Глава 7.

Глава 7

Утро в замке началось не с холода.С движения.Это Марта поняла сразу, ещё до того, как окончательно проснулась.Где-то в коридоре уже не просто шаркали — шли. Быстро. С делом. В кухне не гремели бессмысленно — работали. Даже ветер, как ни странно, ощущался иначе: не как враг, который пролезает в каждую щель, а как просто часть этого места, с которой теперь собирались считаться, а не терпеть.Она открыла глаза и на секунду замерла, прислушиваясь.Огонь в очаге тихо потрескивал — его разожгли раньше, чем она встала. Возле стены висел её плащ, уже подсохший, аккуратно расправленный. На столе стояла миска — накрытая чистым полотном.— Ну надо же… — пробормотала Марта, приподнимаясь на локте. — Я ещё жива, а сервис уже пошёл.Она села, свесила ноги — и не зашипела от ледяного камня.Под ступнями лежала сложенная вдвое грубая, но сухая ткань.Марта замерла на секунду.Потом усмехнулась.— Так, — сказала она тихо. — Кто-то начал думать.Она встала, накинула платье, пригладила волосы и подошла к столу. Под полотном оказался тёплый хлеб, кусок мягкого сыра и кружка ещё чуть тёплого отвара.Не богатство.Но не вчерашнее «ешь и выживай».— Хорошо, — сказала Марта уже вслух. — Очень хорошо.Она съела быстро, без лишних раздумий — тело требовало. Потом умылась, накинула плащ и, как всегда, взяла молитвенник.Привычка.И инструмент.Когда она вышла в коридор, замок уже жил.Не как прежде — вяло и по инерции.А как организм, который кто-то наконец толкнул в бок и сказал: «Вставай».По галерее шёл Роб с двумя ведрами — не волоча, а неся. За ним мальчишка нёс дрова — и не ронял их на каждом шагу. У стены стояли уже не брошенные тряпки, а аккуратно развешанные.Марта шла и отмечала.Каждую мелочь.Каждую.— Миледи, — тихо сказала Фиона, вынырнув из бокового коридора.Сегодня она выглядела иначе.Платье то же. Но выстирано. Волосы приглажены. Щёки чуть порозовели.И взгляд — не вниз.На Марту.— Ты ела? — спросила Марта сразу.— Да, миледи.— Что?— Хлеб… и бульон.— Хорошо.Фиона чуть улыбнулась.— Куда сейчас? — спросила она.— К милорду. Потом — вниз. Сегодня у нас весёлый день.— Почему?Марта посмотрела на неё и прищурилась.— Потому что сегодня он будет вставать.Фиона замерла.— Вставать?.. Миледи…— Да. И ты не будешь делать лицо, будто я его сейчас на костёр веду. Поняла?— Да… миледи.Но по глазам было видно — боится.И правильно.Марта толкнула дверь.Комната встретила её теплом.Настоящим.Очаг горел ровно. У окна щель закрыли плотнее — тканью и доской. В воздухе было сухо — насколько это вообще возможно в этом каменном мешке.Иэн уже не лежал.Сидел.Спина прямая, насколько позволяли силы. На нём была тёмная туника, под ней — чистая рубаха. Волосы аккуратно зачёсаны назад. Щетина подчёркивала линию челюсти.И самое главное — взгляд.Не пустой.Собранный.— Вы сегодня рано, — сказал он.— Я всегда рано, — ответила Марта, подходя ближе. — Это вы раньше были поздно.Он усмехнулся.— Сегодня вы злее.— Сегодня я буду вас мучить.— Прекрасно. Я уже соскучился.Она поставила миску на стол.— Ешьте.— Вы не устаёте приказывать?— Нет.Он взял ложку.Рука дрогнула — но меньше.Марта это увидела.— Хорошо, — сказала она тихо.— Что именно?— Вы. Уже лучше.Он ничего не ответил.Просто ел.Марта не мешала.Стояла рядом, наблюдала.Считала.Движения.Реакции.Дыхание.Когда он доел, она отставила миску.— А теперь неприятное.Он посмотрел на неё.— Вы сегодня особенно любезны.— Встаём.Он замер.Не испугался.Но напрягся.— Сейчас? — спросил он.— Сейчас.— Вы уверены?— Нет, — сказала Марта честно. — Но если будем ждать уверенности — вы так и останетесь в этом кресле до старости. А старость у вас в таком режиме не предусмотрена.Он выдохнул.Медленно.Потом кивнул.— Хорошо.Марта подошла ближе.— Фиона — сюда. Роб — позови.Фиона метнулась к двери.Через минуту в комнате появился Роб.— Миледи?— Помогаешь. Но не тащишь. Понял?— Понял.Марта повернулась к Иэну.— Слушайте внимательно. Мы не герои. Мы не делаем резких движений. Мы делаем правильно.— Вы всегда так говорите перед пытками?— Только перед полезными.Она подошла вплотную.Слишком близко.Он это почувствовал.Замер.Марта наклонилась, взяла его за руку.