Глава 6

Глава 6

Они вышли из ворот не сразу.Марта задержалась на пороге, как человек, который не просто идёт — а переступает границу.За спиной оставался камень, стены, порядок, который только начал складываться в голове. Впереди — грязь, ветер и люди, которых никто не считал.Она поправила плащ.Плотная шерсть тёрлась о шею, подол тянул вниз — тяжёлый, намокший у края. Туфли были не для улицы, но других у неё пока не было. Платье — простое, тёмное, без вышивки, без украшений. Волосы убраны, но несколько прядей уже выбились и липли к вискам от сырости.— Идём, — сказала она.Фиона шагнула рядом, крепче прижимая к себе узел с продуктами.Они спустились по склону.Дорога была не дорогой — скорее тропой, утоптанной, местами размытым глиняным месивом. Под ногами чавкало. Сапоги бы сюда — хорошие, плотные, на шнуровке. А не эти тонкие туфли, в которых уже через пару шагов начала просачиваться холодная влага.— Чёрт, — пробормотала Марта. — Первое — обувь.— Миледи?— Ничего. Думаю вслух.Ветер бил в лицо.С реки тянуло сыростью и холодом. Вода шумела не громко, но постоянно — глухо, тяжело, как дыхание большого зверя. Где-то кричала птица. С дальнего края долины донёсся лай.Чем ближе они подходили к деревне, тем явственнее становились запахи.Дым — резкий, едкий. Навоз — свежий. Кислое молоко. Мокрая шерсть.И ещё — человеческое.Жизнь.Первый дом встретил их скрипом двери.Он стоял чуть в стороне от остальных, перекосившийся, с низкой крышей, на которой солома местами провалилась. Стены — глина с вбитой соломой, потрескавшаяся, в щелях — тряпки.У крыльца сидела женщина.Лет сорока.Или старше — по этим лицам было трудно сказать.Руки красные, потрескавшиеся. Платок сбился на затылок. В руках — миска с чем-то серым.Она подняла глаза.И замерла.— Миледи…В голосе не было ни радости, ни страха.Просто удивление.— Здравствуй, — сказала Марта.Она не остановилась у калитки.Вошла.Женщина вскочила, едва не уронив миску.— Миледи, простите, я не…— Как тебя зовут?— Мэри.— Хорошо, Мэри. Покажи, что у тебя в доме.Та растерялась.— Миледи?— Покажи.Марта говорила спокойно.Не как приказ.Но и не как просьба.Женщина замялась, потом кивнула.— Проходите…Внутри было темнее, чем снаружи.Один маленький проём вместо окна, затянутый чем-то вроде мутной плёнки. Очаг — в центре, дым шёл вверх, но часть оставалась в комнате. Потолок закопчён. Пол — утоптанная земля.Запах ударил сразу.Кислый.Тяжёлый.И — больной.Марта остановилась.Осмотрелась.Стол — грубый, с трещинами. Лавка. Две лежанки у стены. На одной — ребёнок.Вот откуда запах.Она подошла ближе.Мальчик.Лет пяти.Щёки впалые. Губы сухие. Дышит часто. На лбу — пот.— Сколько болеет? — спросила Марта.— Второй день, миледи… — тихо ответила женщина. — Жар…— Воду даёшь?— Да…— Какую?— Из колодца…— Кипятишь?Женщина замолчала.— Понятно.Марта вздохнула.— Фиона, узел.Та быстро подала.Марта достала кусок ткани, смочила в воде, приложила ко лбу ребёнка.— Смотри, — сказала она женщине. — Воду кипяти. Обязательно. Поняла?— Да, миледи.— Жар сбивай водой. Протирай. Не укутывай.— Но…— Не укутывай, — повторила Марта. — Он не мёрзнет. Он горит.Женщина кивнула.Глаза у неё были уже не просто удивлённые.Живые.— У тебя есть травы? — спросила Марта.— Немного… сушёные…— Покажи.Её привели к полке.Пучки.Пыльные.Перепутанные.— Это что?— Не знаю…— А это?— Тоже не знаю…Марта хмыкнула.— Ладно. Будем разбираться.Она выбрала несколько, понюхала.— Это пойдёт.— Миледи… вы… умеете?Марта посмотрела на неё.— Умею жить.И добавила:— И тебя научу.Женщина замерла.Потом вдруг быстро перекрестилась.— Спасибо…— Пока не за что.Марта встала.Осмотрелась ещё раз.— Еда есть?— Немного…— Покажи.В горшке — жидкая похлёбка.Почти вода.— Так, — тихо сказала Марта. — Это мы тоже будем менять.Она повернулась к Фионе.— Запоминай.Та кивнула, не отрывая глаз.— Потом всё повторишь.Они вышли.На улице стало легче дышать.Марта втянула воздух.— Видишь? — сказала она.— Да…— Это не бедность.— А что?— Незнание.Она посмотрела на остальные дома.— И страх.Они пошли дальше.В следующем дворе их уже ждали.Люди вышли сами.Сначала осторожно.Потом ближе.Кто-то кланялся. Кто-то смотрел исподлобья. Кто-то просто стоял.— Миледи…— Это правда, что вы…— Лэрд…Голоса смешались.Марта подняла руку.— Тихо.Они замолчали.— Я здесь, — сказала она. — И я буду приходить.Пауза.— И если вы хотите жить лучше — будете делать, что скажу.Тишина стала плотной.— А если нет — живите как жили.Она посмотрела на них.— Но тогда не жалуйтесь.Старик у забора кивнул.— Скажи, миледи.— Скажу.Она шагнула вперёд.— Начнём с воды.И впервые за всё время улыбнулась.Коротко.Жёстко.— Потому что вы пьёте то, от чего умираете.Вечером, когда они возвращались, замок уже не казался таким чужим.Он был всё ещё холодный.Грязный.Сырой.Но теперь Марта видела его иначе.Не как ловушку.Как задачу.Фиона шла рядом, уставшая, грязная, но с горящими глазами.— Миледи…— Да?— Вы правда всё это сделаете?Марта посмотрела вперёд.На стены.На окна.На дым.— Да, — сказала она спокойно. — Потому что иначе нас сожрут.И добавила, почти тихо:— А я не люблю, когда меня едят.

