Глава 8.

Глава 8.

Весна в этих местах не приходила мягко.Она врывалась — ветром, водой, запахом земли, которая наконец оттаяла и начала дышать. Снег уходил не сразу, а клочьями, прячась в тени камней и под стенами, где солнце ещё не доставало. Дороги расползались грязью, тяжёлой, липкой, вязкой. Но воздух становился другим. Не зимним. Не мёртвым.Живым.Прошло почти три недели.Замок Маклейнов изменился.Не стал дворцом — до этого было далеко. Камень всё так же тянул холодом, окна всё так же пропускали ветер, а крыша в одном крыле по-прежнему нуждалась в починке. Но теперь здесь чувствовалась рука.Человеческая.Утро начиналось не с вялого копошения, а с движения. Вода у колодца не застаивалась — её носили, кипятили, разливали. Тряпки больше не валялись под ногами, а висели сушиться у огня. На кухне пахло не прокисшей кашей, а хлебом, мясом и травами. В коридорах не стоял тот тяжёлый, сладковато-гнилой дух, который Марта запомнила в первый день.Теперь здесь пахло жизнью.И работой.Марта стояла во внутреннем дворе, чуть откинув голову назад, чтобы подставить лицо редкому солнцу. На ней было тёмно-синее шерстяное платье — всё такое же простое по крою, но теперь уже подогнанное по фигуре. Поверх — короткий тёплый жилет, подпоясанный ремешком. Волосы убраны в плотную косу, из которой выбивались только несколько упрямых прядей у висков.На ногах — те самые башмаки, что прислала Морвен.Уже разношенные.Уже свои.— Миледи! — крикнул Роб со стороны конюшни. — Сбруя готова!— Иду!Она оттолкнулась от стены и пошла через двор, обходя лужи уже не наугад, а точно зная, где земля держит, а где утянет по щиколотку.Конюшня встретила её запахом тёплого сена, навоза, лошадиного пота и кожи. Запах не неприятный — рабочий. Привычный. Живой.Алан стоял у стойла, затягивая ремень на новой, точнее — заново собранной сбруе. Лошадь, гнедая, с белым пятном на лбу, переступала ногами и фыркала, поводя ушами.— Эта выдержит, — сказал он, увидев Марту. — Не норовистая. Но не дура.— Мне и не нужна дура, — ответила она.Она подошла ближе, провела ладонью по шее лошади. Тёплая кожа под рукой. Живая. Мышцы под ней упругие. Животное повернуло голову, фыркнуло прямо ей в плечо.— Здравствуй, — пробормотала Марта. — Договоримся?— Вы правда поедете сами? — с сомнением спросил Алан.— А ты хотел меня в телеге трясти? После трёх недель беготни по грязи?Он хмыкнул.— Не думал, что вы вообще в седле сидели.— В этой жизни — нет. В прошлой — было. Не лезь с вопросами, на которые не хочешь ответов.Алан кивнул.Марта взялась за луку седла, поставила ногу в стремено и легко, почти без размаха, поднялась. Тело помнило. Не идеально. Но достаточно.Лошадь дёрнула ухом, но не шарахнулась.— Видишь? — сказала Марта. — Мы друг друга поняли.— Пока, — буркнул Алан.— Пока достаточно.Она развернула лошадь к выходу.— Куда вы? — спросил он.— В деревню. Потом на поле. Потом к реке.— Одной?— Нет. С Фионой. И с тем мешком, который ты вчера набивал.— А… — он почесал затылок. — Соль и сушёное мясо?— И немного ума в довесок. Надеюсь, он там есть.Алан усмехнулся.— С вами — появится.Она уже собиралась выехать, когда услышала знакомый голос.— Вы начали ездить без меня?Марта обернулась.У дверей конюшни стоял Иэн.Опирался на трость.Но стоял.Не держась за стену. Не цепляясь за людей. Сам.На нём была тёмная туника, подпоясанная ремнём, и плотный шерстяной плащ, откинутый назад. Волосы чуть отросли за эти недели и теперь ложились мягче, но не скрывали резкости черт. Лицо всё ещё было худее, чем должно, но уже не выглядело лицом умирающего.Скорее — лицом человека, который вернулся и теперь внимательно смотрит, что вокруг него успели испортить.— Я начала ездить вообще, — ответила Марта. — Это уже прогресс.Он медленно подошёл ближе.Каждый шаг ещё давался ему усилием. Это было видно. Но теперь в этом усилии была не беспомощность, а упрямство.— И не позвали меня? — спросил он.— Вы ещё три дня назад не могли дойти до двери без проклятий.