Тёплая.Сильная.Даже сейчас.— Держитесь за меня, — сказала она.Он поднял на неё глаза.И в этом взгляде впервые было не только раздражение.Что-то ещё.— Вы уверены, что выдержите? — спросил он тихо.Марта фыркнула.— Я вас тащить не собираюсь. Это вы будете работать. Я — только направлять.Роб встал с другой стороны.— Готовы? — спросила Марта.Иэн сжал её руку.Кивнул.— Давайте.Первое движение далось тяжело.Тело не слушалось.Нога — будто чужая.Боль ударила резко.Он выдохнул сквозь зубы.— Спокойно, — сказала Марта. — Не рвём. Дышим.Он попытался приподняться.Не вышло.Сел обратно.— Чёрт, — тихо выругался он.— Отлично, — сказала Марта. — Значит, живой.Он бросил на неё взгляд.Злой.Но уже без той пустоты.— Ещё раз, — сказала она.Он закрыл глаза на секунду.Собрался.И снова.На этот раз — выше.Роб подхватил чуть-чуть.Марта держала руку.— Ногу не дёргайте, — сказала она. — Переносите вес на руки.Он сделал.Медленно.С усилием.И… встал.На секунду.Всего на секунду.Но встал.Фиона ахнула.— Тихо, — резко сказала Марта.Иэн стоял.Держался за неё.Тело дрожало.Лицо побелело.— Всё, — сказала Марта. — Назад.Он опустился обратно на кровать.Тяжело.Дыша.Молча.В комнате стало тихо.Очень.Марта не отпускала его руку.Секунду.Две.Потом отпустила.— Вот так, — сказала она спокойно.Он открыл глаза.Смотрел на неё.Долго.— Это… было… — он замолчал.— Да, — сказала Марта. — Это было начало.Он усмехнулся.Усталой, но настоящей улыбкой.— Вы сумасшедшая.— Да.Она выпрямилась.— И теперь вы будете делать это каждый день.— Вы меня убьёте.— Нет. Я вас спасу. Это неприятнее.Он тихо рассмеялся.И на этот раз в смехе уже была жизнь.Настоящая.Марта отошла к столу.Взяла ткань, смочила в тёплой воде.— Отдыхаете. Потом ещё раз попробуем. Но уже с шагом.— Вы не жалеете меня?Она посмотрела на него.— Нет.— Почему?— Потому что жалость вас убила бы быстрее.Он кивнул.И закрыл глаза.Не от слабости.От принятия.Марта стояла рядом.Смотрела на него.И впервые за всё время позволила себе подумать не как врач.А как женщина.Он был красив.Даже сейчас.Даже сломанный.Сильный.Опасный.И живой.— Ну всё, — пробормотала она тихо. — Вот это уже начинает быть интересно…

Она не дала себе задержаться в этой мысли.Слишком рано.Слишком опасно.Слишком живо.Марта отвернулась к столу, выжала ткань, вернулась к кровати и приложила прохладное полотно к его шее. Кожа у Иэна была горячая — не жаром болезни, а тем особым теплом, которое поднимается после усилия, когда тело вспоминает работу. На виске у него блестел пот. Под скулой дёргалась жилка. Плечи, и без того широкие, напряглись, как у человека, которого ударили не мечом, а самой возможностью снова жить.— Не смотрите на меня так, — сказал он, не открывая глаз.— Как?— Как будто я лошадь после первого удачного шага.— Ошибаетесь, — сухо ответила Марта. — Лошадь я бы уже хвалила. А вы пока только не рухнули сразу.Он открыл глаза и повернул голову к ней.— Бессердечная женщина.— Очень. И именно поэтому вы сейчас сидите, а не ждёте, когда вас опять придут спасать ножом и тазом.Роб тихо кашлянул, будто напоминал, что он всё ещё здесь. Марта обернулась.— Хорошо. Сейчас вынесешь кресло ближе к окну. И принесёшь ту низкую скамью из коридора. Мне нужно, чтобы милорд начал работать не только руками, но и спиной.Роб кивнул.— Да, миледи.Фиона, наоборот, стояла как вкопанная, прижав к груди полотенце.— А ты чего застыла?— Он… встал, — выдохнула она. — Правда встал.— Да, Фиона, — сказала Марта уже мягче. — А теперь выдохни и не делай из этого чудо. Чудо — это когда люди думают головой. Всё остальное работа.Фиона кивнула так старательно, будто пыталась загладить сам факт своего восторга.Когда Роб вынес тяжёлое кресло и поставил у окна, Марта подошла проверить, как падает свет. Утро было серое, но яснее вчерашнего. Сквозь мутное стекло виднелись двор, колодец, половина стены и дальний край реки, блестевший между голыми деревьями тёмной лентой. Вода шла ровно, тяжело. У берега, там, где тень ложилась дольше, ещё держался грязный ледок.— Хорошо, — сказала Марта. — Тут будем сидеть днём. Свет нужен. Иначе вы совсем озвереете в этом полумраке.