К тому времени, когда они поднялись обратно к воротам, у Марты ломило ноги так, будто она не по деревне ходила, а весь день таскала на себе мешки с зерном. Подол платья был забрызган глиной почти до колен, край плаща отяжелел от сырости, пальцы на руках покраснели от ветра, а туфли окончательно промокли. Каждый шаг отзывался холодом в костях. Но злость внутри не стихла. Наоборот — стала ровнее, жёстче и куда опаснее.Потому что теперь она видела.Не в общих чертах. Не в красивой драме о запущенном замке и несчастных крестьянах. А в деталях, от которых у неё дёргалась щека.У ребёнка жар, а мать поит его сырой водой. У женщины после родов, судя по запаху и тому, как она держалась за бок, гниёт шов или рвётся воспаление, а она молчит, потому что «так у всех». У старика кашель сидит глубоко, влажно, с хрипом, а он греется кислым элем и думает, что это лекарство. У детей руки в цыпках, животы раздуты, уши красные от ветра, а в мисках — вода с ячменной мукой.И всё это не потому, что люди ленивы. А потому, что никто не связывал в одно простую цепь: вода — огонь — чистота — еда — сила.— Миледи? — тихо спросила Фиона, когда они вошли под арку ворот.— Что?— Вы очень сердитая.— Да.— На кого?Марта на секунду остановилась. Перед ними уже открывался внутренний двор: мокрая земля, чёрные от сырости стены, тянущаяся к колодцу вереница женщин, запах конюшни и дыма. На верхней галерее хлопнула ставня. Из кухни тянуло луком и варёным мясом. И на этом фоне вопрос Фионы прозвучал почти по-детски прямо.— На всех, — сказала Марта. — На тех, кто привык. На тех, кто не смотрит. На тех, кто видит и молчит. И немного на себя.— На себя-то за что?Марта искоса посмотрела на девочку.Фиона шла, прижимая к груди почти пустой узел, в котором осталось лишь немного трав да половина хлебной корки. На ней было старое коричневое платье из грубой шерсти, кое-где чиненное, с залоснившимися рукавами, сверху — вытертый тёмный плащ, слишком тонкий для такого ветра. Волосы выбились из-под чепца, ресницы слиплись от сырости. Но в глазах уже не было той тупой покорности, с какой служанки смотрят в пол. Там было напряжённое участие.— За то, что не могу быть в десяти местах сразу, — сухо сказала Марта.Фиона подумала и кивнула с такой серьёзностью, будто ей доверили государственную тайну.— Это правда неудобно, миледи.Марта невольно фыркнула.— Да уж. Жизнь вообще неудобная штука.Они не пошли сразу к Иэну. Сначала Марта свернула на кухню — резко, без раздумий, как человек, которого ведёт не настроение, а необходимость.Кухня встретила её уже привычным гулом. Но теперь этот гул был другим. Кто-то уже драил стол горячей водой и щёлоком, кто-то выносил старые тряпки, кто-то перебирал крупу не руками сонной покорности, а с заметной нервной торопливостью. Агнес стояла у большого стола и рубила ножом коренья. На этот раз нож был наточен — это Марта увидела сразу по тому, как легко входило лезвие в морковь.— Уже лучше, — сказала она с порога.Агнес подняла голову.Лицо у неё было красное от жара очага и злости на собственную усталость, но в глазах мелькнуло что-то похожее на осторожную гордость.— Роб точил полдня, миледи, — сказала она, кивнув в сторону окна.Роб сидел на низкой скамье и как раз проводил камнем по очередному ножу. Рукава его серой туники были засучены, крепкие предплечья в тёмных волосках блестели от пота, под ногами уже собралась металлическая пыль. Он поднял голову и чуть усмехнулся.— Теперь хоть режет, а не молится, — сказал он.— Чудеса всё-таки случаются, — сухо ответила Марта. — Что на огне?Агнес показала.В одном котле — бульон. Настоящий. Уже не прозрачная вода, а золотистый, чуть мутноватый, с хорошим мясным духом. В другом — каша, но не убитая в серый ком, а живая, распаренная, с жиром. На отдельной доске лежали очищенные яйца. На полке — горшок с мягким творогом, прикрытый чистым полотном. И в углу, на подносе, стояли три маленькие глиняные миски, в которых уже были разложены рубленый лук, сушёный чабрец и щепотка соли.