— Сегодня могу.— Сегодня вы дошли до конюшни и решили, что покорили мир?Он прищурился.— Вы меня недооцениваете.— Я вас берегу.— Это ещё хуже.Марта внимательно посмотрела на него.На то, как он стоит.На то, как держит трость — уже не как спасение, а как инструмент.На то, как смотрит на лошадь.— Хотите? — спросила она.Он не сразу понял.— Что?— Сесть.Тишина.Алан замер.Даже лошадь, казалось, перестала фыркать.Иэн посмотрел на неё так, будто она предложила ему нечто совершенно безумное.— Вы сейчас серьёзно?— Абсолютно.— Я едва хожу.— Именно. Значит, пора учиться сидеть.Он тихо выдохнул.— Вы издеваетесь.— Нет. Я ускоряю процесс.Она спешилась.Подошла.Встала прямо перед ним.— Слушайте. Я не предлагаю вам сейчас скакать по полям. Я предлагаю вам сесть на лошадь, почувствовать равновесие, нагрузку на спину, работу ног. Это поможет быстрее, чем если вы будете ещё неделю ходить от стены до окна.Он смотрел на неё.Долго.— И если я свалюсь?— Я вас поймаю.— Вы?— Я, Алан и ваша гордость. Втроём справимся.Угол его рта дрогнул.— Вы опасная женщина.— Я это уже слышала.Пауза.И вдруг он сказал:— Хорошо.Алан выругался себе под нос.— Милорд…— Молчи, — спокойно сказал Иэн.Марта уже подставляла ему руку.Он опёрся.Тяжело.Но не всем весом.Это она почувствовала сразу.Он помогал себе.Это было важно.Поднять.Поставить ногу.Перехватить равновесие.Секунда, когда всё могло пойти к чёрту.И вдруг — получилось.Он оказался в седле.Непривычно.Жёстко.Неуверенно.Но — в седле.Лошадь дернулась, но Алан уже держал повод.— Тихо, девочка, — пробормотал он.Марта отступила на шаг.Смотрела.Иэн сидел, чуть напряжённый, плечи слегка подняты, пальцы крепко держат луку седла.Дышит.Живой.— Ну? — спросила она.Он повернул к ней голову.И на секунду в его глазах мелькнуло то, чего она ещё не видела.Не боль.Не усталость.Не ирония.Чистое, почти мальчишеское удивление.— Я… сижу, — сказал он.— Поздравляю. Следующий шаг — не свалиться.Он хрипло рассмеялся.И это был совсем другой смех.Не осторожный.Не через боль.Живой.— Чёрт возьми, Марта… — выдохнул он. — Я сижу.Она скрестила руки на груди.— Я знаю. Я вас туда посадила.Он смотрел на неё.Долго.И в этом взгляде было уже не только уважение.Не только благодарность.Там появилось что-то опаснее.Тёплое.И очень внимательное.— Вы… — начал он.— Не начинайте, — перебила она. — А то сейчас растрогаетесь, свалитесь и испортите мне статистику.Он усмехнулся.Но взгляд не отвёл.— Вы меня не жалеете.— Нет.— Совсем?Она на секунду задумалась.Потом сказала тихо:— Жалею. Но не так, как вы привыкли.Он кивнул.Медленно.Будто понял больше, чем она сказала.— Хорошо, — произнёс он.Пауза.— А теперь спускайтесь, милорд, — добавила Марта. — Пока я не решила, что вы уже готовы ехать в деревню и лечить людей вместо меня.— Вот уж нет, — буркнул он. — Это вы себе оставьте.— Я так и думала.Когда он снова оказался на земле, дыхание у него сбилось сильнее, чем после ходьбы.Но лицо…Лицо было другим.— Завтра повторим, — сказала Марта.— Сегодня повторим.Она подняла бровь.— Вы уверены?— Да.— Хорошо.Она кивнула.И вдруг, почти не задумываясь, добавила:— Тогда вечером. После еды. И без героизма.— Вы убиваете всё удовольствие.— Я сохраняю вам жизнь. Разницу чувствуете?Он усмехнулся.— Уже начинаю.Она развернулась к лошади.— Фиона! — крикнула она.— Я здесь, миледи!Девочка выбежала из-за угла с мешком за плечами, раскрасневшаяся, но довольная.— Поехали.Марта снова села в седло.На этот раз легче.Увереннее.И когда лошадь тронулась, она почувствовала не только холод ветра в лицо, но и то самое странное, острое чувство…Свободы.Сзади остался замок.С его камнем.С его людьми.С его интригами.С его болью.И с ним.Она не обернулась.Но чувствовала.Его взгляд.На своей спине.И это было… не просто.— Миледи? — осторожно спросила Фиона, догоняя.— Что?— А вы… улыбаетесь.Марта фыркнула.— Не придумывай.— Правда.Она ничего не ответила.Только чуть сильнее сжала повод.И поехала быстрее.

