Глава 18

Глава 18

Эмилия. Две недели спустя.

В детстве я верила: если накрыться одеялом с головой, меня никто не найдёт. Думала, что монстры исчезнут, если зажмуриться покрепче. Но самый большой монстр — это реальность, и она никуда не исчезнет. Пора перестать притворяться, что мир остановится только потому, что моё сердце перестало биться.

Ещё вчера я отправила Марку заявление на увольнение — короткое, без объяснений. Пусть сам решает, что со мной делать — мне уже всё равно. Единственное, о чём молюсь — чтобы он не попросил отрабатывать две недели. Я не выдержу даже одного его взгляда. Я своё отражение-то не выдерживаю…А его — тем более.

Алик ненавидит Марка. Имеет право. Он всё ещё думает, что только Марк предатель в этой истории. Я не рассказала ему всего. Умолчала о том, как сама добивалась этой боли, как хотела сделать нам обоим хуже. Знаю, что брат, не перестанет меня любить. Но разочарование в его глазах, это то, чего я, наверное, боюсь сильнее, чем его гнева. Знаю, это эгоистично и трусливо. Знаю, что я должна сказать. Но внутри просто нет сил на ещё одну разрушенную связь.

Я выхожу из университета после первой за долгое время пары. Голова кружится от свежего воздуха — кажется, я почти забыла, как это: дышать, не задыхаясь от боли. Опускаю взгляд к земле, считаю шаги до остановки. А когда поднимаю глаза… Он там. Стоит, прислонившись к своей машине, будто никуда и не уходил из моей жизни. Белоснежная рубашка, чёрное пальто, идеальный, безупречный — как всегда. И как же сильно он затягивается, как ломает сигарету в пальцах, прежде чем раздавить её под ногой. Идеальный фасад. И трещины, которые вижу только я.

Что он делает здесь? Не имеет права появляться, когда я почти научилась не плакать по ночам. Ноги сами несут меня вперёд, я смотрю прямо перед собой и делаю вид, что это просто незнакомец у машины. Обычный прохожий. Пустое место.

— Эми, стой, — раздаётся его голос за спиной. — Не делай вид, что меня не существует.

Я замираю. Грудную клетку сдавливает так, что, кажется, рёбра сейчас треснут. Я не дышу. Я вообще не живу в эту секунду. Его голос — за спиной. Близко. Слишком. Ветер доносит его запах апельсина и табака, и меня накрывает волной мурашек. Почему я вообще так реагирую, если должна ненавидеть? Он предал меня, но какого чёрта я всё ещё так сильно люблю?

— Что ты ещё хочешь, Марк? — я стараюсь, чтобы голос звучал безразлично, но получается слишком холодно. Холоднее, чем я хотела.

— Я нашёл кое-что твоё. Подумал, что ты сама должна решить, что с ним делать.

Я зажмуриваюсь, сжимаю кулаки, впиваю ногти в ладони до боли — только бы не выдать, как он всё ещё действует на меня. Медленно, словно через силу, поворачиваюсь. Марк подходит ближе. Осторожно. Будто боится спугнуть дикого зверя. Протягивает руку, и я замечаю его разбитые костяшки. Разжимает пальцы, а на ладони лежит мой потерянный браслет

— Он был под диваном. Людмила Степановна сегодня нашла.

Я поднимаю взгляд и вижу его боль, пустоту, усталость. Ту же, что разъедает меня изнутри. Мы стоим на разных берегах одного омута — оба тонем, но ни один не просит о помощи.

— Оставь себе, — шепчу я, отводя взгляд, потому что, если посмотрю на него — разревусь.

Взгляд падает вниз — на асфальт, на свои растоптанные кроссовки, на … чужие ботинки. Серые, почти чёрные. Они появляются рядом с моими — внезапно и бесшумно. Я поднимаю голову. Денис.

Он возникает как будто по сценарию самой паршивой комедии. Как самое худшее возможное совпадение. Чего ещё? Чего ещё судьба припасла, чтобы добить остатки моего самообладания?