— Я и так озверел, — заметил Иэн.— Ещё недостаточно. До того состояния, когда вы начнёте орать на всех из кресла, нам пока далеко.Он усмехнулся.— Вы удивительно верите в моё дурное воспитание.— Я верю в характер. С воспитанием у вас как раз всё слишком прилично. Это иногда мешает.Она подошла к сундуку, открыла крышку и начала перебирать бельё. На дне лежали аккуратно сложенные рубахи, туники, чулки, узкие пояса, несколько полотенец и тёплый шерстяной плед. Всё хорошее, добротное, только долго не тронутое нормальной рукой. Моль не съела, но сырость забрала запах дома. Вместо него был дух шкафа, пыли и закрытого воздуха.— Вам нужен тёплый безрукавный жилет, — сказала Марта, перебирая вещи. — Шерстяной. И чулки потолще. И что-то под спину. Здесь всё рассчитано на человека, который либо бодро скачет по двору, либо уже лежит как покойник.— Вы не любите покойников?— Я не люблю, когда их делают заранее.Она вытащила одну рубаху — мягкий лён, хорошо сшитый, с простым, но крепким воротом, — и кивнула сама себе. Потом вторую, чуть плотнее, и плед потоньше.— Фиона, отнесёшь это вниз к прачкам. Скажешь — выварить, высушить, потом вернуть. И отдельно попроси Бет найти самый мягкий лоскут. Мне нужны валики под спину и ногу.— Да, миледи.— И ещё. Посмотри у Агнес, не осталось ли куриного жира. Совсем немного. На ночь растирание ему не помешает, если грудь снова начнёт сипеть.Иэн поднял бровь.— Вы собираетесь натирать меня жиром?— Если понадобится — да. А если будете кривиться, добавлю чеснока, чтобы запомнили.— Вы не женщина. Вы военная кампания.Марта бросила на него взгляд через плечо.— Нет, милорд. Я просто единственный человек в этой комнате, который понимает, что тело — это не каприз Господа, а набор вполне понятных нужд.Когда Фиона ушла, а Роб унёс скамью и закрыл за собой дверь, в комнате стало тише. Слышно было только потрескивание огня, редкий стук ведра у колодца во дворе и дыхание Иэна — уже ровное, но ещё глубокое после усилия.Марта подошла к кровати.— Сейчас будем смотреть спину.— Вы умеете превращать даже такие фразы в угрозу.— И при этом всё равно остаетесь живы. Повернитесь чуть боком.Он подчинился. Уже без спора. И это было опаснее любого флирта. Привычка к её голосу, к её рукам, к её присутствию в его комнате входила в жизнь быстро и без шума, как тепло в промёрзшую ткань — сначала почти незаметно, потом сразу ясно.Она осторожно подняла рубаху сзади. Кожа на спине стала чище, краснота вокруг одного из пролежней побледнела, мокнущий край почти подсох. Там, где ещё несколько дней назад было воспалённое, раздражённое мясо, теперь была уже просто рана. Тяжёлая, неприятная, но поддающаяся.— Хорошо, — тихо сказала Марта.— Вы это уже говорили сегодня.— И ещё скажу. Люблю, когда есть за что.Она сменила повязку, подложила свежий мягкий валик, потом проверила ногу. Иэн молчал. Не потому, что боли не было. Была. Марта чувствовала её буквально пальцами — в том, как напрягалось его бедро, как белели костяшки руки на простыне, как он задерживал дыхание, когда она касалась отёкшего места у колена. Но он терпел. Не для неё. Для себя. И это тоже было хорошим знаком.— После полудня снова попробуем встать, — сказала она, закрепляя ткань. — Но уже не просто встать. Шаг.Он открыл глаза.— Вы решили меня ненавидеть всерьёз.— Ошибаетесь. Я, наоборот, очень заинтересована в том, чтобы вы поскорее начали ходить. Тогда часть работы можно будет переложить на ваше дурное настроение.Она поправила край одеяла, и в этот момент его рука легла ей на запястье.Просто легла.Но кожа под его пальцами будто сразу стала чувствительнее.Марта замерла.Он смотрел на неё спокойно. Без насмешки. Без язвы. Без просьбы.— Почему вы не ушли? — спросил он тихо.Она понимала, о чём он.Не из комнаты.Из этой истории.Из этой роли.Из этого дома, где ей изначально отводили место тёплой матки с молитвенником.— Потому что меня уже однажды выбросили из жизни без спроса, — ответила она так же тихо. — Второй раз я не дам.Он медленно убрал руку.— Вы говорите странно.— Вы всё время это повторяете. Начинаю думать, что вам просто нравится слушать.— Может быть.