить?

— Тебе хуже некуда? — я усмехаюсь, и эта усмешка выходит горькой, почти злой.

Провожу рукой по лицу, сдерживая желание закричать. Девушка, которую я люблю, только что призналась, что спала с другим, и ей — ей — хуже всех. И я начинаю смеяться от этого сюра. Коротко, хрипло, сам не понимая — от боли или от абсурда.

— Твою мать, Эми.

Я бью кулаком в стену. Глухой стук, и тут же вспышка боли в костяшках. Наконец-то я чувствую хоть что-то настоящее. Она открывает глаза и смотрит на меня — в первый раз за вечер живым взглядом. Испуг в её глазах расширяет зрачки, и это самое прекрасное, что я видел сегодня.

— Хотела моей боли? Так наслаждайся.

Я бью снова. Сильнее. Кровь выступает на костяшках, растекается по пальцам.

— Ну как, тебе нравится? Мне больно, — мой голос становится тише, злее. — Этого ты хотела? Смотри, Эми. Смотри внимательно. Потому что ты это сделала. Только ты.

Её губы трясутся, она вжимается в спинку кровати, но не отводит глаз. Я подхожу к ней. Медленно. Опускаюсь на корточки, почти касаясь её коленей. Моя рука в крови, капли падают на её светлое одеяло.

— Только запомни, — шепчу ей в губы. — Я никогда тебя не предавал. Никогда. Всё, что ты видела — ложь. Ты выбрала — поверить кому-то, а не мне. Твоё недоверие, Эми. Оно убило нас. Не Катя. Не фото. Ты. Своей неуверенностью. Своими сомнениями. Своей готовностью поверить в худшее.

Я поднимаю руку и с силой бью кулаком прямо над её головой — в стену. Она вскрикивает, зажмуривается, закрывает голову руками, вся сжимается в комок и в этот момент дверь с грохотом распахивается — Алик врывается в комнату как ураган. Брови нахмурены, скулы сведены, он злой, как чёрт. Окидывает нас быстрым взглядом, оценивая стену со свежим следом от моего кулака.

— Что здесь, чёрт возьми, происходит?

Я смотрю на него. На человека, который заслонит Эми от всего мира. Готовый мне сейчас свернуть шею. Но он похоже совсем не знает, что произошло. Хочешь правду, Алик? Она тр*хнула другого, а я оказался идиотом. Доволен? Но я молчу. Потому что в правде больше нет смысла. Вместо этого я делаю шаг к нему. Смотрю прямо в глаза.

— Ударь меня, Алик. Давай. Сильно. Ты же хочешь. Я знаю.

Он хмурится, сдвигает брови к переносице.

— Ты совсем рехнулся?

— Когда она расскажет тебе, — выдыхаю я обречённо, — ты сам захочешь это сделать. Так что давай прямо сейчас, чтобы потом не тратить время на дорогу.

Он медлит. Смотрит на меня, на Эми, снова на меня. В глазах — смесь непонимания и злости. Алик не двигается. Тогда я сам хватаю его за руку и прижимаю его кулак к своему лицу.

— Давай, я заслужил. Если не ты, то кто? Я не могу больше носить это в себе. Помоги мне.

Его дыхание тяжелое, кулак завис у моей щеки. А потом он резко выдёргивает руку и — бьёт. Не кулаком — открытой ладонью. Пощёчина обжигает, звоном отдаётся в висках. Больно? Да. Но не так, как хотелось бы. Не так, как нужно.

— Марк, прекрати! — Эми кричит, и в этом крике — мольба, страх, отчаяние. — Уйди! Слышишь? Просто уйди отсюда!

— Хочешь я тебе помогу? Вот тебе интересный факт: я тр*хал секретаршу, пока твоя сестрёнка ждала меня дома. Представляешь какой я кусок д*рьма? Так, что бей.

Смотрю ему в глаза и вижу, как в них закипает ярость. Я сам не понимаю, зачем это говорю. Наверное, чтобы он наконец сорвался. Чтобы этот праведный гнев обрушился на меня и хоть на секунду выбил из меня пустоту. И он бьёт.

Кулак входит в мою челюсть со смачным хрустом. Губа лопается в ту же секунду — рот наполняется тёплой, солёной медью. Я улыбаюсь, провожу тыльной стороной ладони по губам и смотрю вниз, как на идеально белой рубашке расцветает новое алое пятно. Алик вцепляется мне в грудки — с такой силой, что ткань протестующе трещит, а пуговицы больно впиваются в кожу. Он дёргает меня на себя, и наши лица оказываются в сантиметре друг от друга.

— Если ты ещё раз доведёшь её до такого состояния, — цедит он сквозь зубы, — я так просто не отпущу тебя. Уходи, пока я ещё держу себя в руках.

Я смотрю в его глаза — и сдаюсь. Без боя, без попыток оправдаться. Только киваю. Каждой капле его ненависти. Каждому обвинению, которое он вправе мне бросить. Всему, что теперь никогда не исправить. Потому что хуже, чем потерять Эми — ничего уже нет и быть не может.