Дорога от замка вниз к деревне была не дорогой.Она была испытанием на терпение, обувь и здравый смысл.Грязь тянулась липкими полосами, в которых вязли колёса телег и копыта лошадей. Камни местами выступали из земли, скользкие от воды, словно кто-то нарочно поливал их по ночам. С одной стороны шёл низкий каменный забор, местами заваленный, местами перекошенный. С другой — пологий склон, уже освобождённый от снега, но ещё серый, с редкими пятнами прошлогодней травы.Марта ехала не быстро.Не потому, что боялась.Потому что чувствовала.Каждое движение лошади. Как она ставит ногу. Где скользит. Где держит. Как дышит. Где напряжена.— Вот тут не гони, — пробормотала она себе под нос. — Я тоже жить хочу.Фиона позади держалась чуть не на зубах. Мешок за плечами съезжал, она его поддёргивала, лошадь под ней норовила идти быстрее, чем девочка успевала соображать.— Повод короче! — бросила Марта через плечо.— Я держу!— Ты держишь, как будто это ленточка на празднике! Коротко и с чувством, Фиона!— Да, миледи!Фиона послушно подтянула повод, выровняла спину, и лошадь под ней тут же перестала дёргаться.— Вот, — кивнула Марта. — Уже лучше.Они спустились ниже, и воздух изменился.Запах.Не просто сырости и земли.Дыма.Животных.Навоза.И ещё — людей.Живых.Работающих.Деревня показалась сразу — не из-за домов, а из-за звуков.Голосов.Стучащего дерева.Плачущего ребёнка.Лая собаки.Когда они выехали на первый открытый участок, Марта невольно замедлила ход.Теперь она видела.Не теми обрывками, что в первый раз.А целиком.Дома стояли криво, но не разваливались. Камень внизу, дерево сверху. Крыши — где солома, где дранка, где уже требовалась замена. Между домами — тропы, вытоптанные, но не утрамбованные. Вдоль заборов — кучки дров, кое-где аккуратно сложенные, кое-где наваленные как попало.У одного дома — женщина выбивала ковёр, точнее, грубое шерстяное полотно, и из него поднималась пыль.У другого — мальчишка с красным носом пытался тащить ведро, которое явно было ему не по силам.У колодца — очередь.Женщины.С ведрами.С разговорами.С усталостью на лицах.Но…Теперь они не отворачивались.Не прятали глаза.Смотрели.Прямо.— Миледи, — первой кивнула та самая Бет, что работала в прачечной.— Доброе утро, — ответила Марта.— Доброе, — откликнулись ещё несколько голосов.Фиона рядом выпрямилась.Она это тоже заметила.Тон.Другой.— Ну что, — сказала Марта, спешиваясь. — Посмотрим, что вы тут без меня натворили.— Мы кипятили воду, — сразу отчиталась Бет, будто ученица перед строгой наставницей.— Для детей и для стариков, — добавила другая.— И для роженицы, — вставила третья.Марта кивнула.— Уже лучше.Она прошла к колодцу.Посмотрела.Ведро.Верёвка.Край.— Это кто додумался так оставить? — спросила она, ткнув носком сапога в мокрую, разлохмаченную верёвку.— Всегда так было, — пробормотала одна из женщин.— Значит, теперь будет иначе.Она повернулась к Робу, который как раз подъехал следом с телегой.— Роб.— Да, миледи.— К вечеру мне новую верёвку. Толстую. И обмотку на край колодца. Иначе вы её через неделю перетрёте, и будете потом доставать ведро руками.— Сделаю.— И доску сюда. Чтобы не в грязь ставили.— Сделаю.— И если не сделаешь — я тебе сама покажу, как этой верёвкой пользоваться.Он усмехнулся.— Понял.Марта пошла дальше.Дом.Тот самый.С роженицей.Она не стучала.Просто вошла.Внутри было теплее, чем на улице.Но пахло.Сильно.Потом.Кровью.И тем самым запахом, который она уже знала.Воспаление.Женщина лежала на узкой постели, укрытая шерстяным одеялом. Лицо бледное, губы сухие, волосы прилипли к вискам. Рядом — миска с водой и тряпка.— Как? — спросила Марта.— Лучше, миледи, — выдохнула та. — Воду… кипятили…— Я вижу.Марта подошла.Села рядом.Положила ладонь на лоб.Жар есть.Но меньше.— Боль?— Есть.— Покажи.Женщина замялась.Потом кивнула.Марта проверила.Аккуратно.Без суеты.— Нагноение уменьшается, — сказала она. — Но рано расслабляться.Она обернулась к женщине постарше, стоявшей у стены.— Ты.— Да, миледи.— Воду кипятишь?— Да.— Тряпки вываривала?— Да.— Руки моешь?Та замялась.— Иногда…— Не иногда. Каждый раз.Она встала.— Сегодня вечером я снова приду. Если увижу, что снова начали лениться — сама вас всех на улицу выгоню мыться в луже.Женщина кивнула так быстро, что чуть не уронила чепец.