Она выпрямилась.— Вот как начнёте ходить, тогда и подумаем, что вам ещё нравится.Иэн прищурился.— Вы постоянно уводите разговор.— А вы постоянно пытаетесь его завести туда, где вам пока рано находиться.Его рот дрогнул.— Жестокая.— Практичная.Она развернулась и пошла к двери.— Отдыхайте. Через час я вернусь.— А если я не хочу отдыхать?— Тогда будете смотреть в окно и думать о своих грехах.— Их у меня много.— Вот и займётесь.Выйдя из комнаты, Марта не пошла вниз сразу. Сначала она остановилась у окна в нише и посмотрела во двор.У колодца уже было меньше людей. На бочке рядом лежала аккуратно свернутая тряпка — кто-то наконец додумался не бросать её в грязь. У стены Роб с мальчишкой меняли расшатавшуюся доску у тележки. Возле конюшни Алан разбирал сбрую и вывешивал ремни сушиться, а не сваливал кучей. У кухни стояли две женщины с корзинами, и одна из них — Марта узнала Элис из деревни — разговаривала с Фионой.Интересно.Она спустилась.Кухня встретила её хлебным жаром.На этот раз запах был таким, что желудок сразу отозвался — мягкая дрожжевая сладость свежего теста, мясо, лук, мокрая зола, тёплая мука. У стола Агнес раскатывала что-то вроде тонких лепёшек. На полке стояли уже не вперемешку, а отдельно соль, сушёные травы и горшок с мёдом. На окне, в блюде, лежали яблоки — сморщенные, но перебранные. Пол был ещё далёк от идеала, но хотя бы вымыт.— Так, — сказала Марта, входя, — уже похоже на место, где людей кормят, а не испытывают на выживание.Агнес выпрямилась и фыркнула.— С утра стараемся, миледи.— Вижу. Что с деревенскими?У стола стояла Элис — та самая женщина, у которой вчера лежал с жаром сын. Сегодня лицо у неё было не таким серым. Усталость никуда не делась, но взгляд стал собраннее.— Воду кипятили, миледи, — сказала она торопливо, словно боялась забыть хоть слово. — Мальчика обтирала, как велели. Он ночью вспотел. Жар спал немного.Марта кивнула.— Хорошо. Что давали?— Воду. Чуть отвара. И хлеб размоченный.— Молодец.Элис вдруг смутилась от этого слова так, будто ей никогда в жизни не говорили ничего подобного.— Я… ещё пришла спросить… — Она потёрла руки о передник. — У Мэг во втором доме кровь всё не остановится после родов. Уже три дня. Она ходит, но бледная как полотно.Марта замерла на секунду.— Кто с ней?— Мать её. И девчонка старшая.— Фиона, — резко сказала Марта, — узел с травами, чистое полотно, тёплую воду. И тот мягкий кусок ткани из прачечной, если Бет уже прислала.— Сейчас!— Агнес, мне нужен крепкий солёный бульон в маленьком горшке. И мёд. И если есть сушёная крапива — сюда.— Есть немного.— Неси.Она уже мысленно складывала картину. Кровит третий день — значит, либо разрыв, либо слабая матка, либо после тяжёлых родов пошло воспаление. На месте и без инструментов чудес не бывает, но можно хотя бы не дать женщине умереть от обезвоживания, грязи и идиотских советов.— Миледи, — подала голос Мэри, — я с вами?Марта посмотрела на неё.Рыжая, мука на щеках, глаза горят.— Пойдёшь. И смотреть будешь молча.— Да, миледи.Через пять минут они уже шли в деревню втроём — Марта, Фиона и Мэри. Ветер был всё такой же влажный, но день стал светлее. На склонах за деревней серели камни, между ними торчали жёсткие кусты. Река с утра поднялась чуть выше, и от неё тянуло не только сыростью, но и сырой рыбой.Дом Мэг оказался низким, тёмным, с прижатой к стене поленницей и крошечным загоном для козы. Внутри пахло молоком, кровью, потом и дымом. Младенец лежал в деревянном корытце, завёрнутый в старую ткань. Женщина на постели была совсем молодая — может, лет семнадцать. Бледная так, что губы сливались с лицом. Волосы прилипли ко лбу. На шее влажная прядь. Под глазами серые круги.Она попыталась приподняться, увидев Марту, и тут же бессильно опустилась.— Лежать, — сказала Марта. — Не геройствовать.Старуха у стены тут же начала было причитать, но один взгляд Марты её остановил.— Сколько крови? — спросила она.— Да всё шло, миледи, — забормотала та. — То меньше, то больше. Мы думали — Господь сам…— Господь подождёт, — отрезала Марта. — Воду кипятили?— Нет…— Теперь будете.