— Кто придумал так разложить? — спросила Марта.Мэри, та самая рыжеватая девчонка, подняла голову от теста.— Я, миледи. Чтоб не искать потом по всему столу.— Умно.Мэри вспыхнула до корней волос.— Спасибо, миледи.Марта сдёрнула плащ и бросила его на лавку. Под ним осталось тёмное шерстяное платье, простое, без украшений, но хорошо сидящее на тонкой фигуре. На рукавах уже выступили мокрые пятна от сырости. Она закатала манжеты, подошла к столу и руками, почти машинально, проверила продукты.— Так, — сказала она. — Сейчас будем делать не просто ужин, а полезную еду. Агнес, смотри внимательно и не делай лицо, будто я тебя к дьяволу посылаю.— Я не делаю, миледи, — буркнула та.— Делаешь. Левый глаз у тебя нервно дёргается.Роб хмыкнул. Мэри уткнулась в тесто, пряча улыбку.Марта взяла яйца, разбила два в отдельную глиняную чашу, начала быстро, ловко взбивать их деревянной ложкой.— Для милорда — бульон с яйцом, — сказала она. — Но не в кипяток. Если влить в бурлящее, получите варёные сопли и проклятие от больного. Снимать с огня, дать минуту остыть, лить тонкой струйкой и мешать быстро. Ясно?— Ясно, — пробормотала Агнес, следя так внимательно, будто от этого зависела её душа.— Дальше. Если есть курятина и мясной бульон, делаем мягкую похлёбку. Лук — слегка. Не жарить до черноты. Только дать запах. Морковь — мелко. Коренья — если есть пастернак или что-то похожее, кидаем. Чабрец — щепоть. Не половину куста. Соль — немного. И масло в конце, а не в начале. Поняла?— Поняла.— Хорошо. Для меня — то же самое, но гуще. И творог с мёдом. И хлеб. Много хлеба я пока не хочу. Тело этой дурочки, — она ткнула пальцем себе в грудь, — от большого количества тяжёлой еды взбунтуется.На этих словах кухня дружно притихла.Фиона, которая уже научилась не вздрагивать на каждую фразу Марты, только прикусила губу.А вот Агнес моргнула.— Дурочки, миледи?Марта поняла, что ляпнула слишком привычно, и даже не сбилась.— Тела молодой, истощённой девицы, которую с детства держали на постах, молитвах и страхе. Так понятнее?— А, — выдохнула Агнес. — Это да. Такая еда не для слабых.— Еда как раз для всех. Только слабых надо вытаскивать постепенно, а не набивать им брюхо от радости.Она говорила и работала одновременно. Вбила ещё яйцо. Попросила тёплого бульона в отдельную миску. Добавила туда чуть-чуть соли, каплю масла, взбила так, чтобы масса стала почти шёлковой.— Видишь? — сказала она Фионе. — Вот это можно пить. Не только есть. Если человек слабый — лучше чаще и понемногу. Три ложки, пять ложек, полмиски. Но несколько раз в день.— А если отказывается? — спросила Фиона.— Тогда уговаривать. Или ругаться. Смотря по человеку. Милорд у нас из тех, на кого лучше действует сарказм.Роб уже не скрывал улыбки.— А на кого действует ласка? — спросил он, явно не удержавшись.Марта даже не повернула головы.— На собак, младенцев и очень хитрых мужчин. А тут у нас пока нет времени на эксперименты.Теперь уже фыркнули сразу двое.Агнес покачала головой, но угол рта у неё дрогнул.— Так, — продолжила Марта, — ещё одно. В деревне дети пьют сырую воду.— А как иначе? — удивилась одна из женщин у очага. — Всегда так было.Марта резко повернулась к ней.— Всегда — не значит правильно. Воду кипятить. Хотя бы для детей, рожениц, больных и стариков. Ясно?— Но дров…— Дрова есть, — отрезала Марта. — Просто вы тратите их на то, чтобы греть пустоту в очаге и дымить в потолок. Будем учиться пользоваться с умом.Она задумалась, глядя на огонь. Потом сказала уже медленнее, собирая мысль на ходу:— Завтра мне нужна большая кастрюля. Чистая. Будем варить отвар для живота и для жара. И ещё — проверим все травы. Что годно, что мертво, что выбросить.— Миледи, — подала голос Мэри, — а вы правда в травах разбираетесь?Марта повернулась к ней.У девочки были быстрые светлые глаза, курносый нос и руки, покрытые мукой до локтей. Волосы под платком выбились медными кудряшками. Не красавица. Но живая. Такая может схватывать быстро.— Разбираюсь настолько, чтобы не дать вам всех тут передушить дурным сбором, — сказала Марта. — А вот если хочешь научиться — будешь смотреть и запоминать.Мэри кивнула с такой готовностью, будто ей предложили не работу, а новую судьбу.— Хочу, миледи.— Хорошо. Тогда с сегодняшнего вечера ты иногда будешь ходить за мной. Если не ленива.— Не ленива.— Посмотрим.Фиона вскинулась:— А я?— А ты уже ходишь, — спокойно сказала Марта. — И если будешь продолжать открывать рот от изумления, я научу тебя его закрывать на ходу.