— Поняла, миледи.Когда Марта вышла, воздух показался почти свежим.Она глубоко вдохнула.— Ну? — спросила она Фиону.— Вы… страшная, — честно сказала та.Марта фыркнула.— Полезная. Запоминай слова правильно.— Полезная, — повторила Фиона.Они пошли дальше.К детям.К старикам.К тем, кто кашлял.К тем, кто молчал.К тем, кто уже начал ждать.И с каждым шагом Марта видела больше.Не только болезни.Потенциал.Огород за одним домом — зарос, но земля хорошая.Сарай — крыша течёт, но стены крепкие.Руки у людей — сильные.Глаза — не пустые.— Мы вытянем, — пробормотала она.— Что? — не поняла Фиона.— Всё.Фиона посмотрела на неё.И вдруг кивнула.Серьёзно.Как взрослый человек.— Да.К полудню солнце поднялось выше.Грязь стала мягче.Воздух — теплее.И Марта впервые за долгое время почувствовала не только усталость.Азарт.Она остановилась у края деревни.Там, где начиналось поле.Серое.Влажное.Но уже живое.— Здесь будем сажать, — сказала она.— Что? — спросил Роб.— Всё, что вы не сажали нормально последние годы.Он усмехнулся.— Это много.— Значит, будем работать.Она обернулась к людям, которые уже собрались рядом.Смотрели.Ждали.— Слушайте, — сказала она. — Я не обещаю чудес. Я обещаю работу. Если будете делать — будет еда. Если будете лениться — будете есть то же, что ели раньше.Тишина.Потом кто-то сказал:— Будем делать.И это было не громко.Но достаточно.Марта кивнула.— Хорошо.Она повернула лошадь.— Едем.— Куда? — спросила Фиона.— К реке.— Зачем?Марта улыбнулась.Криво.— Посмотрим, что у нас есть.— Рыба?— И не только.Они поехали.И ветер бил в лицо уже не как враг.А как напоминание.Что всё только начинается.

Река оказалась шире, чем Марта думала из окон замка.Сверху, с высоты стены, она казалась просто тёмной полосой, тяжёлой и хмурой. Здесь же, у самого берега, она была живой — холодной, глубокой, с быстрыми переливами у камней и более медленным, почти ленивым течением посередине. Вода несла с собой ветки, клочья прошлогодней травы и ту особенную весеннюю мутность, в которой уже чувствовалась сила, но ещё не было летней полноты. У берега пахло мокрым камнем, тиной, рыбой и сырой землёй. Кусты ивы стояли голые, только-только набухшие почки делали ветви чуть темнее. Между корней лежали прошлогодние листья, слежавшиеся в бурое месиво.— Вот, — сказала Марта, спешиваясь. — Наконец-то хоть кто-то тут выглядит полезно без моих указаний.Роб фыркнул, спрыгивая следом.— Река вас не слышит, миледи.— И слава богу. Если ещё и она начнёт обижаться, я точно уеду в монастырь и запрусь там от человечества.Фиона едва не засмеялась, но успела спрятать лицо за плечом. Марта это заметила, но не стала комментировать. Девочка в последние недели вообще начала оживать на глазах. Походка стала не такой суетливой, голос — не таким дрожащим, взгляд — внимательнее. Даже платье на ней сидело уже иначе: не как на забитой служанке, а как на девочке, которой дали задачи и право существовать.На берегу, чуть ниже по течению, стояли двое мужчин. Один распутывал сеть, другой сидел на корточках у плетёной корзины, выбирая из неё мелкую рыбу. Оба подняли головы, когда увидели людей из замка.Старший встал сразу.Высокий, сухой, с редкой светлой бородой, в потёртой шерстяной тунике, подпоясанной ремнём. На плечах — старый плащ, пропахший водой и дымом. Лицо обветренное, глаза щурятся от привычки смотреть вдаль и против солнца.— Миледи, — сказал он, кланяясь неловко, будто не знал, надо ли падать ниже или достаточно этого.— Как тебя зовут?— Донал, миледи.— А это?— Племянник мой. Эван.Мальчишка лет шестнадцати поднялся чуть медленнее. Тощий, длиннорукий, с веснушками по носу и такими красными ушами, будто его всю жизнь держали на ветру. Руки у него были мокрые, пахнущие рыбой.Марта подошла ближе к корзине, присела и стала рассматривать улов.Плотва. Несколько мелких форелей. Пара уже неплохих серебристых рыб, похожих на молодого лосося. У одной жабры яркие, чистые. У другой уже начали мутнеть глаза.— Почему эта ещё здесь? — спросила она, подняв последнюю за хвост.Донал растерянно моргнул.— Так… ещё ж с утра, миледи.— И что?Он ничего не ответил.Марта повернулась к Робу.— Видишь?— Вижу.— Вот это и есть наша беда. У них рыба в руках, а до головы не доходит, что с ней делать быстро.