Она быстро осмотрела женщину настолько, насколько это вообще можно было сделать в таких условиях, не превращая помощь в пытку. Разрыв был не смертельный, но воспалённый. Матка сокращалась плохо. Женщина была истощена, обезвожена, грязна и напугана. Всё как полагается, если вокруг только добрые намерения и никакой системы.— Фиона, воду. Мэри, открывай ткань. Осторожно. И смотри.Работала Марта молча. Не потому, что хотела загадочности. Потому что каждое лишнее слово в такие моменты только мешает. Промыть. Очистить. Дать выпить горячего солёного бульона маленькими глотками. Положить ребёнка к груди, даже если кажется, что сил нет. Объяснить старухе, как подмывать. Запретить поднимать тяжести. Велеть не кутать так, будто хотят сварить. И смотреть, смотреть в глаза, пока до человека не дойдёт, что ты не просто бормочешь над ним, а вырываешь его обратно в жизнь.Когда всё было сделано, Мэг лежала с закрытыми глазами и дышала уже не так судорожно. Младенец сопел у неё под боком, красный, сморщенный, но живой. Старуха плакала молча, вытирая лицо краем платка.— Не реви, — сказала Марта. — Лучше запоминай. Еда. Вода. Чистота. Покой. И если завтра кровь пойдёт сильнее — за мной немедленно.— Да, миледи.— И козу не подпускай в дом.— А?— Воняет она здесь уже так, что мне даже ругаться лень.Мэри за спиной Марты вдруг фыркнула, а потом испуганно закрыла рот ладонью.Когда они вышли, воздух на улице показался ледяным и свежим до боли.Мэри шла рядом молча, пока не отошли подальше.Потом всё-таки не выдержала:— Миледи… а вы и роды понимаете?— Я много чего понимаю, — ответила Марта, поправляя на ходу плащ. — Но лучше бы мне не приходилось это демонстрировать в каждой второй хижине.— Вы прям как… — Мэри осеклась.— Как кто?— Как будто всё знаете.Марта усмехнулась.— Нет. Я просто умею быстро замечать, где люди сами себе вредят.На обратном пути они зашли ещё в два дома. В одном старик кашлял так, что слышно было из двора. В другом у девочки гноился палец после занозы. Всё это были не великие болезни и не ужасные драмы. Обычная деревенская жизнь, где люди умирают не от войны, а от того, что никто не подумал вовремя о кипятке, чистой ткани и ножике, который надо было прокалить.К замку Марта вернулась уже под вечер, с тяжестью в ногах и злостью в висках.Но усталость у неё сегодня была не беспомощная.Она несла результат.Во дворе её уже ждали.Не весь двор, конечно. Но Мойра — точно.Экономка стояла у кухонной двери, словно специально заняла место, где невозможно сделать вид, будто не заметила человека. Сегодня на ней было платье из тёмно-коричневой шерсти, туго затянутое в талии, ключи на поясе звенели тихо, но зло. Лицо у неё было таким, будто она полдня жевала полынь.— Миледи, — сказала она.— Мойра.— У вас странные привычки для хозяйки.— Какие именно?— Бегать по деревне. Лазить по хижинам. Трогать простолюдинов. Раздавать припасы.Марта сняла капюшон плаща и внимательно посмотрела на неё.— Во-первых, я не бегаю. Во-вторых, если бы ваш милорд не был доведён до состояния мокрого трупа при живом дыхании, мне не пришлось бы лезть туда самой. И в-третьих — ты сейчас серьёзно решила поговорить со мной о расходах после того, как прятала масло от больного хозяина?Мойра вспыхнула.— Я ничего не прятала!— Тогда у тебя удивительным образом хорошая еда сама собой пряталась от его тарелки. Чудо какое.— Вы настраиваете против меня весь дом.— Нет, — сказала Марта спокойно. — Это ты сама успела сделать задолго до меня. Я только открыла людям глаза.Экономка сжала губы так сильно, что они побелели.— Леди Морвен не одобрит, если вы опозорите старую службу.— Леди Морвен одобрит всё, что поднимет её сына, — ответила Марта. — И ты это прекрасно понимаешь.Мойра молчала.А Марта вдруг шагнула ближе.Не резко. Просто ближе.— Послушай меня внимательно. Я слишком устала, чтобы играть в намёки. Если ты хочешь сохранить место — работай. Если хочешь воевать — воюй умно. Но если хоть раз из-за твоей жадности, обиды или дуры-дочери пострадает еда, чистота или уход за милордом, я вытащу тебя на середину большого зала и разберу по косточкам при всех. Поняла?Мойра смотрела на неё с откровенной ненавистью.