— Парень, лучше уходи, — голос Марка срывается на хрип, и видно, как он буквально физически сдерживает себя. — Пока я тебе лицо не сломал.

— Ты больше не имеешь права ревновать, — я говорю это и чувствую, как начинают дрожать губы. — Уходи, я не хочу тебя видеть.

Я лгу ему в лицо. И это убивает меня, потому что я снова его предаю — теперь своей ложью. Пусть лучше ненавидит. Потому что я больше не вынесу, если он будет страдать дальше. Только не из-за меня. Пожалуйста, только не из-за меня.

Денис ухмыляется, медленно, с удовольствием. Наклоняет голову набок, будто разглядывает забавного зверька. Ему нравится это. Нравится чувствовать власть.

— Она тебе рассказала? — Денис проводит пальцем по своим губам, медленно, почти эротично. — Какая она была со мной… страстная. Ты когда-нибудь слышал, как она умоляет? Нет? Жаль. Это очень возбуждает.

Я чувствую, как кожа горит. Как хочется стать невидимкой. Идиот. Жалкий, мерзкий идиот. Провалиться бы сквозь землю.

— Заткнись, — вырывается у меня. — Заткнись, пожалуйста.

Марк не произносит ни слова, только медленно поднимает на меня взгляд. Я вижу, как меняется его лицо. Как исчезает та усталая боль, которую я видела минуту назад. Остаётся только холодная, концентрированная злость.

Он переводит взгляд на браслет в своей руке. И медленно, очень медленно, с какой-то пугающей аккуратностью начинает наматывать его на кулак. Серебро впивается в разбитую кожу, и я вижу, как на костяшках лопаются зажившие трещинки и проступает свежая кровь.

— Эмилия, ну зачем тебе этот идиот? — он поворачивается ко мне и собственнически кладёт руку на плечо. — Он даже удержать тебя не смог.

Смотрю на Марка, на его каменное лицо, в глазах — не просто злость, а какая-то первобытная, дикая ярость, от которой кровь стынет в жилах. И я понимаю: Денис только что вынес себе приговор.

Я даже не успеваю моргнуть, как Марк срывается с места. Одним движением он выкручивает Денису руку, швыряет его на тротуар и нависает сверху. Первый удар происходит быстрее, чем я осознаю, что происходит. Глухо. Страшно. За ним следует ещё один. Я слышу каждый и меня накрывает ледяной волной ужаса.

— Марк! — я бросаюсь к нему, хватаю за плечо. — Хватит! Прошу!

Он не слышит. Денис хрипит, захлёбывается кровью, закрывается руками, но Марк снова пробивает защиту.

Браслет на его кулаке не выдерживает — звенья лопаются, и красные бусины, точно капли крови, разлетаются по белому снегу. Лицо Дениса превращается в кровавое пятно, черты размыты, я с трудом узнаю в этом месиве человека. Я не могу на это смотреть.

Толкаю Марка ногой в корпус. Он не реагирует. Продолжает вбивать Дениса в асфальт. Я собираю все силы и толкаю его снова. На этот раз он теряет равновесие, заваливается набок и замирает, упираясь ладонями в снег. Дышит тяжело, рвано. Моргает. И впервые за последние минуты смотрит на меня — всё ещё безумным, невидящим взглядом

— Марк, пожалуйста! — я уже не кричу — я беспомощно вою, захлёбываясь слезами. — Остановись! Ты убьёшь его!

Я смотрю на его руки и не могу отвести взгляд. Кровь — везде: на разбитых костяшках, в ложбинках между пальцев, под ногтями. Рукава его светлой рубашки насквозь пропитались чужой кровью. Она капает с его пальцев, оставляя тёмные пятна на белом снегу

Он тяжело дышит, плечи вздымаются и опускаются. Денис не двигается. Лежит на снегу, тихо постанывая, и я даже не знаю, жив ли он. Мне страшно. Не за него — за Марка. За то, кем он стал в эту минуту.

Марк не спеша поднимается. С полным безразличием, будто всё происходящее его больше не касается. Он встречается со мной взглядом — я вижу, как его зрачки сужаются, как возвращается сознание, но больше не вижу там моего Марка. Ни любви, ни злости, ни сожаления. Только ледяную бескрайнюю пустоту.