Эван вдруг вскинулся:— Мы солим, миледи.— Поздно солите, — ответила Марта. — Когда уже запах пошёл, соль вас не спасает, она только портит рыбу культурно.Мальчишка покраснел так, что веснушки стали ещё ярче.— Так всегда делали…— Ещё одно «всегда», и я начну биться о камни лбом.Она встала, осмотрелась.У берега валялись старые колья, обрывки сети, обтёсанная доска и две перевёрнутые лодки — одна почти целая, другая с явной трещиной по борту. Чуть дальше стоял навес, под которым сушились снасти, но сушились плохо: слишком низко, слишком близко к сырой земле.— Донал, где вы чистите рыбу?— Тут же, миледи.— И потроха куда?Он ткнул вниз по течению.— Туда, где сносит.Марта закрыла глаза на секунду.— Господи, дай мне сил. Или вино. Лучше и то и другое.Роб закашлялся, пряча смех.— Ладно, — сказала Марта. — Слушайте оба. С этого дня рыбу не держать в корзине просто так. Поймали — либо сразу чистить, либо в холодную воду, но чистую. Потроха не под ноги и не вон туда у берега, где потом сами же сеть ставите, а дальше. И не в кучу. Поняли?— Да, миледи, — ответил Донал.— Сеть после ловли не бросать так. Развесить выше. Сухо. Иначе сгниёт.— Да, миледи.— И где у вас место для копчения?Оба переглянулись.Эван ткнул пальцем в сторону деревни.— За домами. Старый сарай. Но там давно…— Отлично. Туда и поедем.Они пошли вдоль берега. Марта вела лошадь под уздцы, чтобы не ломать ей ноги о камни. Ветер с воды бил в лицо, плащ трепало, подол платья цеплялся за жёсткую прошлогоднюю траву. Но она шла и смотрела.Слева тянулся берег — местами каменистый, местами мягкий, где вода уже подмывала землю. Выше росли кусты и несколько низких деревьев. За ними открывались полосы поля. Не лучшие, конечно. Но вполне рабочие. Если привести в ум. Если прокопать канавы. Если перестать делать всё абы как.— Тут можно поставить ещё сушильню, — сказала она скорее себе, чем другим.— Где, миледи? — сразу спросил Роб.Она указала на небольшой приподнятый участок, закрытый от прямого ветра двумя старыми ивами.— Здесь. Если сделать пол выше земли, навес и нормальную тягу. Не сейчас. Позже. Но запомни место.— Запомнил.— И мне нужен человек, который умеет не только молотком махать, но и думать, где что не сгниёт через месяц.— Это уже сложнее, — буркнул Роб.— Да неужели.Старый сарай для копчения оказался почти тем, что она ожидала: кривое строение из почерневших досок и глины, с низкой крышей, провисшей с одного края. Внутри пахло старым дымом, плесенью, мышами и тем затхлым, застоявшимся духом, который появляется там, где хорошая идея умерла от лени. На крюках ещё висели старые железные прутья. В углу — куча золы. Под ногами — влажная земля.Марта постояла в дверях, потом медленно вошла.— Вот это, — сказала она, оглядывая тёмное нутро, — ещё можно поднять.— Правда? — неуверенно спросил Донал.— Правда. Если вынести отсюда мусор, просушить, поднять пол и не коптить на сырой трухе.Она обернулась к нему.— Вы ведь лосось ловите не только для себя?— Если идёт хорошо — часть в замок, часть меняем, часть солим.— Меняете на что?— На соль. Ткань. Железо иногда.— Угу.Она прошлась по сараю, трогая доски. Где-то дерево ещё держалось, где-то пальцы проваливались в труху. Крыша была плоха, но не безнадёжна. Если починить сейчас, к лету можно уже пустить дело.— Роб, мне нужны люди и дерево. Немного, но хорошее. И глина.— Найду.— И Алану скажи, пусть посмотрит, можно ли из старых ящиков сделать настил. В земле тут всё гнить будет.— Передам.— А ты, — она ткнула пальцем в Эвана, — будешь смотреть и запоминать. Если руки не из задницы, через месяц будешь тут хозяином.Мальчишка замер.— Я?..— А что, Донал вечно жить собрался?Старик фыркнул, а Эван вспыхнул, но в глазах у него уже загорелось.— Буду, миледи.— Посмотрим.Когда они вышли, солнце уже стояло выше. Весеннее, ещё не греющее как следует, но живое. На воде появились короткие белые блики. Вдали, за полями, в сероватой дымке темнела граница леса. Ни мистики, ни красоты для открытки. Просто земля. Жёсткая. Честная. Рабочая.На обратном пути Марта велела заехать ещё к саду и пасеке. Ей хотелось увидеть, что изменилось за эти недели не только в людях, но и в местах. Сад встретил её запахом мокрой коры, земли и старой листвы. Яблони стояли ещё голые, но на ветвях уже начали набухать почки. Под деревьями землю очистили от части мусора. Кто-то явно сгребал старую траву и ветки. У забора лежала куча хвороста. В одном углу Мэри с ещё двумя девчонками выдирали крапиву и прошлогодний репей.