— Вы ещё пожалеете, миледи.— Все так говорят. А потом начинают кипятить воду.И, не дожидаясь ответа, Марта пошла дальше.На кухне было тепло и пахло жареным луком, мясом, тестом и чем-то новым — кориандром? Нет, не кориандром. Просто кто-то не пожалел сушёного чабреца и тмина, и это уже меняло всё.— Агнес! — крикнула Марта с порога. — Что за запах?Агнес, обернувшись от очага, даже чуть расправила плечи.— Пирог с мясом, миледи. И бульон. И каша не сгорела.— Господи, — Марта театрально прижала ладонь к груди. — Что дальше? Ножи начнут резать без молитвы?Роб, сидевший у окна и чинивший деревянную ручку к ковшу, хмыкнул.— Уже режут, миледи.— Тогда этот замок ещё можно спасти.Она подошла к столу. Там, на чистой доске, лежали два пирога — грубые, конечно, не городская выпечка, но ровные, горячие, с золотистой коркой, пахнущие мясом, луком и печным жаром. Рядом в миске — взбитые яйца. В кувшине — кипячёная вода. У окна — остывающие лепёшки. И среди этого всего — Мэри, раскрасневшаяся, встрёпанная, но довольная собой.— Покажи руки, — сказала Марта.Мэри послушно протянула ладони.Чистые.Под ногтями почти нет грязи.— Уже лучше.— Я мыла, как вы сказали, миледи.— Молодец. Завтра ещё покажу, как травы перебирать.Мэри чуть не просияла.Фиона уже суетилась с подносом для Иэна. Марта взяла себе кусок пирога прямо здесь, у стола, не церемонясь. Горячее тесто обожгло пальцы, мясо внутри было сочное, с луком и чабрецом. Она закрыла глаза на секунду.— Вот. Вот это еда, — сказала она с набитым ртом. — Запомните чувство. Нам теперь так жить.На кухне послышались смешки.Не громкие.Но уже без страха.И это было важнее, чем пирог.Когда Марта вошла к Иэну, он уже не лежал, а сидел в кресле у окна.Сам.Не без помощи, конечно. Подушки были уложены высоко, нога вытянута на низкую скамью, под спину подложен валик. Но он сидел не как больной груз, которого перетащили. А как человек, который занял место.Вечерний свет, мутный, серо-золотистый, ложился на его лицо, на тёмные волосы, на линию шеи, на длинные пальцы, лежащие на подлокотнике. На нём был тёплый шерстяной безрукавный жилет поверх рубахи — видимо, Фиона или Бет всё-таки нашли что-то подходящее. И от этого он выглядел не слабее, а… земнее. Живее. Домашнее и одновременно опаснее.Он повернул голову сразу.— Вы пахнете деревней, дымом и пирогом, — сказал он.— А вы пахнете чистым человеком. Представляете, как мы оба деградировали.Она поставила поднос на столик.— Кто вас посадил?— Роб. И я сам.— Хорошо.Марта подошла ближе, поправила край пледа на его колене.Иэн смотрел на неё сверху вверх. Не сильно. Но всё же.— Вы довольны? — спросил он.Она задумалась.— Нет. Но впервые за долгое время я не зла на всех без разбора. Теперь у меня есть список.Он усмехнулся.— И кто в нём первый?— Пока? Сырая вода. Потом Мойра. Потом ваш лекарь. Потом ваши дурацкие окна.— Вы ревнивы к окнам?— Я ревнива к теплу, которого здесь нет.Она подала ему миску.— Ешьте.Он взял ложку сам.На этот раз рука уже не дрожала вовсе. Только в плече ещё сидела усталость, это Марта видела по тому, как он разминает пальцы между ложками.— Сегодня вы тише, — заметил он.— Сегодня я устала.— Настолько?— Я вытаскивала роженицу, гоняла кухню, ругалась с экономкой, учила людей мыть руки и смотрела на деревню, где каждый второй готов умереть просто из упрямства и незнания. Так что да, я устала.Он ел медленно, но внимательно слушал.— Роженицу? — переспросил он.— Да. Молодая девчонка. Кровила третий день. Если бы мы пришли послезавтра, я бы уже не с кем там не разговаривала.Иэн долго молчал.Потом спросил:— И сколько ещё в моих землях вот такого?— Много, — честно сказала Марта. — Но не катастрофически много. Главное — люди ещё реагируют. Они не тупые, Иэн. Они просто привыкли, что от замка ничего толкового не идёт. Ни помощи, ни совета, ни толка.Он сжал губы.— Это тоже моя вина.— Опять? — Марта устало села на лавку напротив. — Если вы сейчас снова начнёте расплачиваться за всё на свете одним своим лицом, я вас ударю полотенцем.— Угроза страшная.— Не проверяйте.