Фиона покраснела, но в глазах её мелькнул смех.К вечеру кухня пахла так, как и должна пахнуть в доме, где собираются жить, а не тухнуть. Мясным бульоном, распаренной крупой, свежим хлебом, луком, чуть поджаренным на жиру, горячей водой, щёлоком и дымом — но уже не гнилым, а рабочим. Столы были вымыты. Тряпки висели сушиться у огня. На полке стояли отдельно хорошие продукты, а не прятались, будто семейный грех. И главное — люди двигались быстрее. Не потому, что их запугали. А потому, что им впервые показали, зачем.Когда всё было готово, Марта велела Фионе нести поднос. Сама снова накинула плащ и, взяв в руки миску для Иэна, пошла наверх.Комната встретила её уже знакомым полумраком, тёплым кругом света у кровати и запахом чистого белья. За день здесь успели прибраться ещё раз. На сундуке не было вчерашней пыли. Вода в кувшине свежая. У очага — новый запас дров. Даже занавеси у окна, старые, тяжёлые, пропахшие сыростью, были аккуратнее стянуты, чтобы не мешать теплу.Иэн сидел, опираясь на высокую гору подушек. На нём была тёмная туника из мягкой шерсти поверх чистой рубахи. Волосы после утреннего расчёсывания лежали ровнее, подчёркивая прямой лоб и резкие скулы. Щетина делала лицо жёстче. Под глазами тени ещё оставались, но это уже были не тени человека, которого вдавливает в постель болезнь, а тени уставшего мужчины.— Я начал думать, что вы сбежали в деревню насовсем, — сказал он.— Не дождётесь. Я ещё не закончила вас мучить.Она поставила миску на столик.— И как вам моя деревня?— Уже ваша? — спросил он, чуть подняв бровь.— Не придирайтесь к словам. Она в таком же состоянии, как и ваш замок. Только там люди честнее.— Вот как.— Да. В деревне хотя бы не делают вид, что гнилой бульон — это забота.Угол его рта дрогнул.— Мать приходила?— Нет. Но я чувствую её затылком.— Она умеет.Марта присела, взяла миску.— Ешьте.— Без приказа никак?— Никак.Он взял ложку сам. Рука дрогнула меньше, чем утром. И это Марта отметила сразу.— Уже лучше, — сказала она, не дожидаясь вопроса.— Что именно?— Вы. Ложку держите увереннее.— Какая трогательная похвала.— Не зазнавайтесь. До того, чтобы самому ходить на кухню за добавкой, вам ещё далеко.Он попробовал бульон. На этот раз без паузы.— Снова вкусно, — признал он.— Ага. И представьте, для этого не понадобилось ни колдовство, ни кровь девственниц. Всего лишь курица, яйца и люди, которых заставили думать.Он медленно поднял на неё глаза.— Вы сегодня были в деревне?— Да.— И?Марта на секунду задумалась. Потом сказала честно:— Плохо. Но не безнадёжно. Там дети пьют сырую воду, женщины рожают в грязи, старики лечат кашель кислым элем, а у людей на лицах написано, что они давно не ждут от замка ничего хорошего.Он молчал.Смотрел в миску.— Это моя вина, — сказал он наконец.Марта сразу покачала головой.— Нет. Это вина того, кто вас загнал в постель и решил, что дальше всё как-нибудь само. И тех, кто рядом сделал вид, что так и надо.— Мать бы сказала иначе.— Мать много чего сказала бы иначе. У неё на всё есть достойная формулировка.— Вы её не любите.— Я её пока изучаю, — ответила Марта. — Но у вашей матери, к сожалению для меня, есть одно неудобное достоинство.— Какое?— Она не дура.Иэн вдруг хрипло засмеялся — коротко, с болью, но от души.— Наконец-то кто-то сказал это без дрожи.— А что, остальные предпочитают считать её святой?— Или чудовищем. Так проще.— Нет, — сказала Марта. — Проще как раз думать, что всё зло от дурости. Гораздо хуже, когда зло — от ума и страха.Он перестал смеяться и посмотрел на неё очень внимательно.— Вы действительно странная женщина.— Я же говорила.Она отложила ложку и внимательно посмотрела на его лицо.— Устали?— Да.— Но есть хотите ещё?Он подумал секунду.— Немного.— Отлично. Это тоже хороший знак.Она жестом велела Фионе подать хлеб.Фиона, тихая как мышь, подошла, положила на край подноса тонко нарезанный подсушенный ломоть, и снова отступила. На ней сегодня было то же тёмное платье, но уже аккуратнее подпоясанное. Волосы приглажены. Щёки чуть оживились от кухни и тепла. Девочка начинала меняться просто от того, что рядом с ней перестали орать и начали давать задачи.— Фиона, — сказала Марта, не оборачиваясь, — завтра с утра идёшь со мной к прачкам.— Да, миледи.— Потом к травам. Потом в деревню ещё раз. И проверь, чтоб на кухне вода кипела.— Проверю.— И ешь, когда дают. Я не повторяю третий раз.— Да, миледи, — послышалось уже с почти незаметной улыбкой.