Он смотрит на свои руки. На кровь. И вдруг, с какой-то пугающей, механической аккуратностью, начинает обтирать пальцы о своё чёрное пальто. Потом достаёт кошелёк, не спеша разгибает купюры, аккуратно расправляет их. И бросает их в лицо Денису.

Купюры падают вниз, ложатся на окровавленное месиво, на красный снег. Плата. За то, что посмел прикоснуться к тому, что Марк считал своим.

— На лечение. И совет — держись подальше от неё. Она далеко не такая невинная, как кажется.

Я не верю. Не могу поверить, что это говорит он. Человек, который совсем недавно говорил, что я его единственная.

Марк приближается. Я стою в полном ужасе, боясь даже дышать. Он останавливается в сантиметре от меня так близко, что я вижу каждую ресницу, каждую трещинку на губах.

— Лучше бы я никогда тебя не встретил, — он говорит это низким мёртвым голосом, глядя куда-то сквозь меня. А потом медленно переводит взгляд в мои глаза. — Жаль, что я не могу стереть тебя из памяти.

Я слышу эти слова — и они разносят меня на атомы. Есть только пустая оболочка, стоящая на снегу, и миллион осколков, разлетевшихся по ветру, как пепел. Лучше бы это моя кровь красила снег в алый. Лучше бы мне было физически больно — тогда я хотя бы знала, что ещё жива. А эта боль, что разрывает меня изнутри, — она хуже смерти.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Потому что, если я увижу, как он уходит — я упаду. И больше не встану. Слышу, как захлопывается дверь, заводится двигатель. Шум уезжающей машины становится тише, и вместе с ним, необратимо, растворяется любая надежда, что была во мне.

К Денису уже бегут люди, но я их почти не различаю. Только свои руки — они трясутся так, что я едва попадаю по кнопкам. Набираю скорую и падаю на колени рядом с Денисом. Он стонет. Кровь течёт из разбитых губ, капает с подбородка на одежду.

— Прости… — шепчу я, задыхаясь. — Пожалуйста, прости его…

Я пытаюсь остановить кровь, прижимая ладонь к его разбитой щеке, но она всё течёт, размазываясь по моим пальцам, по его лицу, куртке.

Какие-то парни поднимают Дениса, тащат к лавочке. Я плетусь за ними и сажусь рядом, чтобы хоть как-то помочь ему. Мы сидим молча, пока вдалеке не слышится сирена. И вдруг он поворачивает ко мне разбитое лицо и цедит сквозь кровь:

— Не дрейфь, — хрипит он, с трудом ворочая разбитыми губами. — Заяву на твоего психованного строчить не буду, сам виноват.

Я выдыхаю с облегчением, но он тут же добавляет, сплёвывая кровь на снег:

— Но кофе со мной теперь выпить обязана. По-любому.

Смотрю на него и не верю своим ушам. У него кровь изо рта, лицо превратилось в месиво, а он думает о свидании. Серьёзно? Сейчас? Его похоже ничего не остановит.

Скорая увозит Дениса. На прощание он показывает мне большой палец — мол, всё пучком, не переживай. А я остаюсь одна. На этой промёрзшей лавочке, сжимая в кулаке край куртки, пропитанный чужой кровью. И с таким холодом внутри, что, кажется, никогда больше не согреюсь.

***

Прошла неделя. Денис уже почти в порядке — несколько швов, пара синяков и сломанный нос. А я… я тоже зашита грубыми нитками. Только мои швы — внутри. Их не видно. Их никто не обрабатывает, и они гноятся.

Я всё ещё просыпаюсь по ночам, задыхаясь от собственного крика. Снится он — и вкус его сигарет, который до сих пор остался на губах. Снится страх, кровь и тот вечер, который мы уже никогда не сможем переписать.