— Так, — сказала Марта, спешившись. — И кто вам велел копать без меня?Мэри выпрямилась, вся в земле, с прилипшей к виску рыжей прядью.— Мы не копаем, миледи. Только чистим. Как вы говорили.— Хорошо.Марта осмотрела землю. Под листьями она была чёрная, жирная, ещё сырая, но богатая.— Здесь будут травы, — сказала она, больше себе. — Лекарственные. И немного пряных. Если вы опять не решите, что крапива красивее.— Не решим, миледи, — торопливо сказала одна из девчонок.— Вот и молодцы.Пасека выглядела хуже. Но уже не как кладбище окончательно забытого дела. Донал, как оказалось, успел прислать сюда двух мальчишек. Они очистили часть места, выровняли землю, составили старые колоды в один ряд. Одна была почти целой.Марта подошла, сняла крышку, наклонилась и вдохнула.Старый воск. Дерево. Пустота.И память — о деде, о тёплом дымаре, о тяжёлом августовском воздухе, в котором гудит живая пасека.Она осторожно поставила крышку обратно.— Будет, — сказала она тихо.— Что, миледи? — не поняла Фиона.— Мёд будет. Воск будет. Работа будет. Всё будет, если не сдохнем раньше времени от людской дури.Фиона уже не вздрагивала на такие фразы. Только серьёзно кивала.К замку они вернулись после полудня. Во дворе пахло обедом, дымом, конским потом и мокрой древесиной. Мойры не было видно, и это само по себе настораживало. Когда эта женщина исчезала с горизонта, это значило не покой, а подготовку.Марта оставила лошадь Алану и сразу пошла к Иэну.Его комната изменилась ещё сильнее.За три недели она перестала быть местом умирания и стала комнатой больного, который идёт на поправку. Разница огромная. У окна теперь стоял тяжёлый столик, куда удобно было ставить миски, бумаги и воду. Подоконник вымыли. На сундуке лежали сложенные чистые рубахи. На стуле — тёплый плащ. Возле очага сушились полосы ткани для повязок. В воздухе пахло древесным дымом, мылом, льном и чем-то травяным — шалфеем, кажется. И только если подойти совсем близко к кровати, можно было уловить слабый больничный оттенок — мёд, чистая рана, горячая кожа.Иэн сидел не в кресле, а у стола.На настоящем деревянном стуле с подлокотниками, который под него переделали, положив подушки и подставив скамью под ногу. Перед ним лежали две развернутые бумаги, нож и кусок воска. Он поднял голову, как только она вошла, и на секунду Марта просто остановилась.Потому что это был уже не мужчина, которого она вытаскивала из вони.Это был хозяин.Пока ещё не в полной силе. Пока ещё худой. Пока ещё с тенью боли в лице и осторожностью в каждом движении. Но уже хозяин.— Ну? — спросил он.— «Ну» что?— Вы смотрите на меня так, будто либо гордитесь, либо сейчас будете ругать за неправильную посадку.— И то, и другое возможно, — сказала Марта, снимая перчатки. — Что это?Она кивнула на бумаги.— Счета. Старые. И письма. Я решил вспомнить, что у меня есть не только нога, но и земли.— Очень вовремя.Она подошла ближе и встала рядом.От него пахло чистой шерстью, мужчиной, который недавно брился, тёплым деревом от стула и чуть-чуть потом — не болезненным, а живым. Волосы у виска чуть закрутились от влажности. Тёмная туника сидела на нём уже лучше, чем две недели назад: спина выпрямилась, плечи налились хоть и не полностью, но ощутимо.— И что вы выяснили? — спросила Марта, склоняясь над бумагами.— Что меня грабили не крупно, а лениво, — сухо сказал он. — То там недосчитались зерна, то тут соли, то мясо ушло «на зимовку», но до весны не дожило.— Прекрасно. Это я уже чувствовала носом.— Ещё выяснил, что сосед стал удивительно часто интересоваться ценой леса и бродов.— А это уже хуже.Он поднял на неё глаза.— Я знаю.Она не сразу отстранилась. Стояла слишком близко, опираясь пальцами о край стола, и только потом заметила, что Иэн смотрит не на бумаги. На неё. На её рот, на выбившуюся из косы тёмную прядь, на щёку, к которой прилипла пыль от дороги.Марта выпрямилась.— Ела? — спросил он вдруг.— Что?— Вы ела?Она усмехнулась.— Это теперь ваша месть? Спрашивать меня моими же словами?— Может быть. Так ели или нет?