Он смотрел на неё долго, потом тихо спросил:— А если бы вы попали в этот дом не ко мне? К другому. К тому, кто был бы глупее, мягче, слабее. Вы бы всё равно так дрались?Марта не ответила сразу.Потому что вопрос был не о доме.О нём.— Не знаю, — сказала она наконец. — Может, и нет. С сильными легче. На них хотя бы можно злиться с пользой.Он чуть прищурился.— Это признание?— Это наблюдение.— Почти жаль.— Переживёте.Он снова усмехнулся, но на этот раз взгляд его задержался на ней дольше обычного. Не на лице даже. На том, как она сидит, чуть уставшая, с растрепавшейся у виска прядью, с руками, пахнущими мёдом, щёлоком, дымом и женской кожей, на тёмном платье, которое подчёркивало не слабость, а гибкость тонкой фигуры. Марта это почувствовала.Не потому, что была девчонкой.А потому, что была взрослой женщиной, давно знающей цену мужскому взгляду.И этот взгляд уже не был взглядом больного на лекаря.В нём появилось другое.Она опустила глаза к подносу и сказала нарочито сухо:— Доедайте. Потом попробуем шаг.— Вы невыносима.— Да.— И вас это не смущает?— Нет. Меня смущает только то, что вы пока ещё не можете дойти до двери и выгнать полдома лично.Когда он доел, Марта велела Робу зайти снова. На этот раз дело шло чуть лучше. Поднять. Поймать равновесие. Не дать ноге уехать. Вес на руки. Один короткий шаг. Всего один. Боль ударила его резко — Марта увидела это по глазам, по тому, как резко побелело лицо, как дёрнулась мышца у рта.— Назад, — сказала она сразу.Он сделал.Опустился в кресло уже тяжело, с хриплым выдохом.— Вот же… чёртова… — проговорил он сквозь зубы.— Очень хорошая фраза, — кивнула Марта. — Но шаг был.— Это был не шаг. Это было унижение.— Неправда. Унижение — это лежать год и ждать, пока тебя порежут для пользы дела. А это работа.Он откинулся на спинку, закрыл глаза.Марта опустилась перед ним на корточки и осторожно положила ладонь ему на колено — выше больного места.— Слушайте меня внимательно. Сейчас вам больно, потому что тело вспоминает. И потому что оно боится. И потому что мышцы слабы. Но это не тупик. Поняли?Он открыл глаза.Смотрел сверху вниз. Очень близко.— Вы всегда так убеждаете мужчин?— Нет. Только тех, кто мне нужен живым.Слова повисли между ними.Тяжёлые.Очень прямые.Иэн медленно выдохнул.— Вот это уже почти опасно, Марта.— Привыкайте.Она убрала руку первой.И встала.Потом всё же не удержалась, нагнулась чуть ближе и тихо сказала ему почти на ухо:— И не смейте сейчас упиваться своей болью. Я вас слишком дорого кормлю для этого.Его губы дрогнули. Совсем рядом.Она отстранилась так, будто ничего не произошло.Ночью, уже у себя в комнате, Марта долго не ложилась.Огонь в очаге догорал. На столе лежал её список — вода, травы, деревня, прачки, пасека, конюшня, сад. Рядом — кусок хлеба и огрызок яблока. За окном ветер гнал по стеклу сырость. Где-то далеко, за стенами, лаяла собака. Из соседнего коридора один раз донёсся женский смех — короткий, нервный, тут же оборванный.Марта сидела на краю кровати, растирая руки и глядя в огонь.Она устала так, что в спине жгло.Но спать не шла.Потому что думала.О Морвен, которая смотрела и считала.О Мойре, которая уже поняла, что теряет хватку.О Дженнет, которая теперь не будет плакать — будет жалить.О деревне, где женщины рожают на грязной соломе и благодарят за кипяток как за чудо.О пасеке. О саде. О тёплой обуви. О хороших тканях. О том, как сделать здесь не роскошь — устойчивость.И о нём.Об Иэне.О том, как он стоял сегодня, вцепившись в её руку.Как смотрел.Как смеялся после её глупой шутки про кровь.Как замолчал, когда она сказала: «Тех, кто мне нужен живым».— Ну всё, — пробормотала Марта, прикрыв лицо ладонями. — Только этого мне и не хватало.Стук в дверь раздался так тихо, что она сперва подумала — показалось.Потом ещё раз.— Кто там?— Я, миледи, — шёпотом ответила Фиона. — Простите… миледи Морвен велела передать.Марта открыла.Фиона стояла с небольшим свёртком в руках.— Что это?— От леди Морвен. Для вас.Марта взяла.Развернула уже у стола.Внутри оказались шерстяные чулки. Толстые, мягкие, тёплые. И пара коротких кожаных башмаков — ношеных, но крепких, явно не новых, но хорошей работы, с плотной подошвой и внутренней шерстяной подкладкой.