Для Алика и Леси я надеваю маску. Каждое утро одно и то же: вымученная улыбка, ровный голос, дежурное «я справляюсь». Но я вижу их глаза. В них жалость. Она просачивается сквозь их улыбки, и давит на меня так, что хочется закричать. Поэтому я решила: пора возвращаться на работу. Я уже написала управляющей в кафе, что хочу вернуться. Может, работа хоть немного соберёт меня обратно.

О Марке — тишина. Ни звонка, ни сообщения, ни случайной встречи, которой я боюсь и одновременно жду. Пустота. Человек, который был моим воздухом, просто испарился.

Я всё еще люблю и безумно скучаю. До дрожи, до глупости, до этой глухой боли, которая пульсирует в висках каждую ночь. Но простить? Его? Себя? Всё, что мы друг другу сделали? Я не знаю, как. Мне кажется, я просто не умею.

Говорят, время лечит. Но что, если время — просто палач, который тянет слишком долго?

Иногда я почти верю, что однажды смогу снова впустить любовь в свою жизнь. А потом чувствую эту боль в груди — она всё ещё здесь, никуда не делась. И я понимаю: лучше не любить вовсе. Чтобы больше не разбиваться вдребезги.

— Мама ужин приготовила. Мы ждём тебя, — голос Леси и тихий стук в дверь обрывает мысли.

— Сейчас приду, — выдыхаю я, заставляя себя подняться.

В родительском доме слишком жизнерадостно. Этот нарочитый уют, примерная семья за столом и ароматный плов по центру, от которого меня тошнит. В комнате он просто раздражал, а здесь, на кухне, душит по-настоящему.

Я почти не ем. Организм отказывается принимать еду — нервная система ещё не готова вернуться в нормальную жизнь. Но они не понимают. Смотрят с тревогой, пододвигают тарелки, уговаривают съесть хоть ложку. А я не могу. Физически не могу.

Сажусь, беру вилку, съедаю пару ложек — больше из приличия, чем от голода.

— Тебе не нравится? — мамин голос звучит удивлённо и чуть обиженно.

Я вижу, как она расстраивается. Мама всегда готовила божественно, и этот плов наверняка идеален, как и всё, что она делает. Но я не могу.

— Вкусно… просто… — сглатываю, пытаясь проглотить этот, ком в горле — совсем нет аппетита.

Отвожу взгляд, чтобы не видеть в её глазах беспокойство, которое больше не могу выдержать. И вдруг — волной, без предупреждения. Тошнота взрывается внутри, поднимаясь откуда-то из живота, из груди, из самого нутра.

Я вскакиваю — стул с грохотом летит на пол. Леся что-то кричит, мама застывает с ложкой, не понимая, что происходит. Я лечу в ванную, зажимая рот ладонями, спотыкаюсь, врезаюсь плечом в косяк, но успеваю. Дверь захлопывается за спиной. Я падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает наизнанку.

Ухожу в свою комнату, опустошив желудок до остатка. Меня колотит так, что я проливаю воду, прежде чем поднести стакан к губам. Странные приступы тошноты не отпускают. Кажется, пора обратиться к врачу.

Пока я пытаюсь записаться на приём к терапевту, раздаётся тихий стук в дверь. Леся заходит, не дожидаясь ответа и садится рядом на кровать, положив свою теплую руку мне на плечо.

— Эм, слушай, я не буду ходить вокруг да около, — она мнётся, подбирая слова, но всё же выдавливает. — Ты беременна?

Я с трудом глотаю воду, она идёт не в то горло, и я кашляю, пытаясь скрыть панику.

— У меня просто стресс. Желудок разладился. Я почти не ем, меня от запахов тошнит, но беременность тут ни при чём. Я бы знала. Я бы… я бы почувствовала.

Эти слова звучат жалко даже для меня. Я пытаюсь убедить Лесю, но на самом деле — себя. Уговариваю, заклинаю.

— Ты уверена? Вы с Марком всегда предохранялись?

— Да. — Ответ вылетает раньше, чем я успеваю подумать.

Потому что следом приходят они — картинки, от которых перехватывает дыхание. Наша последняя близость. Та дурацкая ссора и примирение в душе. Мы были так заняты друг другом, что... что тогда было не до предосторожностей.