Когда Фиона вышла, Иэн проводил её взглядом.— Быстро вы её к себе привязали.— Не привязала. Просто обращаюсь с ней как с человеком, а не с тряпкой на побегушках.— Это одно и то же в хороших руках.Марта подняла на него глаза.— У вас сегодня прямо настроение философское.— Я просто лежу и думаю. Это всё, что мне долгое время оставалось.Она вздохнула и начала аккуратно проверять подушки у него за спиной.— Тогда думайте о полезном. Например, о том, кто из ваших людей ещё не продал мозги лени.— А вы уже решили чистить дом?— Я уже начала.Он помолчал.Потом сказал тихо:— Сосед, который меня подставил… он ждёт, когда мать сдастся.Марта подняла голову.— Я так и думала.— Ей уже предлагали деньги. За отступление. За безопасное место. За возможность сохранить имя рода, если… — он скривился. — Если я «мирно уйду», а она отойдёт в старое поместье с младенцем-наследником. Под его, разумеется, великодушной защитой.Марта очень медленно выпрямилась.— Ах вот как.— Да.— И ваша мать рассматривала это?Иэн долго молчал.— Да, — сказал он наконец. — Но только как последний вариант. Не потому, что доверяет ему. А потому, что если род рухнет, она согласится даже на клетку — лишь бы у имени был шанс выжить.Марта сжала губы.Вот оно.Вот та правда, которая делала Морвен опасной и при этом понятной.Не жажда зла. Не безумие. Не глупая власть ради власти.А готовность выбрать даже мерзость, если это единственное, что сохраняет род.— Значит, — тихо сказала Марта, — нам нужно не просто поднять вас. Нам нужно сделать так, чтобы она увидела: сдавать нечего и незачем.— Да.— И быстро.— Очень.Марта провела ладонью по лицу, словно стирая усталость.— Прекрасно. Просто прекрасно. Мне не хватало только ещё и маленькой пограничной войны на фоне родового гниения.— Вы можете уйти, — сказал он вдруг. — Сейчас, пока ещё не поздно. В монастырь вас не отправят насильно, если мать увидит, что вы… что вы сделали своё. Можно будет договориться.Марта медленно повернула к нему голову.Он не отвёл глаз.Сказал это не с надеждой. Не с жалостью. С честностью.И это разозлило её куда сильнее, чем любая попытка выгнать.— Нет, — сказала она очень спокойно.— Почему?— Потому что я не для того вытаскивала вас из вони, чтобы потом уйти, оставив на съедение вашей матери, вашему соседу и вашей же слабости.Он чуть дёрнулся.— Моей слабости?— Да, вашей. Не физической. Той, которая шепчет вам: если любишь род, лучше тихо отойди и не мешай другим разыгрывать тебя как карту. Вот эту слабость я не люблю ещё больше, чем ваши пролежни.На лице Иэна промелькнуло сначала раздражение, потом — почти уважение.— Вы бьёте без предупреждения.— А вас, простите, жизнь предупреждала?Он усмехнулся уголком рта.— Нет.— Вот и прекрасно. Значит, мы с ней работаем в одной манере.Она закончила проверять повязку, сменила на одном участке ткань, снова уложила его ногу так, чтобы не давило на отёк. Все её движения были точными, уверенными, лишёнными суетливой женской осторожности. Иэн следил за ними, не скрывая этого.— Что? — спросила Марта, почувствовав взгляд.— Вы очень уверенно меня трогаете.Она на секунду застыла, потом фыркнула.— Я врачевала тела и похуже. Не льстите себе.— А если мне хочется?— Тогда сначала встаньте на ноги. Лежать и кокетничать — это уже совсем жалкое зрелище.Он опять засмеялся. И снова — короче, тише, но уже без той бездны под звуком, что была в первые дни.Когда всё было закончено, Марта велела ему отдыхать и, к собственному раздражению, почувствовала, что сама еле стоит. Но останавливаться было нельзя. Пока в голове горячо, пока день не сломан, нужно было закрепить ещё хоть что-то.Из комнаты Иэна она пошла не к себе.А в прачечную.Прачечная находилась внизу, ближе к хозяйственным помещениям, и туда вела узкая лестница, на которой тянуло паром, сыростью и щёлоком. Там было почти душно. Под потолком клубился влажный туман. На верёвках висели рубахи, простыни, тряпки, полотна — всё сероватое, жёсткое, кое-где застиранное до прозрачности. На полу стояли корыта. У стены — огромный чан с горячей водой. Две женщины, одна молодая, другая уже с проседью, стирали, наклоняясь всем телом, как будто боролись не с грязью, а с собственным упрямством.Они обернулись на звук её шагов.— Миледи.— Имена.— Бет. А это Нэн.— Хорошо, Бет, Нэн. Покажите мне бельё милорда.Они переглянулись.Нэн, старшая, молча подала свёрток.Марта развернула.Полотно было крепкое, но плоховато выстиранное у воротника. На швах — старые бурые пятна. Рукава застиранные, ткань жёсткая.— Вы кипятите?