— Кусок хлеба по пути.— Плохо.— Не начинайте.— Я и не начинал. Я просто передам Агнес, что если она ещё раз отпустит вас на полдня без нормальной еды, я спущусь на кухню лично и устрою всем праздник.— Вот это уже мне нравится, — заметила Марта. — Шантаж через авторитет. Растёте.Он усмехнулся.— Сядьте, — сказал он. — Здесь. И расскажите.— О чём?— Обо всём. Вы были у реки, у пасеки, в деревне. Я хочу знать.Она посмотрела на стул напротив. Потом на него.Потом всё-таки села.И начала говорить.О рыбаках. О старом коптильном сарае. О том, как Эван краснел, когда ему предложили стать там хозяином. О том, как Бет уже кипятит воду без напоминаний. О саде. О земле под травы. О том, что пасеку можно поднять, но не сразу. О том, что у Донала слишком много упрямства и слишком мало привычки думать на два дня вперёд.Иэн слушал молча.Иногда задавал один-два коротких вопроса. Иногда усмехался. Иногда мрачнел.Когда она дошла до истории с колодцем, он сказал:— Верёвку надо было менять ещё осенью.— Да. Но никто не хотел.— Никто не думал.— Именно.Она говорила, а он смотрел так, будто впитывал не только слова, но и саму её манеру — этот сухой, злой, живой способ раскладывать мир на части и тут же собирать обратно в порядок.— Вы не устаёте? — спросил он тихо, когда она замолчала.Марта откинулась на спинку стула.— Постоянно.— Тогда почему не останавливаетесь?Она посмотрела на него.Потому что ответ был очевидный. И в то же время такой, который нельзя было произносить слишком легко.— Потому что если я остановлюсь, все снова начнут жить как жили, — сказала она. — А я уже не могу на это смотреть.Он медленно кивнул.Потом очень спокойно сказал:— Я тоже.Вот это было важнее всего.Не флирт. Не взгляд. Не то, как он сегодня стоял у конюшни.Вот это.«Я тоже».Они замолчали.В комнате было тихо. За окном во дворе кто-то звал мальчишку. У очага потрескивал огонь. От шерстяного рукава её платья пахло дорогой, лошадью и холодным ветром. А от него — тёплой кожей и чистой тканью.И всё это вместе вдруг стало слишком… домашним.Слишком настоящим.Чтобы разрядить воздух, Марта встала.— Ладно. Теперь неприятное.— Что ещё? — спросил он с подозрением.— После еды вы снова встаёте.— Я подозревал.— И потом немного бумаг. Но не до ночи. Глаза у вас ещё слишком быстро устают.— А если я не хочу ложиться днём?— Тогда будете лежать вечером с больной спиной и дурным нравом.— У меня и без того дурной нрав.— Не спорю. Но сейчас он хотя бы полезен.Иэн вдруг задержал её руку, когда она потянулась за бумагами.Не сильно.Просто пальцами за край кисти.Марта замерла.— Что? — спросила она тише, чем собиралась.Он смотрел на неё снизу вверх — и это уже давно перестало делать его слабее. Наоборот. Во взгляде было столько спокойного мужского внимания, что у Марты на секунду пересохло во рту.— Когда вы говорите о том, что поднимете здесь всё… — сказал он. — Вы правда верите, что получится?— Да.— Даже со мной?Она нахмурилась.— А вы у нас кто, простите? Засуха? Падёж скота? Божья кара?Угол его рта дёрнулся.— Я серьёзно.— И я серьёзно. Со мной, с вами, без вас, с вашей матерью, против вашей матери — неважно. Получится. Вопрос только, сколько крови мне выпьют по дороге.— Моя мать уже начала?— Ваша мать прислала мне хорошие башмаки. Значит, пока она решила пить чужую кровь через наблюдение.Он усмехнулся.— Это почти признание.— Нет. Это практичность. Она не хочет, чтобы я слегла раньше, чем принесу ей результат.— А если результат окажется не тем, которого она ждёт?Марта чуть наклонилась к нему.— Тогда ей придётся привыкать к неожиданностям. Как и всем остальным.Он не отпустил её руку.Не сразу.И только когда в дверь постучали, медленно убрал пальцы.— Войдите, — сказал он, не отводя от Марты взгляда.Это была Морвен.Как всегда, собранная, сухая, без единой лишней складки на лице. На ней было тёмное платье с высоким воротом и тонкая золотая цепь у шеи. Она вошла, остановилась у стола и сразу заметила всё. Близость. Пауза. То, как они отодвинулись друг от друга на ту самую долю шага, которую умная женщина не пропустит.Но если Морвен что и подумала, то никак не показала.— Сын, — сказала она.— Мать.— Я получила письмо от Кэмпбелла.— Ещё одно?— Да. На этот раз более… вежливое.Иэн усмехнулся.