— Мы всегда старались, — поправляюсь я, но голос звучит не уверенно.

— Эми, нет стопроцентных средств. Всегда остаётся хотя бы один процент. И ты это знаешь.

Один процент. Лесин голос застревает в голове и пульсирует где-то в висках. А что, если их было два?

С Денисом… С Денисом я вообще не помню, что было. Тот вечер — он врывается в память обрывками, вспышками. Его руки. Мои слёзы. Чёрные, тягучие провалы, из которых я выныривала с колотящимся сердцем и не понимала, где я. Сознание возвращалось рваными кусками. И в этих кусках могло быть всё, что угодно.

— Лесь… — Я сглатываю, пытаясь собрать слова. — Всё может быть… намного сложнее.

Внутри всё леденеет. Впервые за всё это бесконечно тяжёлое время, мне становится страшно по-настоящему.

Я рассказываю всё. Сначала медленно, запинаясь, потом быстрее, захлёбываясь словами. Про Дениса. Про тот вечер, который помню урывками. Про пустоту, которая поселилась во мне с тех пор и не уходит.

— Пожалуйста… — я смотрю на неё в упор. — Только не говори Алику. Если придёт время — я скажу сама.

— Обещаю, я — могила, — говорит она, крепко сжимая мою руку.

Она всматривается в моё лицо, и я вижу, как в её глазах разрастается ужас. Кажется, она начинает понимать, насколько глубоко я увязла.

— Господи… — выдыхает Леся. — Я даже не представляла, что всё настолько серьёзно. Как ты… как ты это выдерживаешь?

— Держусь? Я не держусь, Лесь. Я просто склеиваю себя по кусочкам каждое утро, чтобы к вечеру снова рассыпаться.

Слёзы снова бегут по щекам. Я ненавижу себя за эту слабость, но остановиться не могу.

— Лесь… — мой голос звучит так жалко, так испуганно, что я себя не узнаю. — Если это правда… если я беременна…Я не знаю, что делать. Я не смогу… я этого не выдержу.

Я зажмуриваюсь и твержу про себя, как мантру: «Это не может быть правдой. Это просто стресс. Просто нервы. Просто паника».

— Мне всего восемнадцать. Я сама ещё ребёнок. Что я смогу дать этому… этому маленькому человеку? У меня нет ничего, кроме разбитого сердца и страха. Кроме боли, в которой он появится.

Леся вскакивает так резко, что я вздрагиваю. Отбрасывает волосы с лица одним движением.

— Сиди здесь и никуда не уходи, я вернусь через минуту.

Я смотрю на неё расширенными глазами, чувствуя, как паника сдавливает горло:

— Лесь, стой, ты куда ты?

Она оборачивается уже в дверях, поднимает указательный палец, и этот жест пригвождает меня к месту надёжнее любых слов:

— За тестом. Я ещё тогда, дома, поняла, что с тобой не всё чисто. Купила на всякий случай. Интуиция, знаешь ли.

Я застываю на кровати, даже не меняя позы. Пальцы сжаты в кулаки, ногти оставили красные полумесяцы на ладонях. Мысли роятся, не давая ни секунды покоя: что, если это правда? Как всё сложится? Как быть с ребёнком, если он… нежеланный? Сердце бьётся так громко, что кажется, будто слышу каждый удар. Тошнота снова подступает, холодный пот стекает по спине.

Когда Леся возвращается, я поднимаюсь с кровати, будто в трансе. Прохожу мимо неё, не говоря ни слова, и закрываюсь в ванной. Стою над белоснежной раковиной, сжимая в ладони тест. Смотрю на него — и не могу разжать пальцы. И вдруг слышу тихое постукивание в дверь. Леся. Я понимаю, что слишком долго смотрю на вторую полоску, зависшая уже целую вечность, между ужасом и невозможностью поверить.

Каждое воспоминание о Марке накатывает волной, горячее дыхание, его руки, его голос, его прикосновения. И тут же — воспоминания о том вечере с Денисом, его мерзкие прикосновения, случайные, невинные или нет… Я не знаю, но мысль о том, что могла ошибиться, давит на меня так, что кажется, я задохнусь.