Марта замерла.— От неё? — переспросила она.— Да, миледи. И… ещё она сказала передать… — Фиона замялась.— Ну?— «Если уж собралась спасать всех подряд, пусть хотя бы не мёрзнет как дура».Марта молчала секунду.Потом очень медленно села.Взяла в руки башмак.Кожа была тёплая от комнаты, гладкая на сгибах, с потемневшим носом, крепко прошитая. Размер примерно её. Чулки пахли лавандой и сундуком. Хорошим сухим сундуком.— Иди спать, Фиона, — тихо сказала Марта.— Да, миледи.Когда дверь закрылась, она ещё долго сидела, держа башмак в руке.Потом всё же усмехнулась.— Ну здравствуй, — сказала она в темноту. — Значит, ты всё-таки не камень, старая ты ведьма.И только тогда, натянув подаренные чулки и поставив башмаки у кровати, Марта наконец легла.Сон накрыл её почти сразу.А утром её разбудил не ветер.Стук.Резкий, уверенный, мужской.Она села мгновенно, ещё не до конца проснувшись.— Войдите.Дверь открылась.На пороге стоял Алан.С мокрыми от тумана волосами, в тёмной шерстяной тунике, поверх которой был наброшен короткий плащ. Щёки красные от ветра. В руках — шапка.— Миледи. Простите. Там… внизу. Люди от соседа.Марта окончательно проснулась.— Какие люди?— Двое. С письмом. И с ними ещё трое из наших у ворот. Говорят, ждут ответа от леди Морвен. Но спрашивали… про милорда.Марта уже натягивала платье.— И про что именно спрашивали?— Правда ли, что он ещё не помер, — хмуро сказал Алан.Она застыла на секунду.А потом очень тихо проговорила:— Вот же сука.Алан кашлянул в кулак, явно не решившись ни согласиться, ни сделать вид, что не услышал.Марта подняла голову.— Где леди Морвен?— Уже внизу. В малом зале.— Милорд знает?— Нет. Я к вам первым.Она кивнула.— Правильно сделал.Через несколько минут она уже спускалась вниз — в новых башмаках, в тёмном платье, с плотно затянутым плащом и молитвенником под мышкой. На ходу заплетала выбившуюся прядь в общую косу. Лицо было ещё сонным, но взгляд — ледяным.Малый зал находился рядом с внутренним двором. Не такой парадный, как большой, но удобнее для дел. Низкий потолок, очаг, длинный стол, два узких окна, лавки у стен. На столе — чернильница, нож, письмо с чужой печатью. У очага стояла Морвен. Рядом — Мойра. Чуть дальше — двое мужчин в чужих плащах, ещё сырых от тумана. На груди у одного — знак соседнего дома. Неброский. Но достаточно явный.Они обернулись на звук её шагов.И один из них позволил себе едва заметную усмешку.Неуважительную.Оценочную.Марта подошла и встала рядом со свекровью.— Миледи, — сухо сказала она.— Марта, — так же сухо ответила Морвен. — Как раз вовремя.Один из людей соседа поклонился ровно настолько, чтобы не быть обвинённым в грубости.— Мы прибыли от лорда Кэмпбелла, миледи. Наш господин выражает почтение и тревогу о здоровье вашего сына.— Какая редкая забота, — сказала Марта раньше, чем Морвен успела ответить.Мужчина перевёл на неё взгляд.— А вы, должно быть, новая леди Маклейн.— Должно быть.— Наш господин… обеспокоен слухами.— Ваш господин может спать спокойно, — сказала Марта. — Слухи ещё не успели передать и половины того, что ему стоит бояться.Мойра рядом шумно втянула воздух.Морвен не шелохнулась.Мужчина улыбнулся чуть шире.— Острый язык.— Полезная вещь в доме, где слишком много вежливой лжи.Он хотел ответить, но в этот момент из коридора послышался звук.Не быстрый.Не ровный.Тяжёлый.Медленный.Шаг.Пауза.Ещё шаг.Все повернули головы.Марта — первой.На пороге стоял Иэн.Бледный.С прямой спиной, насколько позволяли силы.С тростью в руке.И с таким лицом, что у любого нормального человека исчезло бы желание проверять, насколько он живой.Он сделал ещё шаг в зал.Марта успела только почувствовать, как у неё внутри всё сжалось — не от жалости. От яростной гордости.— Передайте вашему господину, — сказал Иэн тихо, но так, что в зале стало слышно только его, — что я ещё вполне способен не только жить, но и запомнить его участие.Чужой посланник медленно выпрямился.Улыбки на его лице больше не было.Морвен не шевелилась. Только пальцы её на спинке кресла сжались чуть сильнее.А Марта стояла рядом и думала только одно:«Вот теперь, дорогие мои, игра пошла по-настоящему».