— Иногда, миледи, — сказала Бет. — Когда велят.— Теперь будете чаще.Она показала на ткани.— Для больного — отдельно. Выварить. Сушить не в сырости, а ближе к теплу. И гладить горячим камнем, если утюга нет. Поняли?— Да, миледи.— Тряпки для перевязок тоже отдельно. И только чистые. Не эти ваши «ещё сойдут». Не сойдут.Нэн посмотрела на неё внимательно.— Вы кого-то лечили раньше?Марта подняла на неё глаза.Вопрос был задан не с подозрением. С опытом.Старшая женщина видела нечто знакомое в её движениях.— Приходилось, — ответила Марта.Нэн кивнула. Так, будто этого было достаточно.— Тогда скажите ещё, миледи, как лучше вываривать, чтобы не воняло.И вот тут Марта поняла: всё. Пошло.Если спрашивают как у знающего, а не как у барыни — значит, пошло.Она подошла к чану, сунула руку в воду, проверила жар.— Золу хорошую берите. Не с сырых дров. Белую, сухую. Щёлок процеживать. Не лениться. Потом полотно выполаскивать долго. И сушить не там, где дымит и мокнет. Ещё лучше — на ветру, если день сухой. А после — прогреть.— Камнем? — переспросила Бет.— Да. Или доской под грузом. Мне всё равно чем, если ткань потом чистая и мягче.Женщины слушали молча.Марта вдруг увидела у стены корзину с лоскутами.Перебрала.Лён. Грубый, но приличный. Шерсть. Старые рубахи.— Это всё не выбрасывать. Будут прокладки под повязки, утепление, подкладки в обувь, пелёнки, если понадобится, — сказала она.— Пелёнки? — удивилась Бет.— Я сказала: если понадобится. Не разносите по дому раньше времени. А то ещё Мойра начнёт мне на живот смотреть с надеждой.Бет прыснула так резко, что сама испугалась. Нэн закусила губу, но глаза у неё смеялись.— Всё, — сказала Марта. — Завтра я снова сюда зайду.Она развернулась было к выходу, но тут в дверях прачечной возникла Морвен.Леди Морвен не носила ярких цветов. Сегодня на ней было платье из тёмно-зелёной шерсти, почти чёрной в полумраке. У ворота — старый мех, тонкий, но добротный. На голове — строгий головной убор. Она стояла в сыром паре, сухая, прямая, с тем самым лицом, на котором ум и усталость жили рядом уже много лет.— Весь день вы где-то внутри хозяйства, — сказала она.— Да.— И всё время что-то меняете.— Да.Марта не оправдывалась. Просто смотрела.Морвен перевела взгляд на прачек, на корыта, на ткань в руках Марты, на стопку чистых простыней.— И каков итог первого дня?Марта ответила не сразу.Она устала. Замёрзла. Надышалась дымом, навозом, щёлоком, человеческой бедой. Но отвечать надо было честно.— Итог такой, миледи, — сказала она спокойно. — У вас хватает еды, чтобы поднять сына. Хватает людей, чтобы вычистить замок. Хватает деревни, чтобы не дать земле умереть. Не хватает только привычки жить не на дожидании, а на деле.Морвен смотрела на неё долго. Потом спросила:— И вы думаете, месяц это исправит?— Нет. Но месяц покажет, можно ли исправить вообще.Пауза натянулась.Из чана поднимался пар. Где-то капала вода. За стеной тяжело хлопнула дверь.— Мойра уверена, что вы доведёте дом до разорения, — сказала Морвен.— Тогда ей стоит внимательнее посмотреть, что здесь разоряло дом до меня.— Она служила мне много лет.— Это я уже слышала.— И она умеет ждать.Марта чуть склонила голову.— Я тоже.На лице Морвен шевельнулось что-то похожее на одобрение.— Хорошо, — сказала она. — Ждите. И делайте. Пока я смотрю.— Смотрите, — ответила Марта.Свекровь уже повернулась уходить, но у порога остановилась.— Мой сын… ел сегодня сам?— Да.— И смеялся?Марта подняла на неё глаза.Вот оно.Не лэрд. Не наследник. Не род.Сын.— Да, — сказала она. — Немного.Морвен кивнула. Один раз. И ушла.Марта стояла ещё секунду, слушая, как удаляются её шаги. Потом очень тихо выдохнула.Бет осторожно подала голос:— Миледи… а правда, что лэрд уже лучше выглядит?— Правда.— И вставать будет?Марта посмотрела на неё.— Будет, если вы все перестанете ему мешать умирать и начнёте помогать жить.На этих словах она всё-таки ушла к себе.Комната встретила её сумерками и наконец разожжённым очагом. Небольшим, но настоящим. Огонь давал тёплый красноватый свет, от которого каменная стена становилась не такой мёртвой. На столе стояла миска с остатками творога и кусок хлеба, заботливо оставленные, видимо, Фионой. На сундуке лежал сложенный сухой платок. Из окна тянуло не так сильно — кто-то, скорее всего тоже Фиона, подложил ткань в щель.Марта сняла плащ, стянула туфли и едва не застонала от облегчения. Ноги были красные, влажные, заледеневшие. Она села на край кровати, подняла одну ступню на ладонь, осмотрела.