Я умываюсь холодной водой, пытаясь хоть как-то вернуть контроль. Смотрю в зеркало и вижу там не себя, а чужую девушку, потерянную, разбитую, но всё ещё живую.

Открываю дверь за которой меня ждет Леся. Она видит всё по моему взгляду: мой ужас, мою растерянность, эту бездну, в которую я сейчас смотрю. Леся молча делает шаг вперёд. И вот её тёплые руки уже обнимают меня.

— Иди сюда. Поплачь. Тебе это нужно.

И только тогда я замечаю, как мне становится чуточку легче. Она — единственный человек на свете, кто знает всё и не отворачивается от меня. И именно за это я сейчас цепляюсь обоими руками, потому что больше держаться не за что.

Леся ведёт меня обратно в комнату, усаживает на кровать, садится рядом и притягивает к себе. Я чувствую, как она медленно покачивает меня. Как ребёнка, который не может уснуть. Её руки обхватывают мои плечи, пальцы гладят по спине, и я наконец-то перестаю трястись.

— Я сделаю аборт.

Я сама не понимаю, как эти слова вырвались. Они выходят откуда-то из глубины, где у меня уже не осталось сил держать себя в руках.

Леся замирает. Я ощущаю, как её дыхание сбилось — всего на миг — а потом она усиливает объятие, будто хочет защитить меня от самой себя.

— Эм… — Она шепчет мне в макушку, и я слышу в этом шёпоте всю её любовь и всю её несгибаемость. — Не смей. Не смей говорить этого сейчас. Ты в аду. Из ада никто не принимает правильных решений.

Я качаю головой, чувствуя, как к горлу снова подкатывает этот проклятый ком.

— Я даже не знаю, кто отец, Лесь. Что я скажу этому ребёнку? «Привет, я твоя мать, и я всё разрушила ещё до твоего рождения».

— Посмотри на меня, — Леся говорит это мягко, но в её голосе столько силы, что я невольно поднимаю глаза. — Ты ничего не испортила. Сейчас в тебе только боль, я знаю. Но когда-нибудь она уйдёт. И в твоём сердце обязательно найдётся место для любви.

Я зажмуриваюсь. Так легче верить своим словам и не слышать надежду Леси.

— Я буду его ненавидеть. Я чувствую это, я не готова. Я… я просто сломаю ему жизнь с самого начала.

— Ты не обязана решать прямо сейчас. Никто не требует от тебя быть сильной уже сегодня. Ты не одна, слышишь? Я рядом. Алик рядом. Мы разберёмся. Вместе.

Я не отвечаю. Только прижимаюсь к ней сильнее, позволяя себе поверить хотя бы в то, что я не одна. Мы сидим, слушая, как ветер играет с ветками за окном, как где-то вдалеке лает собака и в этой тишине я впервые за долгое время чувствую не только панику и страх, а кроху покоя.

Как уснула — не помню. Наверное, прямо так, в её руках. Просыпаюсь от запаха кофе и тихих голосов на кухне. Спускаюсь последней. За столом уже все: папа, мама, Алик, Леся. Она замечает меня первой, хлопает ладонью по соседнему стулу, и я послушно сажусь рядом.

Передо мной тарелка с овсянкой. Я тыкаю в неё ложкой, сую в рот — и замечаю, что впервые за долгое время меня не тошнит от еды. Это хорошо. Но голова всё равно забита одним: что теперь делать с этим ребёнком?

Мама то и дело бросает на меня короткие взгляды. Она знает. Или догадывается. Или снова переживает, потому что я слишком долго вожу ложкой по тарелке.

Алик допивает чай, хлопает себя по коленям и поднимается. Папа следом. Леся медлит, переводит взгляд с меня на маму, но я качаю головой — всё нормально. Она нехотя встаёт, сжимает моё плечо на прощание и выходит.

— Карамелька, — мамин голос раздаётся, когда последние шаги затихают в коридоре. — Поможешь мне убрать со стола?