— Значит, мой выход в малый зал был оценён.— Более чем.Морвен положила на стол свёрнутый пергамент.Марта не села обратно. Стояла рядом, чуть в стороне, и чувствовала, как меняется воздух.Опять дела.Опять власть.Опять игра.— Он предлагает прислать мастера для моста у брода, — сказала Морвен. — За свой счёт.Марта вскинула брови.— Как щедро.— Именно, — сухо сказала свекровь. — Слишком щедро.— Он хочет контроль, — сразу сказал Иэн.— Да.— И видимость доброй воли.— Да.Марта слушала и видела, как они оба похожи.Лицами — не очень. А вот умом, сухостью, привычкой резать лишнее из разговора — слишком.— Не брать, — сказала она.Они оба повернули головы к ней.— Почему? — спросила Морвен.— Потому что мост — это не доски. Это право ездить, возить и считать своим. Если он «починит» мост, через месяц будет говорить, что без него вы бы и дорогу не удержали. А ещё через два начнёт ставить людей рядом с бродом якобы для охраны.Тишина.Иэн медленно кивнул.Морвен — нет. Она просто смотрела.Потом спросила:— И что вы предлагаете?Марта ответила не сразу.Потому что это было уже не про воду и кашу.Это было про деньги.Про силу.Про демонстрацию.— Починить самим, — сказала она. — Пусть хуже. Пусть не сразу идеально. Но самим.— На что? — спокойно спросила Морвен.Вот. Наконец. Настоящий вопрос.Марта подошла к окну, посмотрела вниз на двор. Потом повернулась обратно.— Рыба. Сушёная и копчёная. Мясо. Не только солонина — вырезка тонкими полосами, с солью и дымом. Свечи из воска, когда поднимем пасеку. Травы. Если найдём толкового торговца — специи и краски. Женщины могут прясть и красить шерсть. Не завтра. Но скоро. И… — она чуть усмехнулась, — вам нужен рынок. Не в смысле площади. В смысле головы.Морвен медленно села.Впервые за всё время этого разговора.— Вы говорите так, словно уже давно управляли домом и землями.Марта посмотрела на неё прямо.— Я говорю так, словно видела, как дом и люди гниют от безрукости. Этого достаточно.Морвен не отводила глаз.И вдруг сказала:— Завтра поедете со мной.— Куда?— На дальний склад у старой дороги. Я хочу посмотреть, что вы увидите там.Марта кивнула.— Хорошо.— И возьмёте сына.Вот это уже было интересно.Иэн медленно поднял голову.— Мать.— Ты едешь. В телеге, если понадобится. Но ты должен видеть. И тебя должны видеть.Он хотел возразить. Марта это поняла по лицу.Но не успел.— Поедете, — сказала она спокойно.Он перевёл взгляд на неё.— Вы тоже?— Конечно. Мне слишком любопытно, как вы будете изображать грозного лэрда, если телегу качнёт на кочке.Он тихо хмыкнул.Морвен поднялась.— Тогда завтра на рассвете.И вышла.Когда дверь за ней закрылась, Иэн посмотрел на Марту так, будто видел её впервые за сегодняшний день.— Вы довольны? — спросил он.— Очень.— Потому что едете смотреть склад?— Потому что ваша мать только что впервые включила меня в дела не как полезную бабу у вашей постели. А вас — обратно в роль хозяина.Он замолчал.Потом сказал:— Значит, вы получили, чего хотели.Марта подошла к нему совсем близко.— Нет, милорд. Я только начала получать.Он поднял руку.Медленно.Очень медленно.И убрал у неё с плеча сухую соломинку, прилипшую то ли от конюшни, то ли от дороги.Пальцы скользнули по ткани плаща. Совсем слегка задели шею.У Марты на секунду сбилось дыхание.Он это увидел.И тоже замер.Тишина в комнате стала плотной.Тёплой.Опасной.— Что? — спросила она почти шёпотом.— Ничего, — ответил он так же тихо. — Просто вы пахнете ветром. И лошадью. И дымом.— Очень романтично, — сухо сказала Марта, хотя голос у неё предательски стал ниже. — Мечта любой женщины.— А вы не любая.Она посмотрела ему в глаза.И поняла сразу две вещи.Первая — он уже не шутит наполовину. Он говорит серьёзно.Вторая — если она сейчас не отступит, воздух в комнате изменится окончательно.Марта отступила первой.На шаг.И заговорила нарочно деловым тоном:— Доедайте. Потом встанете ещё раз. А вечером я посмотрю ваши бумаги.Иэн усмехнулся так, будто понял всё, что она не сказала.— Как прикажете, миледи.— Именно.Но уходя, она всё равно чувствовала его взгляд между лопаток.И не могла решить, что опаснее — соседний лорд за бродом или этот мужчина в собственной комнате, который наконец-то начал возвращаться к жизни и, похоже, уже заметил, что рядом с ним не только умелые руки, но и женщина.