— Прекрасно, — пробормотала она. — Ещё пара таких прогулок, и у меня будет не хозяйство, а две прекрасные обмороженные культяпки.Она разогрела у очага воду, вымыла ноги, растёрла их грубым полотном, потом вспомнила бабушкину привычку и капнула на ладонь чуть-чуть топлёного масла из маленького горшочка, который успела утащить с кухни для дела. Втерла в пятки, в пальцы, в кожу у косточек. Запахло молоком, тёплым жиром и чем-то домашним настолько, что на секунду защемило в груди.Съела хлеб. Доела творог. И только тогда почувствовала, как её трясёт от усталости.Но спать было нельзя.Не сейчас.Она встала, подошла к столу, открыла молитвенник и вытащила из него тонкую полоску пергамента, которую сунула туда ещё утром — просто чтобы не забыть. Взяла уголь и начала записывать. Криво, быстро, по памяти.Вода — кипятить. Больные дети — смотреть завтра. Роженица в третьем доме у колодца. Колодец — проверить ведро и верёвку. Тряпки — вываривать. Травы — перебрать. Пасека. Обувь. Сад. Конюшня — сбруя.Она писала и чувствовала, как мысли, метавшиеся весь день, наконец начинают строиться в ряды.Её оборвал стук в дверь.Не робкий. Не властный. Осторожный.— Войдите.Это была Фиона.С кувшином в руках и лицом, на котором читалось сразу всё — усталость, тревога и очень сильное желание сообщить что-то важное.— Миледи.— Что случилось?— К милорду пришёл лекарь.Марта выпрямилась медленно.— Какой ещё лекарь?— Тот самый. Старый. Сумка с собой. И… и Мойра уже там.Марта почувствовала, как внутри у неё что-то очень спокойно и очень зло встало с места.— Вот как.Она обулась обратно, накинула плащ прямо поверх домашнего беспорядка, сунула молитвенник под мышку — чисто по привычке — и пошла.По галерее она шла быстро, не бегом, но так, что Фиона едва поспевала. Свет факелов дрожал на стенах. Воздух пах дымом, сыростью и предвкушением скандала.У двери Иэна уже слышались голоса.Один — низкий, старческий, уверенный в собственной важности. Второй — Мойры, липкий и торопливый. Третий — голос Иэна, тихий, но с той самой интонацией, после которой люди обычно начинают говорить осторожнее.Марта распахнула дверь без стука.Комната была полна запахов: свечного воска, влажной шерсти, лекарственных трав из чужой сумки и мужского раздражения.У кровати стоял старик в тёмном поношенном платье, подпоясанном ремнём. На плечах — вытертый плащ. Лицо длинное, сухое, нос крючком, глаза блеклые, но важные. Борода редкая, желтоватая. В руках — кожаная сумка и небольшой нож в футляре. Рядом, чуть позади, как всегда в правильной точке между услужливостью и подлостью, стояла Мойра. А у изножья кровати, опираясь на трость, стояла Морвен.Иэн сидел в постели, уже собранный, с холодным лицом.Старик обернулся на шум.— А это ещё кто? — спросил он с раздражением.Марта не остановилась у двери.Подошла.Медленно.Встала так, чтобы видеть всех.— Это жена милорда, — тихо сказал Иэн.— А, — протянул лекарь. — Та самая усердная девица, что мажет раны мёдом и мешает мужчинам делать дело.— Нет, — сказала Марта спокойно. — Это та самая усердная женщина, после которой ваш пациент сегодня сидит, ест и дышит без вони разложения, — закончила Марта так же спокойно, глядя прямо в глаза старому лекарю.В комнате стало тихо.Только где-то в очаге треснуло полено.Старик прищурился, будто пытался рассмотреть её получше, но видел не девушку в шерстяном платье, а препятствие.— Молодость, — сказал он снисходительно. — Всегда думает, что знает больше, чем годы.— А годы иногда думают, что знают всё, — отозвалась Марта. — И перестают проверять.Мойра дернулась, будто от удара.— Миледи, — зашипела она, — вы переходите границы—— Нет, — перебил её Иэн. — Границы сейчас устанавливаю я.Он смотрел не на Марту. На лекаря.— Вы пришли осмотреть меня?— Да, милорд, — старик тут же изменил тон, повернулся к нему. — Я услышал, что ваше состояние… изменилось. И счёл своим долгом—— Тогда осматривайте, — спокойно сказал Иэн. — Но без лишнего.Лекарь кивнул, подошёл ближе, поставил сумку на стол, начал развязывать ремни.Марта не сдвинулась.Стояла рядом, как человек, который не уйдёт.Старик бросил на неё короткий взгляд.— Я работаю один, — сказал он.— Работайте, — ответила Марта. — Я посмотрю.— Это не место для женщин.— Это не место для шарлатанства, — тихо сказала она.Морвен чуть повернула голову.Вот сейчас она не вмешивалась.Смотрела.Старик медленно выдохнул, но спорить не стал.— Хорошо, — процедил он. — Тогда смотрите.Он подошёл к кровати, взял Иэна за запястье, проверил пульс, потом провёл пальцами по шее, посмотрел на язык.