Я киваю, поднимаюсь и начинаю собирать тарелки. Мама подходит к раковине, открывает воду, и мы какое-то время молчим под её шум. Я чувствую, как она набирается смелости, и внутри всё сжимается.

— Эми, — наконец говорит она, выключая воду и поворачиваясь ко мне. В её руках застывает мокрая чашка. — Я вчера нечаянно услышала ваш разговор с Лесей.

— Я не хотела подслушивать, — торопится добавить она — Я пришла, чтобы спросить лучше ли тебе. И я… — она замолкает, переводит дыхание. — Я не всё разобрала. Но Эми, ты беременна?

— Да, мам. — поднимаю глаза, встречаю её взгляд и решаю: врать бесполезно. Она всё равно рано или поздно узнает. — Но я всё уже решила. В городе запишусь к врачу и закончу это.

Мама прижимает руку к груди. Её лицо бледнеет, губы сжимаются.

— Что? Дочка, ты понимаешь, что говоришь?

— Мам, этот ребёнок никому не нужен. Он сломает всё, что у меня осталось. — в голосе глухая, усталая обречённость.

— А мне? — она поднимает брови. — А нам? Это же мой внук. Частичка тебя. Частичка меня.

Я отвожу взгляд, смотрю в окно на серое утро и отворачиваюсь от неё, чтобы она не смогла разглядеть во мне сомнения.

— Но он будет без отца, — бросаю, как неоспоримый факт. — И я не хочу для него такой судьбы.

— Марк же хороший парень. Ты хоть поговори с ним. Он…

Я усмехаюсь. Получается что-то жалкое, кривое, совсем не похожее на улыбку.

— Он уже сделал выбор, мам. И точно не в мою пользу.

Мама подходит ближе, обнимает меня, прижимает к себе и нежно целует в макушку — так, как делала в детстве, когда я разбивала коленку и ревела в три ручья.

— Не знаю, что у вас случилось и почему ты не хочешь ему говорить, но послушай меня, — мама тяжело вздыхает и продолжает. — Я тебе никогда не рассказывала, но мне было очень тяжело забеременеть твоим братом. Мы с папой тогда уже почти отчаялись. Я молилась каждую ночь, а врачи только разводили руками. А потом — получилось. И каждый день я благодарила бога за эту крошечную жизнь.

Она замолкает, переводит дыхание, поправляет выбившуюся прядь у меня за ухом.

— А ты вообще была поздним и случайным ребёнком. Я уже не думала, что ещё когда-нибудь смогу иметь детей. Врачи говорили: опасно, возраст, не рискуй. Но когда я узнала о тебе… — её голос дрожит, и я чувствую, как она улыбается. — Ни секунды сомнений не было. Ни одной. Ты — моя девочка. Самая лучшая неожиданность. И я была готова принять все риски и страхи ради тебя.

Она обнимает меня крепче, качает, как маленькую.

— Видишь, я справилась. Мы справились. И ты справишься. Обязательно.

Я не могу говорить. Только киваю, прижимаюсь к маме, вдыхаю её запах, и думаю: если она смогла, если она рискнула, если она ни секунды не сомневалась — может, и я смогу? И вдруг на поводу своих эмоций я совершу огромную ошибку и больше никогда не смогу быть мамой?

Выхожу во двор с Джесси — надо проветрить голову и понять, что делать дальше. Но едва за мной закрывается калитка, как с соседнего участка доносятся голоса. В разговоре вдруг звучит моё имя. Я инстинктивно приседаю за кустами у забора, прижимаюсь спиной к доскам, замираю. Джесси дёргает поводок, но я прижимаю её к себе, шепчу: «Тихо». Она на удивление слушается и садится рядом.

Слова долетают обрывками, я цепляюсь за них, сама не понимая зачем. — …он же с Эмилией поругался… — голос бабушки Марка доносится с крыльца. — Не знаю, что они не поделили, но Толя сказал, что Маркуша собрал вещи и уехал куда-то за границу.

За границу? Я прижимаюсь спиной к забору, вцепляюсь в поводок. В душе всё переворачивается — злость, обида от того, что я его больше не увижу даже краем глаза, и какая-то дурацкая зависть к его свободе. Уехать, начать заново, не оглядываться. Его здесь ничего не держит. Интересно, если бы он только знал, что, возможно, во мне сейчас бьётся его маленькое сердце… он бы остался? Но я никогда этого не узнаю, потому что я даже не уверена, что отец он.

А может, он уже с ней. С Катей. Устроился там, в этой своей загранице, и у них всё будет хорошо — дом, уют, совместные завтраки. А здесь я с ненужным ему ребёнком, ворвусь в их идеальную жизнь. Нарушу все планы.

Я опускаю взгляд на свой ещё плоский живот, провожу ладонью, будто пытаюсь нащупать там жизнь. Бред. Слишком рано. Слишком страшно. И слишком поздно — он уже за сотни километров, возможно, счастлив, возможно, даже не вспоминает про ссору, про меня, про последнюю ночь, когда шептал, что любит.

А я стою у забора, сжимаю поводок побелевшими пальцами, и внутри всё кипит. Ненавижу его за то, что уехал. Ненавижу его за предательство. Себя за то, что всё ещё люблю. И за то, что, может быть, ношу под сердцем его ребёнка — ребёнка, который никогда не увидит отца.

***

По приезде в город Леся не даёт мне опомниться — берёт под руку и почти силой ведёт в клинику. Белые стены, запах антисептика, холодный гель на животе. И дикое, оглушающее биение сердца.

— Три недели. Поздравляю.

Она улыбается — профессионально, тепло, будто сообщает о чём-то бесспорно хорошем. Для неё это новость, которую принято встречать с радостью. А я смотрю на свой плоский ещё живот, и не могу пошевелиться.

Три недели. Во мне кто-то живёт уже целых три недели.

На мониторе вспыхивает маленькая светящаяся точка. Почти ничего. Зернышко. Но… живое. И вдруг я чувствую то, чего совсем не ждала. Надежду? Среди всего этого хаоса появляется что-то светлое и чистое.

Эта точка ничего не знает, не понимает, не просила появляться в моём разбитом мире. Она просто есть. Но почему-то мне кажется, что она выбрало меня не случайно. Уцепилась за жизнь где-то внутри моей гибели. И теперь, кажется, заставляет меня жить.

Ещё полчаса назад я была готова это стереть. Сделать вид, что ничего не случилось. Что я всё ещё та прежняя Эми, без ошибок. А теперь смотрю на эту точку — и понимаю: она единственная не причинит мне боль. Не предаст. Не отвернётся. Будет любить меня просто потому, что я есть.

Я сжимаю распечатку с УЗИ, как билет в новый мир. Непонятный, страшный, но мой. Только мой.

Прижимаю листок к груди и шепчу, почти беззвучно:

— Я буду тебя любить. Обещаю.

После больницы мы с Лесей прощаемся, а я бегу в универ. Пары, вопросы о переводе на заочное… Институт нужно закончить, автошколу добить. Будто всё это ещё имеет тот же смысл.

Я захожу в вестибюль и сразу натыкаюсь на него взглядом.

Денис ещё не видит меня. Смеётся, запрокинув голову, хлопает кого-то по плечу.

Моя ладонь сама собой ложится на живот. Что, если эта маленькая светящаяся точка на снимке — его?

Он даже не догадывается. Не знает, что одна пьяная ночь обернулась не случайностью, а крошечным сердцем, которое уже бьётся во мне и делает меня другой. Но стоит ли ему говорить? Он сам ещё не вырос. Едва учится жить, едва справляется с собой. Ему не нужен ребёнок. И самый главный вопрос не в том, готов ли он. А в том, хочу ли я делить с ним свою жизнь.

Я просто хочу, чтобы мой ребёнок никогда не чувствовал себя тем, кого не должны были любить. А Денис ходячее напоминание о том, как всё началось.

Он оборачивается. Наши глаза встречаются — всего на миг. Он улыбается легко, как всегда. И даже не замечает, что внутри меня теперь целый мир. Мир, который меняет всё.