— Хм, — пробормотал он. — Не хуже. Но это временно. В теле ещё много дурной крови.Марта закатила глаза, но промолчала.Пока.— Нужно пустить кровь, — уверенно сказал старик. — Снять жар, облегчить тело, дать силам восстановиться.Мойра тут же закивала, как будто услышала долгожданную молитву.— Я говорила, миледи! Я говорила! Это всё из-за крови!— И сколько вы собираетесь из него слить? — спокойно спросила Марта.— Столько, сколько нужно, — раздражённо ответил лекарь. — Вы, я вижу, не понимаете основ.— Понимаю достаточно, чтобы не дать вам его добить, — сказала Марта.— Миледи! — вскинулась Мойра.— Молчи, — резко сказала Марта, не повышая голоса.И Мойра… замолчала.Сама не поняла, как.Лекарь уже достал нож.Небольшой, острый, привычный.Подошёл к кровати.— Рука, милорд, — сказал он.Иэн не двинулся.Смотрел на нож.Потом перевёл взгляд на Марту.И в этом взгляде был вопрос.Не приказ.Не доверие.Проверка.Марта сделала шаг вперёд.— Нет, — сказала она.Тихо.Но так, что нож остановился.— Вы не будете его резать, — добавила она.— Я буду делать свою работу, — холодно ответил лекарь.— Вы будете делать то, что не убьёт моего мужа, — сказала Марта.Старик усмехнулся.— Вашего мужа? Девочка, вы вчера сюда приехали.— А вы сколько лет его лечите? — спросила она.Он замолчал.На долю секунды.— Достаточно, — сказал он.— И довели до того, что он гниёт заживо, — спокойно ответила Марта. — Отличный результат.Мойра зашипела:— Да как вы смеете!— Я смею, потому что вижу, — сказала Марта. — А вы привыкли не смотреть.Лекарь выпрямился.— Вы хотите сказать, что знаете лучше?Марта медленно посмотрела на нож в его руке.Потом на его лицо.И сказала спокойно, почти лениво:— Если милорд хочет, он может сам себя порезать. У него руки ещё работают.В комнате повисла тишина.На секунду — абсолютная.Иэн… выдохнул.Потом коротко, хрипло рассмеялся.Настоящим смехом.— Чёрт… — пробормотал он. — Это было хорошо.Лекарь побагровел.— Вы издеваетесь?— Нет, — ответила Марта. — Я экономлю ему кровь.— Это необходимо!— Нет, — сказала она. — Это привычно.Она шагнула ещё ближе.Теперь стояла почти вплотную к кровати.— У него нет избытка крови, — продолжила она. — У него истощение. Слабость. Воспаление. Если вы сейчас его ослабите ещё больше — вы не облегчите, вы добьёте.— Это ересь, — процедил старик.— Это здравый смысл, — ответила Марта.Он повернулся к Морвен.— Миледи, вы позволите какой-то девке указывать, как лечить вашего сына?Вот он.Ход.Передача решения.Морвен медленно подняла глаза.Посмотрела сначала на нож.Потом на сына.Потом на Марту.Долго.Очень долго.Марта не отвела взгляд.И не опустила голову.Иэн тоже смотрел.Не на мать.На неё.И вот в этот момент всё решалось.Не лечение.Власть.Кто в этой комнате сейчас определяет, что будет дальше.Морвен выпрямилась.— Нож уберите, — сказала она.Тихо.Но окончательно.Лекарь замер.— Миледи…— Я сказала — уберите.Он медленно опустил руку.Вложил нож обратно.С недовольством. С обидой. Но подчинился.Мойра шумно втянула воздух.— Миледи, это безумие—— Довольно, — холодно сказала Морвен.И повернулась к Марте.— Что вы предлагаете?Марта выдохнула.Очень медленно.Победа.Не окончательная.Но первая.— Питание, — сказала она. — Чистота. Уход за ранами. Тепло. Движение. Постепенно.— И всё? — с насмешкой спросил лекарь.— Да, — ответила Марта. — И этого вы не делали.Старик сжал губы.— Тогда я вам больше не нужен.— Пока — нет, — спокойно сказала Марта.Он поклонился резко, сухо.— Как пожелаете, миледи.И вышел.Мойра осталась стоять, как человек, которого только что лишили опоры.— Это ошибка, — прошептала она. — Это большая ошибка…— Посмотрим, — сказала Морвен.И добавила, не глядя на неё:— Выйдите.Мойра подчинилась.Дверь закрылась.В комнате остались трое.Марта.Иэн.Морвен.И тишина.— Вы уверены? — спросила Морвен.Не с вызовом.С проверкой.— Нет, — честно сказала Марта. — Но я уверена, что хуже, чем было, уже нельзя.Морвен кивнула.Медленно.— Хорошо.Она подошла ближе к кровати.Посмотрела на сына.Долго.Потом тихо сказала:— Живи.И вышла.Дверь закрылась.И только тогда Марта позволила себе выдохнуть.Глубоко.До конца.— Ну что, — сказала она, повернувшись к Иэну. — Поздравляю. Вы только что пережили покушение официальной медицины.Он смотрел на неё.Долго.Потом тихо сказал:— Вы только что выиграли войну.Марта покачала головой.— Нет. Я только что начала её.Он усмехнулся.— И вам не страшно?Она посмотрела на него.И впервые за весь день позволила себе улыбнуться.— Страшно, — сказала она. — Но теперь хотя бы интересно.